В «Алых парусах» было тихо: дети набаловались и уже давно спали, утихомиренные вожатой — напарницей Арсения Олей, которая теперь сидела на стуле в конце коридора и спала, мягко опустив голову к плечу. В руках, покоящихся на худых коленях, она расслабленно держала галстук и округлые очки, на которые сверху спадали удивительно длинные каштановые пряди расплетённых волос. Около стула стояли неудобные лаковые башмаки на шнуровке, которые в силу своей новизны отчаянно натирали девушке ноги весь день. Она слегка прислонилась к стене и дремала, нахмурив брови.
В коридоре пахло свежим постельным бельём, из окна тянуло приятной сыростью. Парни тихо, стараясь не скрипеть половицами, прошмыгнули мимо Оли в вожатскую и беззвучно закрыли за собой дверь. Арсений прошёл в темноту комнаты первым, включил тусклую настольную лампу и приглашающим жестом подозвал Антона.
—Оля подменила меня сегодня, — старший забрал из рук Шастуна рулоны ватманов и кинул их на свою кровать, —Надо будет разбудить и отправить её спать, когда закончим со стенгазетой.
На улице начинал накрапывать дождь. Небо будто враз стало темнее и гуще, и кромешную тьму в комнате освещала только дымчатая лампа, рассеянным светом отпечатываясь лишь на ближайших поверхностях. Вожатые сидели на полу напротив друг друга и рисовали, прижимая коленками и ладонями уголки закрученного ватмана. Под мерное постукивание дождя Антон тихо рассказывал Арсению историю про мальчишек, которых поймал у бассейна. Своей манерой пересказа он растягивал историю и невольно делал её в разы забавнее, от чего сонный Арсений посмеивался и тут же будто удивлялся своему смеху. Сам Антон помнил о своей миссии «отправить привидение спать», поэтому продолжал с завидным упорством вырисовывать флажки красной краской, старательно высунув язык и пачкая тыльную сторону ладоней.
А Арсений засыпал. Он всё чаще отвлекался от работы вовсе не из–за смеха, с хрустом разгибал затёкшую спину и опирался на кровать позади себя, запрокидывая голову на матрац. Сон почти утягивал его за собой, однако из раза в раз вожатый преодолевал себя и вновь склонялся над ватманом, стараясь впопад отвечать Антону и кое–как поддерживать ночную беседу. Но усталость всё–таки брала своё. Глаза слезились при каждом зевке, краска пятнами пестрила перед глазами, а скачущие буквы расплывались и утраивались блёклыми копиями.
Арсений в очередной раз откинулся на кровать позади себя и прикрыл глаза. Антон ещё некоторое время что–то тихо рассказывал, убаюкивая своим мягким голосом, и иногда забавно посмеивался над собственными каламбурами.
—И я как дёрнул их за галстуки, и они как… Арсений?
Вожатый ему не ответил: Арсений спал сидя, сложив руки на груди и положив голову набок. Его сон был беспокойным: бледное лицо выглядело расслабленным, но мышцы иногда подёргивались, а ресницы беспрерывно дрожали. Антон смотрел на неаккуратно упавшую на глаза чёлку, слышал тихое мерное дыхание и до жути не хотел тревожить Арсения, не хотел спугнуть его чуткий сон, однако затёкшие с утреца пораньше спина и шея не прельщали никому, да и простыть на холодном полу очень просто. Спустя пару минут Антон отмер и аккуратно пододвинулся ближе:
—Арсений Сергеевич, — он положил на предплечье тонкие пальцы, скорее поглаживая, чем тряся, —Ну Арсений, ну вставайте, с утра же всё болеть будет…
—А? Я не сплю, Антош, не сплю, только полежу пять минуточек и снова…
—Ну Арсений Сергеевич! — продолжил канючить Антон и потянул вожатого за руку, —Мне тут пару штрихов осталось, я сам доделаю. Ложитесь нормально на кровать, я уберу всё.
—Антон, я так не могу, ты и так сидишь здесь со мной, а мог бы спать, — сказал Арсений строже, моментально проснувшись. Он сел, замедленно моргая и растирая замыленные глаза в попытке отогнать сон.
—Так я же сам напросился. Ложитесь, — ещё строже сказал Антон, резво подскочил на ноги и стянул с кровати Арсения покрывало. Откуда в нём столько уверенности? Завтра обязательно подумает над этим.
—Антон, ты…
—Всё завтра, — сам не понял, к кому конкретно обратился, —завтра.
И Арсений послушался: он был просто не в силах спорить. Под внимательным взглядом зелёных глаз он забрался под одеяло и повернулся лицом к Антону, положив руки под голову. Стоило Арсению прикрыть веки, и ночь моментально забрала его в свои объятия. И Антон остался один. Остался дорисовать зелёные листики на деревьях и дописать название отряда чёрной краской. Остался убрать с пола канцелярию, чтобы Арсений с утра не споткнулся. Остался посмотреть в последний раз на безмятежное лицо. Остался выключить свет и тихо прикрыть дверь.
