55 копеек

Солнце весь день пыталось пробиться сквозь плотную пелену туч, но лагерное небо висело тёмной, унылой, бесцветной массой. Георгий Степанович, директор лагеря, по случаю своего отъезда выключил всю музыку, и лагерь погрузился в приятные звуки леса. Отряды на удивление не шумели: малыши не бегали с визгом, как обычно, а спокойно сидели в беседке с вожатыми и играли в «Снежный Ком», а средние отряды соревновались между собой на спортплощадке, постоянно меняя игры и составы команд. Никакой суеты и ругани — лишь пасмурное спокойствие и умиротворение. И всё это потому, что из-за срочного отъезда Георгия Степановича открытие смены было перенесено на пару дней, и у вожатых с ребятами была ещё масса времени на подготовку выступлений. Чёрная нахальная муха уже час билась в стекло и недовольно жужжала, совершенно не догадываясь взять чуть выше и вылететь в открытую форточку. Она перебирала лапками, старалась изо всех сил, но иногда в отчаянии опускалась в самый низ рамы, и, как казалось Антону, грустно вздыхала. В какой–то момент он также вздохнул и почувствовал с насекомым какое-то родство, но для Шастуна, в отличие от мухи, вылететь в окно было однозначно не фартовым вариантом: спрыгнуть с первого и единственного этажа кружковой — это скорее смешно, а не драматично. Антон глубоко в душе меланхолик, но, когда около тебя сидят дети и, главное, огромная злая женщина, на подобные подвиги не очень–то тянет. В классе было светло и тихо, потому что весь перемазанный краской Серёжа и занудствующий Дима несколько минут назад ушли таскать баллоны с водой для кулера в корпус. Желтоватый свет ламп мягко освещал блестящий паркет кружковой и нежно-зелёные стены, и из-за тёмного неба снаружи казалось, что в кружковой по–особенному тепло и уютно. Оставшиеся ребята сидели за длинным деревянным столом и рисовали, клеили, плели, шили или просто тихо разговаривали, с опаской поглядывая в сторону хмурой Ирины Васильевны. Наташа с Катей, отрядные активистки, сидели отдельно от всех на полу, обставившись баночками с водой, красками и карандашами, и аккуратными буквами выводили на ватмане название отряда «Прометей», которое чуть ли не плачем вымолил Дима, объясняя это тем, что придумал к нему гордый девиз. Антон же, сгорбившись, сидел на стуле, раскинув ноги по обе стороны и оперевшись руками на спинку, и глядел в окно. Русые вихры были всклокочены ветром, потоками доносившемся из форточки, а красный галстук на белом воротнике рубашки был завязан слабым, ленивым узлом и висел на шее, как петля. Накинутая на худые плечи олимпийка вместе с травиной в уголке рта довершали Антону невыгодный образ вчерашнего гопника, однако его небрежный вид не всем казался возмутительным: у одной из пионерок, сидящей в углу комнаты, на коленках лежал альбомный лист с ещё недоконченным наброском черт лица вожатого. Но Антон не замечал пытливого взгляда со стороны, хоть и панорама за окном открывалась совсем скучная: ему были видны только часть домика директора, КПП, беседка с гурьбой малышей и тёмно–серый асфальт главной аллеи с слепящими, белыми поребриками. Шастун скучал, то и дело оборачивался на рисующих плакат девочек, вспоминал их с Арсением ночной «променад» и оттого становился всё грустнее. Однако через несколько минут Антон уже не отрываясь смотрел на улицу, даже качаться на стуле перестал, ведь к проходной подошли Оля с Арсением. Они о чём–то договорились с охранником, и Оля поставила в учётной тетради подпись, а затем мягко приобняла своего спутника, с благодарным взглядом забрала из его рук сумки и упорхала «по другую сторону баррикад». Арсений помахал ей рукой, озадаченно почесал затылок и повернул голову точно в сторону кружковой. Некоторое время его ищущий взгляд блуждал по светлым окнам и белым шероховатым стенкам, и в конце концов зацепился за затемнённую фигуру в крайнем окне. Припав к чуть запотелому стеклу, Антон не мигая смотрел в глаза Арсению, который также не отводил взгляд от знакомого силуэта. Губы старшего тронула робкая улыбка, и Антон от этого разулыбался ещё шире, но осёкся, когда Арсений вдруг быстро взял себя в руки, помрачнел и только рассеянно кивнул, отведя потерянный взгляд в сторону аллеи. Рука