Иначе никак

      Ссоры Дилюк всегда переваривает долго. Закрывается в свою скорлупу, натягивает самое мрачное выражение лица, обиженно дуется, словно маленький мальчик. Извинения — это не про него. Он взрослый мужчина, он король без короны, владелец огромного бизнеса. Разве он может быть в чем-то не прав? Обида гложет его изнутри, просверливает мозг маленькими противными жалами, разные мысли проносятся вихрем сквозь это решето. Он за ними не успевает: где-то на подкорке сознания понимает, что был не прав, что повел себя импульсивно и грубо. Но признаться в этом самому себе не значит признаться другому.       Рядом с Джинн его ломает практически пополам. Мысли вертятся, гордость давит на плечи невыносимым грузом, а сердце и вовсе в голос кричит о неправоте. Джинн защищать надо, любить и заботиться: остатки души Дилюка требуют только этого. Он мечется по винокурне, словно птица в дорогой клетке, в которую он загнал себя сам. Эмоции рвутся наружу, куда-то за грань, и когда это доходит до своего апогея — хватает пальто и мчится прямо под холодный осенний дождь. Когда дело касается Джинн, Дилюк готов поступиться любыми своими принципами, наступить на горло даже собственной гордости. Обижать Джинн не может никто, он сам не является исключением.       До Мондштадта мужчина добирается быстро, немного мнется под дверью её маленькой квартирки, раз за разом прокручивает в голове слова извинения. В горле — ком, голос не хочет слушаться. Когда он уже заносит руку над тонкой деревянной дверью, чтобы постучать и известить девушку о своём приходе, она появляется на пороге сама. Чуть растрепанная и без привычного строгого костюма Магистра. Мягкая и домашняя, невольно улыбается и отходит на шаг назад, позволяя войти.       — Зелёного чая нет, остался только чёрный, — она бросает из-за спины, когда они вместе оказываются в маленькой кухне. В чайнике медленно закипает вода, пока Джинн возится с кружками и заваркой, достаёт на стол сладости. Среди них его любимые конфеты — сердце пропускает удар.       Кипяток льётся в чашки, чашки звонко стучат о столешницу, маленькие серебряные ложечки оказываются под самым носом. Дилюк, честно признаться, удивлён. Удивлён её поведением и тёплым приёмом, хоть и в полнейшей тишине. Он был готов к скандалу, к пощёчине — ко всему, что угодно, но только не к доброте.       — На самом деле я… — говорить начинает до непривычного неуверенно, тихо, печально. Перемешивает сахар в чашке и боится отвести от неё взгляд. Маленькая квартирка давит на подсознание, мыслей теперь лишь больше.       — То, что ты пришёл сюда — уже хороший знак, — Джинн улыбается робко, подталкивает ближе к нему несколько конфет, сама усаживается с чашкой на подоконник.       — Но, — Дилюк пытается возразить, но слова не хотят вылезать из той кучи мыслей, что сейчас у него в голове.       — Я не в обиде, — девушка спрыгивает с подоконника и подходит ближе, почти касается своими ногами его коленей. Дилюк боится даже дышать. Все его существо вопит лишь одно: она слишком хороша для него! — Это все ведь не случается просто так. От себя уже не спрячешься никуда.       — Это счастье или наша с тобой беда? — мужчина робко обнимает её за талию, подтягивая ближе к себе, словно она — хрупкий цветок. Джинн вздыхает и сама садится к нему на колени, едва краснея от смущения, обнимает за шею.       — Я соскучилась, — выдыхает робко, отводит взгляд, но жмется лишь ближе.       — Прости меня, — Дилюк рассматривает её, словно впервые, и совсем бережно и целомудренно целует в тонкое плечико, позже прижимаясь к нему лбом, боясь потерять.       — И ты меня, — она путает его волосы, едва касаясь губами рыжей макушки.