Уже в коридоре он увидел забытую Олю, которая сидела всё в том же положении и вряд ли вообще просыпалась. Дождь закончился: окно у туалетов было открыто нараспашку, и оттуда прохладным ветром доносилось громкое стрекотание сверчков.
Антон аккуратно подошёл и дотронулся до плеча девушки:
—Оль, просыпайся, замёрзнешь, — она вздрогнула, открыла глаза и тут же вперилась взглядом в Шастуна, на автомате одёргивая юбку и прокашливаясь.
—Вы… вы кто, молодой человек? — она судорожно схватила очки и нацепила их на переносицу. Такое положение явно смущало Олю, но она храбрилась и в упор глядела на Антона.
—Я Антон, вожатый первого. Иди спать, Оля, всё завтра.
Шастун напоследок улыбнулся, пожелал ей спокойной ночи и, не дожидаясь ответа, развернулся в сторону выхода.
—А что завтра-то?.. — растерянно спросила Оля, глядя в спину отдаляющемуся парню. «Странный какой-то», — подумала она, поднялась с неудобного стула и направилась досыпать в вожатскую.
() () () () ()
—Матвиенко! Ты… — «совсем больной» — хотелось закончить Антону, но рядом стоял его отряд во главе с грозовой тучей Ириной Васильевной, известной своими изощрёнными наказаниями не только для детей, но и для вожатых в лице Антона Шастуна, —Серёжа, ну ты же простынешь! Уйди с улицы, все до завтрака стоят здесь!
Матвиенко, ни капли не пристыженный уговорами вожатого, с довольной лыбой подошёл к карнизу корпуса, но встал ровно под льющейся с водостока струёй дождевой воды. Чтобы, так сказать, добить успех, он вальяжно отвернулся от укоризненного взгляда Антона и посмотрел на футбольное поле. Ливень шёл стеной, но прелесть любого дождя — обличение ярких красок природы: чистые капли будто заново рисовали летний пейзаж, набирая свежую яркую акварель и накладывая её поверх посеревших контуров. Антон дождь очень любил, а ливень — особенно и, наверное, поэтому в душе вовсе не осуждал Серёжу. Но карма наглеца настигла решительно: Ирина Васильевна долго разбираться не стала, а просто отвесила Матвиенко подзатыльник и за рукав куртки затащила под навес к ребятам, которые сразу начали фыркать на мокрого насквозь Серёжу, отгоняя его от греха подальше. «Не поэтичная вы личность, Ирин Васильна», — подумал Шастун, смотря на озадаченного Матвиенко и стараясь не улыбаться слишком явно.
—Ну ты и баклан, Серый, — Дима прислонил ладонь ко рту и со смешком в глазах покачал головой.
—Сам ты баклан, — надулся Серёжа, — я тебе сейчас…
И Матвиенко вдруг запрыгал, задёргался, затряс головой, как дворняжка, разбрызгивая воду на Диму…
… и на всех окружающих, моментально вызывав бурю эмоций.
Ребята одновременно завозмущались:
—Матвиенко!
—Серёжа, ты…
—Дурак!!!
—Мне на очки попало!!!
—Вот видишь, баклан, всё-таки ты баклан.
Вопли прекратились в тот момент, когда от столовой послышался крик «Первый отряд, заходите!», и пионеры очень скоро забыли о своих недовольствах и на скорость побежали до столовой. Хоть и расстояние было небольшое, промокли все, но вкусная каша и бутерброды смогли сгладить этот неприятный нюанс. Когда Антон убедился, что все ребята сидят и всем всего хватает, он направился к вожатскому столу. За ним осталось всего несколько вожатых, в их числе Оля и Арсений, которые сидели рядом и о чём-то негромко переговаривались.
—Доброе утро, — негромко произнёс Шастун и, получив примерно одинаковое количество внятных приветствий и вымученных кивков, сел за край стола, противоположный от беседующих вожатых. Есть не хотелось: Антон зачерпнул ложкой кашу, плюхнул её обратно в тарелку, снова зачерпнул, и снова плюхнул. Топлёное масло теперь напоминало море, а сгустки каши — островки. «Детский сад», — он улыбнулся и взял в руки чашку с чаем, согревая пальцы. Сделав пару глотков, Антон собрал всю свою посуду, и под внимательным взглядом Арсения отнёс её в мойку. Отряд уходить ещё не собирался, поэтому Антон кое–как предупредил свою «угрюмую напарницу» и вышел на улицу. Дождь, на удивление, быстро закончился: трава теперь была мокрой, а песок — особенно грязным. Кеды жаль. Себя утреннего без сигарет жаль ещё больше.
