55 копеек

Вместо привычной магнитолы Антон слушал тихий, размеренный голос вожатого, мельком посматривая в его сторону. Там, на солнцепёке, Антон не смог нормально рассмотреть Арсения, но теперь явно увидел одно — он повзрослел. Повзрослел как в хорошем, так и в печальном смысле: руки и плечи стали мощнее, голос слегка огрубел, а под глазами легли глубокие тени. Вожатый явно устал, и усталость эта была не разовой, а хронической. «Отдыха в лагере ему точно не видать», — мысленно усмехнулся Антон, немного жалея своего спутника. Многое со смены уже забылось, но стоило Арсению заговорить, как в памяти Антона тут же всплыла их последняя встреча — день отъезда. Вожатый тогда говорил ему много памятных и тёплых слов на прощание, а Антон так засмущался, что вместо ответа пролепетал что-то себе под нос, глядя не на Арсения Сергеевича, а на надпись «Дети» на пыльном стекле автобуса позади вожатого. Но вожатый совсем не обиделся: он всё утро грустной улыбкой светил для детей, успокаивал плачущих и обнимал всех без разбора, будто за три недели действительно к ним привязался. Антон припомнил Арсению эту историю, и он тихо рассмеялся. —А помнишь, как мы с тобой познакомились? — сказал Арсений, отсмеявшись, — Хотя ты и не был в моём отряде, тебя я видел точно не реже своих ребят. —Да, был я вам сбоку припёка, проходу не давал после того случая с мандаринами, — тут оба улыбнулись воспоминаниям. Арсений тогда был почти ребёнком — только окончил первый курс института и приехал в лагерь на лето. Самый старший отряд ему, конечно, не дали, хотя лучше бы дали — тринадцатилетние подростки в начале смены даже за вожатого Арсения не считали. Вторая вожатая, Ирина Васильевна — женщина в три обхвата, обладающая непоколебимым авторитетом и тяжёлой рукой — помогала юноше с оборванцами, но не всегда вовремя. Худощавый, большелобый, тихий паренёк в очках с трудом привлекал к себе внимание подопечных, которые чихать хотели на его конкурсы и идеи. Однажды, когда ребята в очередной раз перебили Арсения на собрании, отдав предпочтение Саше из двадцать шестой с его очередным «гениальным» анекдотом, вожатый рывком встал и, опустив голову, направился вон из игровой комнаты. Ему срочно нужно было проветриться, поэтому Арсений, чудом не зацепив ведро с сонником, побежал по скрипящему паркету к лестнице. Балконные двери на этаже были открыты, поэтому в коридоре было по-летнему прохладно. Это не подняло Арсению настроение: ещё даже открытие смены не прошло, а нервы уже на пределе. Он не ожидал, что совладать с подростками будет так трудно, даже труднее, чем поступить в комсомол. Арсений ни в коем случае не злился на свой отряд и понимал, что детей, как Маркса, не зазубришь — к ним подход нужен, особый. Только что делать с этим подходом? Как найти? —Стой! Поздно. Уйдя в свои мысли, Арсений не заметил на лестнице ещё одного человека и, как оно обычно бывает, влетел в него на всех порах. Послышался глухой стук, и по ступенькам покатились ярко-рыжие мандарины, ударяясь о кафель и падая сквозь пролёты. Внутри Арсения тоже что-то упало. Лицо вожатого исказилось отчаянием — тот вечер претендовал на звание самого ужасного за последнее время. Растерявшись, он тихо пробормотал извинения и побежал к выходу, даже не взглянув на незнакомца. —Эй, а убирать кто будет?! — донеслось эхом их коридора, однако голос был не злой, а, скорее, недовольный. Заводить конфликты в начале смены Арсению не стоило, но на воздух хотелось страшно, поэтому он ещё стремительнее направился к выходу. Напротив корпуса располагалось футбольное поле, с воротами и небольшими трибунами сбоку. Трибуны состояли всего из трёх скамеек с подъёмом и были выкрашены красной краской в цвет флагов, развевающихся над спортплощадкой. С двух краёв скамеек были вкопаны столбики, на которых была протянута лента с лозунгом «в здоровом теле — здоровый дух», и с балконов, выходящих на футбольное поле, было видно всю эту картину целиком. Арсений пересёк поле и упал на трибуну, уперевшись локтями в острые коленки и опустив голову. Прохладный ветер перебирал тёмные волосы, пуская мурашки по телу, а высокая трава щекотала ноги, обманывая вожатого, который пытался стряхнуть с коленей невидимых насекомых. Появлялись первые вечерние комары, однако он не обращал на них внимания, раздумывая собрать вещи и уехать к чертям обратно в город. «Я им не авторитет», — он оттянул волосы на затылке, приходя в ужас от одной только мысли, что ещё три недели придётся справляться с оравой пионеров, которые даже не пытаются выслушать его. От мыслей вожатого отвлекло пыхтение, раздавшееся откуда-то сбоку. Скамейка рядом с Арсением слегка прогнулась, и первое, что он увидел — это зелёное ведро с мандаринами