55 копеек

—Серёжа, осторо… Серёжа!        А дальше — всё в лучших традициях немого кино. Вот с красного подноса, как в замедленной съёмке, летит первый стакан с компотом, а за ним следующий, а за ними послушно подтягиваются остальные, по очереди разбиваясь о кафель и проливая на ноги вожатого горячий компот. Антон вскрикнул, однако быстро взял себя в руки, и, схватив пацанёнка, увёл его подальше от битого стекла, по пути отгоняя от лужи других дежурных. —Серёжа, ё… маё, ты как? Цел? — в панике спросил Антон, торопливо ощупывая паренька лет семи и пытаясь заглянуть ему в лицо, которое по цвету стало напоминать поднос, накрывающий то «стеклянное мракобесие». Мальчик резво кивнул головой, но его глаза, к ужасу Антона, вмиг покрыла пелена слёз, и Серёжа сглотнул, а уже через пару секунд послышался первый всхлип, и вожатый в панике упал на корточки перед ребёнком, взяв его за руки. Это было первое дежурство Антона в первый день смены, и он совершенно не представлял, что обычно делается в таком случае. —Ан… Ант-т-т-он Ан…ддрр… —Антон, что здесь происходит?! — донеслось со стороны пищеблока. Антон высунулся из-за худенькой спины мальчика, не выпуская его руки, и увидел Арсения в белом фартуке, который уже стремительно шёл к месту происшествия, в панике глядя на ребёнка и не опуская взгляд. —Арсений, стойте! Стекло! — крикнул Антон, подрываясь с места.        Вожатый резко остановился прямо у лужи и всё-таки поскользнулся: левая нога Арсения оторвалась от земли, а правая подломилась, однако ему удалось вовремя схватиться за рядом стоящий стул и избежать падения прямиком в стекло. Со стороны послышался тонкий женский вскрик, но Арсений предупреждающе вскинул вверх свободную руку. Тяжело выдохнув и зажмурив глаза, он выпрямился и, теперь уже прихрамывая, аккуратно обошёл лужу и направился в сторону Антона, в глазах которого читался такой страх, будто Арсений всё-таки упал. —Господи, Арсений Сергеевич, вы целы? — выдохнул Антон, протягивая вожатому руки. —Ничего-ничего, Антош, до свадьбы заживёт, — улыбнувшись уголками губ, но глядя только на мальчика, сказал Арсений. —Серёнь, а Серёнь, ну ты чего? — ласково протянул он, подходя к мальчику и приобнимая худые плечи, — Ушибся? Обжёгся? Болит чего? Ну говори, — Арсений с тихим шипением присел на корточки перед ребёнком и взглянул ему в глаза, точно так же, как пару минут назад сделал Антон. —Я… Я н-не х-хотел… — мальчик быстро утёр нос рукавом, — Он-ни смеялись н-надо м-мной, г-говор-рили, ч-что я слабак… — заплакал он, закрыв руками лицо. —Тише-тише-тише, ну ты чего? Никакой ты не слабак, Серёнь, мало ли что они говорят, — Арсений поднялся и обнял мальчика, легко поглаживая его по голове, — Ребята просто завидуют тебе, поэтому и обижают. Пару минут все молчали, но вскоре невольные зрители происшествия продолжили заниматься своими делами, поскольку надо было успеть накрыть обед до прихода отрядов, и тишина в столовой вновь заменилась привычными звуками и запахами. Вновь послышался звон посуды, стук тарелок о столы и реплики поваров, которые давали распоряжения пионерам. Серёжа всхлипывал всё меньше, успокаиваясь в руках вожатого, а Арсений продолжал гладить мальчика по тёмным волосам, глядя в пол. Мальчик был самым младшим в отряде, поэтому и стал жертвой нападок более старших ребят. Когда паренёк затих, старший осторожно спросил: —Серёж, а ты поднос со стаканами то зачем взял? Он же тяжёлый, поэтому дежурят у нас только старшие ребята и вожатые. —Я… хотел быть сильным и помочь в-вам, — мальчик выдохнул Арсению в фартук и медленно отстранился. Арсений поднял на Антона взгляд и тут же об этом пожалел: бледный, он со стеклянными глазами смотрел на лужу позади них, над которой уже ворчала уборщица Елизавета Павловна. На Антоне буквально лица не было, а в пустом взгляде читалось такое отчаяние, что Арсений невольно вспомнил себя в свою первую смену в роли вожатого. Ему стало так жаль Антона, что он подошёл к нему и положил руку на плечо. —Антох, а ты то как? Сильно обжёгся? —Я нормально, Арсений Сергеевич, — сухим голосом сказал тот, не обернувшись. — Мальчика в медпункт надо, да и вам тоже не помешало бы. Идём? —Идём, — согласился Арсений, хотя и почувствовал, что парень закрылся от него. Компания покинула столовую: Серёжа пошёл рядом с Арсением, отвлекаемый его лагерными историями и байками, и даже смеялся над шутками своего вожатого, забыв о прошлых переживаниях. Антон дошёл последним, потому что промокшие кеды