Антона уже дёрнулась помахать ему, подбодрить, однако вожатый развернулся и пошёл к своему отряду к ближайшей беседке. И тут Антон не вытерпел: ему вдруг стало до жути обидно, что Арсений так легко променял его на Олю, что вожатый теперь тепло улыбается ей, а не Антону. Ведь Арсений — это его друг, его учитель, его вожатый, и без трепетного внимания старшего стало невыносимо тоскливо и одиноко в этом месте. Антон вдруг понял, что не хочет делиться Арсением с другими, и, не пытаясь разобраться в собственных чувствах, спустя пару минут быстро вылетел из класса и направился к аллее. На улице из–за туч было почти темно, и из ближайшей беседки доносились звон гитары и детские голоса, вразнобой напевающие «Крылатые качели», а среди них — один единственный мужской баритон, который звучал негромко, но явно задавал песне стержень. Шастун остановился у дерева неподалёку от беседки и, прислонившись к влажной коре, прикрыл глаза: песня напомнила ему о смене, далёкой и сказочной, на которой этот же мягкий голос пел ему у медпункта об оранжевой речке и о тех же качелях, пока Антоша негромко всхлипывал, глядя на свои в очередной раз разбитые коленки. Арсений — это поддержка, это уют и спокойствие как в прошлом, так и сейчас. Он вдруг показался таким нужным, что Антон, недолго думая, приблизился к проёму беседки. Арсений сидел около выхода спиной к нему: вожатый согнулся над гитарой и, покачивая головой, продолжал напевать песню, в то время как дети подпевали и с интересом разглядывали гостя. Антон снаружи облокотился на деревянную перегородку, которая находилась прямо у Арсения за спиной, и запел вместе с отрядом, сначала себе под нос, а потом громче, когда зазвучал знакомый припев: Взмывая выше ели, Не ведая преград Крылатые качели Летят, летят, летят. Антон пропел строки дважды, и даже не заметил, как дети притихли, прислушиваясь к новому приятному тембру, который так гармонично переплетался с низким голосом Арсения. Вожатый повернул голову вбок и наконец заметил Антона, который ярко улыбался и пел родные сердцу строки, смотря вдаль. Гирлянда с красными треугольными флажками, свисающая с крыши беседки, развевалась на ветру и то и дело задевала русый затылок, однако Антон не обращал внимания, только придерживал рукой алый галстук, который от ветра почти развязался на шее. Арсений не мог отвести взгляд от точёного профиля, от мягких светлых кудрей, от изящной руки и от искренней улыбки — всё это в ту секунду показалось ему достойным станков лучших мастеров, кистей лучших художников и клавиш лучших пианистов. Словно почувствовав чужое внимание, Антон встретился с Арсением взглядом, и они вместе допевали песню, глядя друг на друга: Антон мягко улыбался и казался весёлым, но его выдавали извиняющиеся глаза, которые бегали по лицу вожатого и без слов признавались во всех ошибках. Арсений же любовался им, и в его странном взгляде скользило восхищение: Антон сейчас был прекрасен, как никогда. Два голоса под шёпот струн допевали последний куплет: Позабыто все на свете, Сердце замерло в груди Только небо, только ветер, Только радость впереди. Последний аккорд угас в тишине, и звонкие удары маленьких ладошек быстро заняли его место. Ребята улюлюкали и аплодировали, а Арсений улыбался: ничто не радовало его так же сильно, как детский восторг, но ко всему прочему ещё и прибавился вспыхнувший на щеках Антона румянец, который тот пытался скрыть шутливыми поклонами и реверансами. Дети захохотали ещё громче, и Арсений приставил ко рту указательный палец, намекая на всеобщую тишину. Отряд его послушался: смешки прекратились, и он негромко заговорил: —Ребята, знакомьтесь, это Антон Андреевич — пионервожатый старшего отряда, — Арсений жестом пригласил Антона пройти в беседку, и от остаточного смущения Шастун забыл пригнуться и вписался лбом в карниз, заставив детей вновь засмеяться, а Арсения с улыбкой приложить ладонь ко лбу. —Ну не смейтесь вы, я не нарочно, — потирая рукой лоб, пробормотал он, —а ещё, я просто Антон, без всяких «Андреевичей», и, как видите, мне самому не помешал бы воспитатель. — Антон специально выделил последнюю часть фразы, намекая на их с Арсением последний разговор, и после небольшой паузы продолжил, —Знаете, а