с красной цифрой 1 сбоку. Когда ведро грузно опустилось под ноги вожатого, нарушитель покоя голосом с лестницы спросил: —Ну чё ты тут? Арсений вздохнул и устало поднял глаза. Рядом с ним сидел парень из старшего отряда, хулиган и баловник, нарушитель всех возможных порядков, которые установлены в лагере. Антона Шастуна каждый год клянутся никогда более не пустить в лагерь за его проделки, но на протяжении уже как 7 лет берут снова и снова. Энтузиазма в нём — хоть отбавляй, и как бы вожатые не пытались направить этот самый энтузиазм в благое дело, энергии в парне даже после изнурительных игр и концертов остаётся сполна. Именно Антон идёт пугать девчонок после отбоя, мажет пастой весь корпус в королевскую ночь и первым бежит к запретному заброшенному бассейну. О его несносном характере предупредили всех вожатых на педсовете, и кому, как не Попову, повезло столкнуться с ним на лестнице? —Ничего, — ответил он раздражённо, — чего надо? —Да ничё, —совсем не обиделся Антон, —ты чё под ноги не смотришь, когда по лестнице идёшь? Вроде в очках, а ни черта не видишь. Да, этот вечер определённо был самым худшим за последнее время. Арсений уже начинал закипать от бестактности этого двухметрового недоразумения, но вовремя осёкся — он, вроде как, теперь вожатый. Однако, когда через несколько секунд «недоразумение» харкнуло почти ему под ноги, противно вытерев рот кончиком пионерского галстука, Арсений не выдержал: —Во-первых, — его голосом можно было резать стекло, — разговаривать со старшими нужно вежливо. Во-вторых, — взгляд вожатого остановился на галстуке, — ещё раз ты выкинешь подобное в моём присутствии, я… —Мандарин будешь? — мальчишка безмятежно достал помятый мандарин из ведра и начал шкрябать его ногтями, пытаясь зацепиться за кожуру. Не заметив негодования в глазах Арсения, он очистил мандарин и закинул сразу 3 дольки в рот, чавкая и облизывая от сока пальцы. Съев половину мандарина, он предложил вторую Арсению, но, получив мгновенный отказ, закинул её в рот целиком, и, жуя, продолжил разговор. —Ты, кстати, фто так бежал? — Антон утёр нос рукавом, —Случилось чё? Я Антон, кстати, — вожатый с сомнением посмотрел на протянутую руку. Он разом потерял весь свой яростный запал, смотря на мальчишку, который полностью пропустил его претензию мимо ушей и явно ждал ответного рукопожатия. И почему-то, Арсений даже не разозлился: слишком устал. Он неловко пожал протянутую руку, после чего вытер её о шорты, и нет, не из презрения, а от липкого мандаринового сока. —Я Арсений, — он откашлялся, удивляясь смене своего голоса, — прости, не увидел тебя на лестнице. —Да брось, — Антон отмахнулся, — я сам тебя не увидел. Ты из какого отряда? И тут до Арсения дошла вся абсурдность ситуации: он уже думал, что Антон в край оборзел, а он, оказывается, просто принял вожатого за ребёнка. Арсений слегка запрокинул голову и рассмеялся: о каком педагогическом авторитете идёт речь, если он ниже Шастуна на голову и вдвое меньше некоторых девочек из своего отряда. Антон же, в свою очередь, поднял брови и удивлённо уставился на вожатого, который за минуту преобразился до неузнаваемости. —Из второго, — настроение слегка улучшилось, и Арсений решил подыграть, — поссорился с отрядом, вот и грущу. —Арс, ну и хер с ними, — немного подумав, Антон ярко улыбнулся и дружелюбно хлопнул по Арсения плечу липкой ладонью, — приходи, вон, завтра к нам в футбол играть, познакомлю тебя с первым отрядом. Арсений конечно же согласился: ему всё больше нравилась эта игра одного актёра, а в душе он, разумеется, актёр. Он с широкой улыбкой попрощался с новым знакомым, предвкушая раскрытие всех карт и реакцию Антона, когда он всё узнает. Сзади посигналили, и Антон, вытирая пальцем слезу смеха с уголка глаза, вдавил газ и тронулся с места. Арсений же сбоку продолжал посмеиваться, мимолётно посматривая на весёлого Антона. Шастуна всегда было просто рассмешить, и с возрастом, к счастью, ничего не поменялось. —А ты лицо своё помнишь на утренней линейке? — не дав ему успокоиться, продолжил Арсений. — Когда меня объявили на утренней линейке, ты стоял красный, как рак… —Да Арсений Сергеевич! — Антон аж хрюкнул от смеха и, отсмеявшись, продолжил с хрипотцой, —Вот вы смеётесь, а я в тот день боялся вам на глаза попасться, мне так стыдно было, вы не представляете! —Ну чего ты всё вы да вы, — улыбнулся Арсений, — на трибунах ты тогда смелее был, когда мандарин мне впаривал. —Да Арсений Серге… —Арсений, Антон, просто Арсений, — перебил вожатый, намеренно протянув гласные, — давай без условностей, с этого дня мы вроде как коллеги. Кстати, поворот!        Антон резко выкрутил руль, и вскоре машина скрылась за поворотом, оставляя позади указатель «Орлёнок».