55 копеек

Тишина вечернего леса лишь изредка разрывалась стрекотанием сверчков и пением вечерних птиц, и все звуки гулко отражались от поверхностей и становились громче и протяжнее. Июль — это то прекрасное время лета, когда белые ночи уступают свои права непроглядным, тёмным сумеркам, которые с каждым днём всё раньше и раньше покрывают небосвод. Колосящаяся, бледно–жёлтая трава мягко колыхалась от ветра, задевая стебельками кеды Антона. Положив на землю собственную олимпийку, он сидел на полянке у заброшенного бассейна — Антона невероятно манила тишина и некая таинственность этого места, позволяющая отвлечься от лагерной суматохи и вернуться к собственным мыслям. Время было уже около восьми вечера, и кино–ночь в старшем отряде была в самом разгаре, но Антон не пошёл в Алые паруса, как обещал ребятам. Мысли роем жужжали в его голове и не позволяли предстать перед детьми в таком смятённом настроении. Нужна была тишина, только она. Глядя на покорёженные перила бассейна, Антон думал о многом: о неожиданном признании в любви, которое в буквальном смысле лежит у него в нагрудном кармане и будто печёт кожу даже сквозь слои ткани; о детях из младшего отряда, которые наверняка ждут его сейчас; об Арсении, который, в отличие от ребят, не очень–то и ждёт. Большую часть мыслей занимала именно последняя тема, ведь Антон скучал по своему другу, единственному на этой смене. Арсений определённо в обиде на него за утреннюю резкость, и Антон корит себя за это, ведь Арсений — последний человек, который заслуживает такого грубого отношения к себе. Он и так изменился с той далёкой смены, стал каким-то уставшим и печальным. Так выглядит угасающая лампочка, и свои последние мерцающие потоки света вожатый отдавал детям… и Антону. Он мыском кед начал постукивать по кладке бассейна и совсем сгорбился: стало быть, у Арсения произошло что–то серьёзное, раз он так сильно изменился за три года. Но что же могло случиться? В сумерках послышался лёгкий стук первых капель о листья, а затем ещё и ещё, пока дождь не стал ощутимым. Антон не хотел уходить, не хотел возвращаться к отряду — дождь манил своей свежестью и метафорически очищал голову от мыслей, создавал такую нужную тишину в сознании. Хотелось промокнуть насквозь даже при угрозе заболеть, ведь это чувство внутренней свободы невероятно воодушевляло Антона, будто он — не человек, не двуногое бессилие, а часть стихии, великой и равнодушной. И тёмный лес казался ему родным и близким, и природа будто враз стала частью его сердца. И не хотелось книжно кричать или рыдать, хотелось стать беззвучным, чтобы звуки леса стали главным голосом в его голове. Дождь разыгрался не на шутку, и на смену ему пришёл настоящий ливень. От влаги кудри Антона промокли и прилипли ко лбу, с кончика носа струйкой стекала вода, а белая рубашка стала практически прозрачной и тоже мокро прилипла к телу. Капли громко стучали по разбитому кафелю, и ветер, усилившись, гонял по полянке отяжелевшую траву. И было в этом нечто невообразимо прекрасное, то, что ощущает человек только наедине с природой. Спокойствие и осознанность. Антон поёжился от холода и прикрыл глаза. Дождь резко прекратился, и вместо уже привычного запаха леса парень почувствовал запах одеколона… Арсения? Антон распахнул глаза и поднял голову вверх: с высоты своего немалого роста на него усталыми глазами смотрел вожатый, одетый в почти сухую рубашку и без зонта, и держал над головой Антона свою кожаную куртку. Дождь не успокаивался, поэтому за несколько секунд рубашка Арсения покрылась тёмными пятнами, и Антон, завидев это, засуетился: —Арсений Сергеевич, наденьте куртку, вы же промокните! —Нет уж, раз вы мокнете, то и мне не страшно, — Арсений накинул свою тёплую кожанку на плечи Антона, проигнорировав его укоризненный взгляд, —пойдёмте скорее в корпус, там дети ждут вас. —А вы ждёте, Арсений Сергеевич? — пробубнил Шастун себе под нос. —А я не жду, я, Антон Андреевич, за вами пришёл, пойдёмте. Антон не сдвинулся с места. Было ощутимо теплее в уютной куртке, но он не позволял себе завернуться в неё полностью, чего хотелось очень сильно. Дождь стал немного тише, но ветер усилился, и Антон в очередной раз вздрогнул от особенно холодного его дуновения. Вдруг он увидел сбоку движение: поняв, что Шастун уходить не собирается, Арсений присел на олимпийку рядом, сцепил пальцы в замок на полусогнутых коленях и устремил взгляд вдаль. Антон рассматривал сбоку нос–кнопку, мокрые угольные пряди волос и бледные скулы, и впервые осознал для себя, что вожатый действительно красив. Но тут Арсений поёжился, и Антон почувствовал себя эгоистом: он снял куртку со своих плеч и переложил её на плечи хозяина, но тот никак не среагировал на такую