Иначе никак

      Джинн не стесняется своих шрамов. Она — закаленный боец, который мастерски обращается с мечом. Для нее каждый шрам — напоминание о битве за свободу Мондштадта, которую она выиграла, чтобы сделать жизнь простых граждан немного лучше. Порой, замечая их в зеркале, она робко трогает их кончиками пальцев — не позволяет себе расслабиться, выдохнуть и опустить меч. Непозволительно.       Другое дело, когда их касается Мастер Дилюк. Его касания — обжигающие, как и его элемент. Порой кажется, что еще немного, и на теле останутся лишь ожоги. В его руках хочется плавиться. Подставляться под руки и губы, приникнуть всем телом и забыться, словно в приятном сне.       Сам же Дилюк восхищается ее шрамами. Он любит пересчитывать их, как родинки, целовать и ласкать взглядом. А о своих предпочитает молчать. Его тело всегда спрятано под слоями одежды, через которые невозможно прорваться. В его шрамах лишь боль и все тяготы жизни, лишь куча предательств, пустых слов и обещаний, которые он ненавидит.       Но сегодня все иначе, не по его сценарию. Сегодня он слишком обнажен, хотя дело тут вовсе и не в одежде. Да, он все еще одет, почти полностью, но под взглядом Джинн чувствует себя голым. Где-то внизу, в самой таверне, все еще возится Чарльз, прибирая посуду и подготавливая все к завтрашнему открытию. А за закрытыми дверями личной комнаты Дилюка, почти под крышей, царит тишина.       Джинн стягивает с него галстук и мягко целует шею. Сегодня она дорвалась до запретного, сегодня ей можно все. Доверие, что строилось ими долгие месяцы после ссоры, сегодня выйдет на новый уровень или сломается вовсе. Чувствовать себя ведомым ему не нравится, но он мужественно держит себя в руках, позволяя.       Дилюк вздыхает тяжело, закрывает глаза и путает пальцами волосы девушки, совсем немного надавливая на затылок. Он тянется к ней, как мотылёк летит на яркий свет, и с удовольствием целует сладкие губы. Сначала лишь мягко и невесомо, но с каждой секундой все агрессивнее. Джинн даже кажется, что его язык везде — она тихо ахает в его губы и осторожно расстегивает рубашку, пока мужчина чересчур отвлечен. Нет, она не пытается отобрать инициативу, отвечает на поцелуй и поддерживает игру, распаляя, затягивая, соблазняя. Секс у них не впервые, но впервые они оба не заняты никакими делами и могут позволить себе чуть больше.       Его грубая от меча рука скользит ниже, полностью накрывает щеку девушки, к которой она с удовольствием льнет ещё ближе и целует, куда может дотянуться. В её взгляде — море любви, которой она готова делиться. Тонкие девичьи пальцы наконец-то справляются с последней пуговицей на рубашке — Дилюк вздрагивает и отводит взгляд, большим пальцем очерчивает её губы. Джинн опускает взгляд на обнаженную грудь и тихо ахает, робко касается длинной полосы шрама.       — У тебя руки холодные, — хрипло отзывается мужчина. Он напряжен до предела, прячет лицо под длинной чёлкой и держит глаза закрытыми, чтобы не увидеть разочарования в глазах Джинн. Но раз уж мужчина решился, то должен идти до конца, ведь невозможно вечно прятаться и убегать.       — Извини, — Магистр все понимает и быстро отдергивает руку. Переживает, пожалуй, даже больше, чем сам Дилюк. Боится разрушить все то, что они долго строили. Дорожит слишком. — Давай не будем, если…       Договорить Джинн не успевает — он понимает без слов, тяжело вздыхает, решаясь, и накрывает её руку своей, прижимая к груди и медленно ведя вниз по самому яркому шраму. Ещё более зелёного света придумать нельзя, Джинн понимает, не маленькая.       — Не бойся, не рассыплюсь, — смеётся Дилюк, отпуская её руку и снимая с себя рубашку. Теперь каждый его шрам на виду, перед её взглядом. Мужчина чувствует его почти физически и пытается заглянуть в голубые глаза, чтобы убедиться, что не может никому нравиться, но вместо отвращения видит лишь сочувствие и чуть восхищения. Она что, не считает его тело уродливым? Неуверенность медленно отступает.       — Как я могу чего-то бояться? — Джинн пожимает плечами. Она с интересом рассматривает его грудь, касается пальцами и очерчивает каждый след, чувствуя всю эту боль. Какой же Дилюк сильный. Здесь целая россыпь старых ран — длинные полосы от мечей, маленькие точки стрел и ожоги катализаторов. Сколько битв было пройдено и сколько ещё предстоит? Девушка вздыхает, наклоняется ниже и осторожно целует след на предплечье. Ей интересна история каждого, но сейчас время не для разговоров — она обязательно спросит когда-то потом, позже, найдёт подходящий момент.       — Все люди чего-то боятся, — он отзывается тихо, отводит взгляд и мягко оглаживает её бока. Невероятная. Волшебная. Любимая. Только вот Дилюк никогда не скажет это вслух — совсем не в его стиле. Он хмыкает своим мыслям и забирается кончиками пальцев под ремень её брюк. Едва касается нежной кожи, целует Джинн в щеку и плавится под её поцелуями.       