Чтобы дойти до заброшенной башни, Антону пришлось сначала пройти по цивильной асфальтированной дорожке до «Яльмара», а потом — пересечь целое футбольное поле и нырнуть в лес. Антон не хотел бы курить, ведь курение таких жертв точно не стоит, но первая затяжка с утра — оазис спокойствия среди бескрайней пустыни лагерной суматохи. Он посмотрел на свои промокшие, замызганные кеды и тяжко вздохнул. С деревьев всё ещё капала вода, создавая иллюзию продолжения дождя. «В лесу дождь всегда идёт дольше», — философски заключил Антон, поднимая вверх руку с сигаретой.
—Ну и чего ты тут делаешь, ребёнок?
Шастун аж сигарету выронил, ведь рядом стоял не слишком довольный Арсений и укоризненно смотрел, прищурив глаза. В столовой Антон не обратил внимания, но вожатый выглядел очень свежо: синяки под глазами почти ушли, напряжённые морщинки — разгладились, и в целом Арсений выглядел отдохнувшим. Эта картина в душе порадовала Антона, ведь он как–никак поспособствовал этому. Однако в чистых глазах кроме бодрости сейчас мелькала родительская строгость: так смотрела мама, когда Шастун умудрился порвать совершенно новенькую куртку в первый же день.
—Ночью, значит, не спишь, — медленно начал Арсений, — в столовой нормально не кушаешь, куришь…
—Я ел… Э-э, пил… — начал зачем-то оправдываться Антон, будто ему всё ещё шестнадцать, а Арсений Сергеевич — его вожатый. Голубой взгляд блеснул скептицизмом, но Шастун был даже рад этому, ведь гораздо больше он боялся увидеть в этих небесных глазах разочарование. Когда Антон был младше, эта жгучая эмоция частенько отражалась в глазах учителей и воспитателей, поэтому сейчас он очень боялся расстроить Арсения, —Арсений Сергеевич, простите, я не должен подавать детям плохой пример, я…
—Эй, Антон, подожди, — вожатый совершенно изменился в лице и аккуратно перебил торопливую речь, —не мельтеши. Я, безусловно, не одобряю этого, — он говорил размеренно и спокойно, но в голосе сквозила нотка непонимания, —но ты же уже взрослый…
Арсений не договорил. Антон вдруг торопливо достал из пачки ещё одну сигарету, чиркнул зажигалкой и закурил. Зачем он начал оправдываться? Стало стыдно: та минутная слабость Антону вовсе не понравилась. «Что за детские комплексы?», — он нахмурил брови, делая лицо серьёзнее, и под нечитаемым взглядом Арсения вальяжно вдохнул табачный дым, втягивая щёки.
—Да, точно, я взрослый, — спустя минуту обоюдной тишины спесиво проговорил Антон, и его слова действительно прозвучали если не пафосно, то очень самоуверенно, —и вы мне не мама и не воспитатель.
Он выдохнул струйку дыма, помедлил и наконец взглянул на старшего без тени робости. Арсений выглядел озадаченным: удивление резкой смене настроения Антона смешалось с непонятной печалью, и эта смесь вылилась в его посеревшие глаза.
—Да, извини… те, Антон Андреевич, — сказал он без иронии или презрения, — наверное, мне не стоило допускать панибратства по отношению к вам. И я действительно лезу не в своё дело, — он на минуту замолчал. Вожатый был серьёзен, и Антон из–за этого растерялся и не смог выдавить из себя ни слова.
—На самом деле, я пришёл поблагодарить вас за помощь с плакатом, хотя вы были и не обязаны мне помогать. Спасибо вам, Антон Андреевич, — искренне поблагодарил Арсений. —Пойду, там у нас отрядное мероприятие… Хорошего дня.
Арсений блёкло улыбнулся напоследок и побрёл в сторону столовой. Антон прожигал его спину взглядом, но никак мог окликнуть: спесь ой как не вовремя заменилась робостью и стыдом. «Он всё неправильно понял», — Антон досадливо сдвинул брови и прислонился лбом к стене башни. Рядом с его головой как раз оказалось его личное «созвездие» из слепней, так точно олицетворяющее всю ситуацию. «Дурак, какой же я дурак», — он пару раз качнул головой, ударяясь ей о бетон. И ведь неизвестно, как теперь перед Арсением извиняться. Да и стоит ли? Любые оправдания будут выглядеть по–детски. А далеко ли от ребёнка ушёл сам Антон? Парня немного раздражало, что рядом с Арсением он чувствовал себя шестнадцатилетним пионером, но отказаться от тёплой заботы старшего Антон не мог и не хотел. И теперь он на корню срубил их зарождающуюся дружбу, откатив тёплые отношения до уровня канцеляризмов и официальностей.
Вспомнив про отряд, Антон воткнул бычок в прореху башни и быстрым шагом пошёл к столовой, где его ждали кучка резвившихся пионеров, огромная злая мадам и непривычно похолодевший взгляд голубых глаз.