самодеятельность. —Извините, но сегодня я не смогу прийти к вам, — после недолгой паузы негромким размеренным голосом произнёс Антон, рукой приглаживая мокрую траву рядом с собой, —я… Мне Ирина Васильевна дала вольную на вечер, но, наверное, мне стоит проверить документы детей и разобраться с медкартами. Арсений молчал, и Антон сначала сконфузился, но потом решил, что настал момент разговора. И, чтобы снять со старшего обузу формальностей, Шастун сам заговорил на «ты». —Арсений, мне нужно кое–что тебе сказать, — он развернулся к собеседнику вполоборота, —Там, у башни, я сказал большую глупость и обидел тебя. И это всё… неправда! На самом деле мне приятно твоё участие, и, если хочешь, я могу попытаться не курить в лагере и есть чуть больше, — Антон опустил голову и последнее произнёс совсем тихо, — только, пожалуйста, не называй меня больше Антоном Андреевичем, я… Он сбился с мысли, когда вдруг ощутил на плече непривычную тяжесть. Арсений склонил голову к худому плечу, слегка потёрся о него и прикрыл глаза. Его влажный затылок упёрся в чужую шею, а холодный нос уткнулся в ключицу. Антон сначала испугался: —Арсений Сергеевич, в-вы чего? — он тем не менее приобнял вожатого за плечо и попытался вглядеться в безмятежное лицо. —Вы в порядке? Молчание. Вожатый дрогнул от холода, и Антон сильнее запахнул на нём куртку и крепче обнял чужие плечи. Арсений немного поёрзал в объятиях, принял удобную позу и притих. —Я не в порядке, Антош, — спустя минуту прошептал он, —но не спрашивай меня ни о чём, пожалуйста. Не сейчас. Антон не стал настаивать, и позволил Арсению просто расслабиться. Он знал, что одних детей Арсений точно бы не оставил, а значит, за ними кто–то присматривает. И Антон просто стал ждать, не расцепляя рук на спине вожатого и повернув голову в сторону леса. Вдалеке, за территорией лагеря, слышались размеренные удары молота о железо, которые эхом отражались от деревьев и гулом разлетались по всей округе. Им вторил негромкий стук последних капель дождя о кафельные обломки, и капли в основном падали не с неба, а с деревьев. «В лесу дождь всегда идёт дольше», — невольно воспроизвелась в голове недавняя мысль. —Антон, я ведь… и не обижался на тебя, — через несколько минут Арсений сам нарушил тишину, и тут Антон особенно остро осознал, как сильно скучал по их разговорам. Арсений хоть и не обнимал в ответ, но продолжал сидеть, уткнувшись лбом в антоново плечо и расслабившись в чужих руках, —просто мне показалось, что тебе не нравится моё отношение, и я решил… —Нравится! — громко перебил Шастун и тут же смутился своих слов, —Ну, не то что бы прям нравится, но… И тут Арсений засмеялся, тихо, но искренне, покачивая головой. Антон сначала удивился такой реакции, но потом, поняв причину смеха, улыбнулся сам. Это надо же умудриться в девятнадцать лет оставаться до такой степени ребёнком! Даже оправдания у него уровня детского сада, а претендовал ведь на статус взрослого уважаемого человека. Но радость вдруг тёплым медом разлилась в его душе, перебив все остальные мысли: Арсений его простил, и они снова друзья, и снова звучит это милое сердцу «Антош», и без всяких «Андреевичей» и прочих осточертевших официальностей. —Пойдём, — согревшийся Арсений медленно оторвался от чужого плеча и поднялся на ноги, —я обещал ребятам, что приведу тебя. А если не приведу, — он загадочно ухмыльнулся, —они во главе с Серёжкой сначала меня съедят, а потом и до тебя доберутся, — Антон в ответ на это улыбнулся, и поднялся следом, опираясь на чужую ладонь и заодно хватая с земли олимпийку. Они вышли с поляны к футбольному полю, пересекли его и направились к «Алым парусам». Шли молча: Антон теребил в руках грязную, мокрую куртку, и мельком поглядывал на Арсения, который, судя по отрешённому виду, витал где–то далеко в своих мыслях. Антон всё пытался понять: что это сейчас было? Что же в голове у этого необыкновенного человека? Однако ответа на эти вопросы, скорее всего, не знал даже сам Арсений. Ещё у входа в детский корпус они услышали звонкий девичий голосок: —Самовар–самовар у тебя внутри пожар, А ещё внутри вода, Чаю хочется попить! В ответ ей гудел бойкий мальчик: —С чем же? И тут разные детский голоса начали быстро тараторить: — С «Белочкой»! — С «Мишкой в лесу»! — С «Челночком»! — С «Раковыми шейками»! — С «Буревестником»! — С «Ромашкой»! Пока Арсений с Антоном дошли до рекреации первого этажа, названий конфет прозвучало уже больше двадцати. На стуле, стоящем в середине холла, восседала любимая детьми уборщица Галина Васильевна, которая пообещалась проследить за отрядом, а вокруг неё в кругу расположились дети: девочки сложили набок ножки в белых колготках и крохотных туфельках и сидели на полу аккуратно и