я хочу в ваш отряд, у вас тут, оказывается, неплохие тусовки… —А приходи к нам! — со скамейки подорвался тот самый Серёжа, который опрокинул на дежурстве поднос с компотом. Антон и забыл, что дети воспринимают любые слова за чистую монету, —Арсений Сергеич, а можно Антону остаться, он же очень хороший, да? Серёжу поддержали и другие ребята: они стали канючить и жалостливо глядеть на своего вожатого, который только отрицательно покачивал головой со взглядом «так надо». —Дети, у Антона Андреевича свои дела, он же вожатый. Представьте, если я уйду от вас к другому отряду, и как оно? Будете одни целыми днями: и в столовую опоздаете, и про танцы забудете, и даже на гитаре вам никто не сыграет. Ребята постепенно притихли и потупили взгляды: всё поняли, но расстроились. Антон и сам осознал, что дел у него много, но малыши выглядели такими несчастными, что он не выдержал и спросил: —Арсений Сергеевич, а можно я вечером приду? У моего отряда кино–ночь, будут фильм смотреть, а я могу… могу с вами посидеть…—последние слова были сказаны совсем неуверенно, потому что взгляд Арсения вдруг стал светлым, а глаза — особенно голубыми и прозрачными, и Антон невольно завяз в этих байкалах. Ребята аж просияли, не оставив Арсению права на отказ. Пару секунд подержав интригу, он однозначно кивнул, и дети налетели на него и на Антона с объятиями. —Ну всё–всё, — вожатый ласково погладил чью–то светлую макушку, —пойдёмте в корпус, мои обнимательные ребята–октябрята. Антон Андреевич придёт к нам вечером, и расскажет что–нибудь интересное. Правда, Антон Андреевич? —Конечно, — Антон улыбнулся, глядя на Арсения, но улыбнулся грустно, ведь вожатый, похоже, так и не принял его извинения. Арсений продолжает «выкать» ему, как простому коллеге, и как же хочется услышать это ласковое «Антоша», которое теперь звучит только в сокровенных мыслях самого Антона. Но при детях поговорить никак не получится, поэтому он развернулся, и, напоследок улыбнувшись маленьким, ушёл к кружковой. До вечера отдохнуть не получилось: как оказалось, во время отсутствия Антона, в отряде случилось происшествие: всеми любимый Серёжа Матвиенко возомнил себя акробатом, притащил один из баллонов для кулера прямо под окна кружковой, и под истерический смех ребят пытался сначала устоять на нём, а затем прокатиться. Представление получилось фееричное: он не только прокатился на баллоне, но и улетел с него прямо в клумбу директора, напоровшись на дугообразный забор и подвернув ногу. Именно эта картина предстала перед Антоном по возвращении, разве что к Серёже уже успели подойти другие ребята и Ирина Васильевна с ярко–оранжевым полотенцем в руках. Она уже разок огрела им баловника, и Антон взял на себя ответственность вместе с Димой довести его сначала до медпункта, а затем–до комнаты. Антон с Димой дотащили несчастного до медпункта, и вожатый остался ждать ребят снаружи. Он хотел присесть на скамейку у входа, но увидел на сидении в прорехе между досками торчавший лист бумаги, сложенный в несколько раз. Развернув его, Антон пробежался глазами по строкам: «в комнате, полной искусства, я бы по-прежнему смотрела на вас» А с оборотной стороны — карандашный набросок, в котором Антон узнал себя, а на фоне — очертания кружковой. Внизу подпись: «люблю» и ровное, аккуратное сердечко рядом. Антон напряг память и всеми силами попытался вспомнить, кто мог рисовать его, но в голове всплывали только Арсений с Олей у КПП. Поразмыслив, что на творение Ирины Васильевны это мало похоже, Антон пришёл к неутешительному выводу: его рисовал кто–то из отряда. И этот кто–то, похоже, влюблён. Антон в тупике, ведь ему никогда не признавались в любви так. Но самое ужасное, что так ему признался ребёнок, ребёнок из его отряда. И как правильно отреагировать на это — непонятно. Дверь скрипнула, и из медпункта вышли Серёжа с Димой, и Антон в очередной раз убедился, что есть в этом мире что-то неизменное. Например, ехидная улыбка на лице Серёжи, идущим под руку с лучшим другом, который сам рискует однажды закатить глаза так, что они обернутся на 360 градусов. Вожатый с трудом подавил улыбку от этой картины, со вздохом взял Серёжу под другую руку и повёл неумолкающих ребят к корпусу.