Они такие разные, неповторимые, яркие, но так прекрасно дополняют друг друга, понимают без слов, чувствуют каждой клеточкой тела. Их связь прочнее и надёжнее всего, что существует в этом мире. Им хорошо вместе, и никто из них не готов оставить другого. Крепкое плечо рядом ещё никому не сделало хуже, верно?       Каждое прикосновение пропитано нежностью. Каждый вздох разделён на двоих. Каждый стон тихий и интимный. Вечер — для них двоих.       Дилюк рычит, стоит девичьим пальцам коснуться живота, и крепче сжимает её талию. Глубокий и яркий шрам, переходящий на бедро, отдаёт фантомной болью от лёгкого касания — он жмурится, стараясь отогнать наваждение. Все раны давно зажили, они не могут болеть, не могут кровоточить, но мужчине все равно противно от самого себя.       — Тише, тише, — Джинн успокаивает, перемещает руку на его плечо, и совсем мягко целует глубокую морщинку на лбу. — Это я, видишь?       Он видит. Видит и верит. Чувствует всю ту нежность и любовь, которой щедро делится Магистр. Он доверяет ей. Доверяет. Она жмется ближе, обнимает крепче, целует мягче. Старается успокоить. И Дилюк поддаётся — расправляет плечи и смотрит увереннее.       — Вижу, — впервые за вечер он улыбается и сам тянется к ней. Пуговицу за пуговицей расстегивает её блузку и шаг за шагом тянет ближе к кровати.       Дилюк наконец стягивает ее блузку и чересчур бережно целует ключицы — боится оставить яркие пятна засосов на нежной коже. Джинн же отклоняет голову, подставляясь под все его прикосновения, льнет к крепким рукам и горячим губам, осторожно опускаясь на идеально заправленную кровать. Надолго ли? Девушка усмехается своим мыслям, обхватывает его ногами за талию и тянет ближе, вынуждая мужчину практически лечь сверху. Кажется, что каждый сантиметр между их телами сейчас лишний.       Джинн ворошит его волосы, Дилюк покрывает поцелуями ее шею и грудь. Страсть между этими двумя прошла давно, теперь осталась лишь щемящая душу нежность и доверие. Движения — ленивые и неторопливые, приятные, мягкие. У обоих кружится голова. Девушка ерзает под тяжелым мужским телом, помогает стянуть остатки одежды и уже тянется к его брюкам.       — Можно? — мнется в нерешительности в последний момент, оглаживает крепкие бедра. Она понимает, что сегодня Дилюк обнажается не только физически — сегодня он доверяет ей свою душу и себя самого, показывает шрамы, а значит и всю свою боль. Джинн обещает себе никогда не предать этого доверия.       — Можно, — Дилюк кивает, снова перехватывая ее ладонь и помогая расстегнуть ремень. Если в самом начале этой затеи он переживал, боялся показаться Магистру отвратительным, то сейчас он уверен как никогда. Пусть рассмотрит каждую полосу шрама, пусть узнает его историю, пусть даже станцует на его костях — Дилюк доверяет, впервые за долгие годы. Он уверен, что она не отвернется, не предаст, не рассмеется в лицо — эти мысли греют душу не хуже камина холодной зимой.       — Спасибо, — Джинн едва шепчет, уже увереннее расстегивая его брюки и снова обнимая ногами, притягивая к себе.       И он поддается. Наклоняется ниже, лижет едва заметную полоску шрама на ее плече, а после совсем мягко целует в губы. В этом поцелуе вся его любовь, нежность и благодарность. Все то, что он не может сказать словами, что не может показать взглядом или действием. Джинн плавится, понимает и подается бедрами ближе, цепляется за плечи мужчины, чувствуя, что он возбужден.       Магистр шумно сглатывает, заглядывает в его глаза, разрывая поцелуй, и осторожно целует шрам на его груди — запретную ранее зону. И Дилюка разрывает на части от ощущений: одновременно хочется оттолкнуть и почувствовать еще больше. Он выбирает второе.       Мужчина снова ведет руками по ее телу, целует шею и грудь, прижимается ближе и скорее инстинктивно двигает бедрами. Джинн же крепче обхватывает его ногами и шумно вздыхает, самыми кончиками пальцев ведя по плечу, ласкает тыльную сторону шеи и доверчиво смотрит в глаза, проникает в самую душу.       — Ты невероятная, знаешь? — он выдыхает тихо и наконец-то плавно входит, зацеловывая каждый доступный миллиметр ее тела. Джинн тихо стонет, кажется, впервые за вечер, и лишь шире разводит ноги, снова затягивая его в тягуче-медленный поцелуй.       — Двигайся, — она шипит в его губы, чуть вскидывая бедра, и осторожно кусает, сразу же осторожно проходясь по губам в извинение. Дилюк подчиняется: двигается так же плавно и осторожно, отвечает укусом на укус и довольно выдыхает ей в губы.       Ночь — бесконечная, чересчур интимная и только для них двоих. Она пропитана нежностью, доверием, поддержкой и заботой. Она состоит из мягких касаний, сладких поцелуев и осторожных движений. Именно такими ночами хочется любить и быть любимым. Именно такими ночами приходит осознание, что все на своих местах.       А шрамы? Шрамы они обсудят позднее, рассмотрят и поцелуют каждый. Главное, что они вместе. Они есть друг у друга.