пришлось сменить на лёгкие сланцы, которые натирали и без того обожжённые ноги. Дверь в медпункт предсказуемо была закрыта, поэтому Арсений, ещё раз внимательно осмотрев мальчика, заключил, что тот совершенно не пострадал и может идти в столовую вместе с отрядом. Антон хотел пойти к своим детям, однако Арсений преградил ему путь. —Нет, Антон, в отличие от Серёжи ты не в порядке. Пойдём, у меня в комнате есть бинты и средство от ожогов. Солнце освещало лагерь: деревья будто стали ещё зеленее и ярче, а белые поребрики, тянущиеся вдоль главной аллеи, буквально сияли чистотой, и неспроста, ведь самым тяжким преступлением в лагере считалось наступить на них грязными сандалиями. А за преступлением, как учил великий классик, всегда следует наказание, поэтому наученные опытом дети предпочитали к поребрикам вовсе не приближаться. Вожатые в неуютном молчании вышли на главную аллею и направились к «Алым парусам» — детскому корпусу, самому новому и ближайшему ко въезду в лагерь. Поскольку рядом с корпусом находился домик директора, здесь было много ухоженных клумб, ярких скамеек и беседок для общения с посетителями. Здесь же, за «Алыми парусами», была кружковая и новые спортивные площадки для линеек, игр и эстафет. Чуть ближе ко взрослому корпусу «Яльмар», сбоку от аллеи находилась открытая танцплощадка, на которой каждый вечер проходили дискотеки. На лесной территории лагеря были и некоторые запрещённые места: старая водонапорная башня, заброшенный бассейн и довоенная детская площадка. Они магнитом притягивали детей, особенно старших, поэтому, несмотря на предупреждения руководства лагеря, подростки улавливали момент и бегали туда компаниями на экскурсии. Дойдя до комнаты, Арсений усадил Антона на кровать, а сам пошёл копаться в ещё не разобранном чемодане в поисках аптечки. Чтобы чем-нибудь занять своё внимание, Антон огляделся вокруг: комната была небольшая, но уютная и светлая, с нежно-голубыми стенами и белым потолком. По бокам стояли две кровати, а между ними рядышком примостились две одинаковые тумбочки. Из мебели здесь была ещё чёрная высокая вешалка и такой же чёрный стул. Окна комнаты выходили на спортивные площадки, где сейчас было пусто — время обеда. —Вот, смотри, эту мазь надо… Боже, Антон, твои ноги… Тебе не очень больно? — взволнованно спросил Арсений, когда вблизи рассмотрел явную красноту на лодыжках. —Нормально, Арсений Сергеевич, давайте вашу мазь. Сами то как? Не сильно упали? —Да уж прошло всё, даже не хромаю. А настроение как? Переживаешь из-за случившегося, да? Ты был так расстерян там, в столовой… Антон молчал. Стоит ли Арсению знать, что мысленно он уже собрал вещи и отчалил домой? Ведь он был ответственным за дежурство и должен был не допустить такого разгрома. А если бы мальчик всё-таки ошпарил ноги? А если бы Арсений упал в стекло? А если бы… —Вы ведь из-за меня пострадали, Арсений Сергеевич, — проговорил Антон тихо, отвернувшись. — И мальчик плакал по моей вине, и даже эта чёртова битая посуда — моя ответственность. Мне самому ещё вожатый нужен, а не отряд в подчинении. Арсений сначала нахмурился, собираясь возразить Антону, а затем вдруг тихо рассмеялся, снова вспомнив историю их знакомства. Антон обернулся и вопросительно посмотрел на вожатого, который вдруг ободряюще положил руку на его плечо и оставил там. —Антош, а тебе это ничего не напоминает, а? — с улыбкой сказал Арсений и, получив ещё один недоумённый взгляд, завёл руку себе за спину и вскоре протянул парню мандарин, который заранее достал из сумки вместе с аптечкой. Увидев мандарин, Антон вдруг улыбнулся, взял его в руку и большим пальцем другой начал отколупывать рыжую шкурку. Тепло глядя на Шастуна, Арсений подмечал в его мимике, жестах и взглядах всю ту же детскую непосредственность, которая была присуща пионеру Антоше Шастуну, баловнику и хулигану, затмевавшему всех детей на смене своей харизмой и обаянием. —Антош, а ты помнишь, я вам песню на свечках пел? Я — вожатый, ты — вожатый… —Помню, Арсений Сергеевич, наизусть помню! И тут Арсений тихо запел, как раньше, и Антон, поддавшись ностальгии, так же тихо подпевал ему, закрыв глаза и вспоминая тёплые свечки, ребят из своего отряда, вспоминая ласковый шёпот июньской ночи и нежные гитарные переборы.

Нет пути обратно.

Я — вожатый, ты — вожатый.

Но у костра в ночи

Расскажи, не молчи.

Кто-то опять начинает болеть.

С кем-то подрался обиженный мальчик.

Знаешь, вожатый, надо терпеть.

Смена пройдёт, тогда и поплачем.