смирно, поправляя юбочки, а мальчишки развалились разномастной кучей, вытирая красными галстуками паркет. Но, завидев Антона, ребята все вместе вскочили на ноги и притащили его в свою компанию. Арсений поблагодарил уходящую Галину Васильевну за помощь, и вожатые прямо в мокрой одежде уселись на пол вместе с отрядом. Когда уже пятнадцатая игра в «Самовар» была завершена, и отряд собирался расходиться, маленькая рыжая Юлька обратилась к Антону: —А расскажи какую–нибудь страшилку! Все, кто собирались уходить, с библейской скоростью упали обратно на свои места и упёрлись в Антона выжидающим взглядом. «Не на того напали», — Шастун усмехнулся, посмотрел на Арсения, и, получив его неуверенный кивок, загадочно произнёс: —Рома, выключи-ка свет. Вот и пришло время достать из своей головы заляпанную, запылившуюся от времени пластинку с историей о девочке–утопленнице — жертве кровожадного бассейна. Арсений, который с первой строчки узнал байку, невольно закатил глаза: эта несчастная девочка уже тысячу раз трагично умерла в каждом пересказе этой легенды. Он хотел съехидничать на этот счёт, но на лице Антона был такой азарт, а в детских глазах — нетерпение, что эту затею пришлось отложить. Шастун ярко жестикулировал, описывая лунный свет, якобы падавший на лес той злополучной ночью, и даже в темноте было видно совершенно ребяческий блеск антоновых глаз. Родная сердцу страшилка явно приносила ему даже больше восторга, чем детям. Рассказчик периодически запинался, поскольку на самых интересных (ужасающих) моментах под нечитаемым взглядом Арсения приходилось заменять жуткие подробности на более лояльные: девочка, как оказалось, не утонула в страшных муках (которые Антон с удовольствием изложил бы в мельчайших подробностях), а бесследно растворилась в воде, как русалочка, и она вовсе не бродит по территории лагеря бестелесным духом, а просто своей историей предостерегает других ребят от похождений к бассейну. Однако детям хватило и этого: расходились по комнатам они только парами или группками, и визжали на весь корпус от любого скрипа. Антон гордился произведённым эффектом и откровенно смеялся с такой наивной реакции, но отряд остался укладывать вместе с Арсением, тем более что Оля должна была вернуться только утром.

() () () () ()

Время было уже за полночь, когда прекратились последние шёпотки и похождения по коридорам. Вожатые успели переодеться в сухое: Арсений дал Антону свою чистую футболку и какие–то спальные шорты, сам оделся идентично, и теперь они вместе коротали время в вожатской, но не спали, обречённые охранять покой в корпусе. Комнату так же, как и в прошлый раз, тёплым светом освещала настольная лампа. Они плечом к плечу сидели на заправленной кровати, оперевшись спинами на холодную стену: на коленях у Арсения лежал том «Преступления и наказания», и мужчина явно читал его не впервые: корешок книги был испещрён цветными нарезанными закладками, а на желтоватых страницах виднелись тонкие карандашные пометки. Антон от скуки тоже иногда опускал взгляд на мелкие буквы, но быстро бросал эту затею — философия Раскольникова в полночь не импонировала ему. Зато кое–что парень вполне мог назвать увлекательным в любое время: Антон вновь видел Арсения в очках, и ему захотелось получше рассмотреть такой непривычный образ и при этом не спалиться на бесстыдном залипании. Во время чтения, Арсений легко водил по строчкам тонкими пальцами, забавно шептал прочитанное себе под нос и иногда отрывался от страниц, обдумывая новую цитату или деталь. Он привычным жестом вскидывал на место чёрную оправу очков и поправлял угольную чёлку, постоянно спадавшую на глаза. Но когда его руки стали медленнее обводить строки, а гляделки со стеной стали в большинстве своём беспричинными, Антон понял: пора. Он аккуратно забрал книгу с чужих коленей и положил увесистый том на стол. Пока Арсений медленно моргал и мотал головой, отгоняя сон, Антон уже поднялся со скрипучей кровати и со стоном удовольствия размял затёкшие мышцы. Часовая стрелка остановилась на цифре один, значит ночное дежурство вполне можно сворачивать, тем более основная цель достигнута — судя по тишине и тихому сопению из коридора, дети спят. Арсений вызвался проводить напарника до выхода, и, уже стоя на крыльце Алых парусов, Антон негромко спросил, заглядывая в глаза напротив: —Арсений, ты ведь расскажешь мне когда-нибудь? Тот сразу понял, о чём речь, и спустя несколько мгновений ответил: —Конечно. Это прозвучало несколько обречённо, и Антону захотелось сказать Арсению что-нибудь… доверительное? Однако он осёкся: и так позволил себе слишком многое. Антон уверенно пожал протянутую руку, глухо пожелал спокойной ночи, и, развернувшись на пятках, скрылся в ночной мгле.