Гудок горна разлетелся по лагерю молниеносно, приветствуя новый день громким прерывающимся звуком. Антон резко проснулся, подскочил в панике и, запутавшись в простынях, ничком свалился с кровати. Правое плечо запульсировало от боли, и при попытке потереть его рукой вожатый вдруг ощутил такую резь в согнутом запястье, что на глаза навернулись слёзы. Личный врач, точно, ему нужен личный врач. Часы показывали девять ноль две, и времени сетовать на «доброе утро» не осталось. Одной рукой пытаясь зашнуровать кеды, Антон вспоминал предыдущую ночь, половину из которой просидел на трибунах у леса. Глаза безбожно слипались, но Шастун не обращал внимания, ведь отряды наверняка уже собрались у сцены на линейку и ждать никого не будут. К Ирине Васильевне были некоторые вопросики, потому что грозная женщина его даже не разбудила. Антон жил в комнате один, но она же должна была заметить отсутствие такого ценного кадра? А вдруг он заболел или умер? И самое удивительное, что ни утренние крики в коридоре, ни музыка директора, ни в конце концов будильник не разрушили крепкий сон. Антон собрался, кое–как накинул на ворот рубашки галстук и выбежал из корпуса к сцене. Он почти не опоздал: флаг ещё не подняли, а это значит, что линейка только начинается. Незаметно дав здоровой рукой пять девчонкам и потрепав за волосы мальчишек, вожатый тихо пристроился позади своего отряда, и сделал вид, будто с утра там и стоял. Такая конспирация была, кстати, не обязательна: отсутствие Антона заметили только свои ребята да Арсений, взгляд которого следил за ним издалека. Поймав фокус зелёных глаз, Арсений посмотрел вопросительно: «Всё хорошо?» и ,получив уверенный кивок, вернулся к негромкому разговору с Олей. С «хорошо» Антон приврал: запястье жгло нещадно, но ведь если не посинело, значит всё пучком, да? Он отвлёкся, когда вновь послышался гимн горнов, а ведущая заговорила особенно торжественным голосом:
—Для церемонии поднятия флага в честь ознаменования нового дня мы хотим пригласить нашего дорогого вожатого и, по совместительству, самого высокого человека в лагере, — с этой фразы посмеялись все: одному Антону стало не до смеха, —Антона Андреевича Шастуна. Просим, Антон.
И он бы не пошёл, отказался, ну придумал бы что-нибудь, если бы не дети из первого и шестого отрядов, которые начали улюлюкать и аплодировать так громко…ему. Ребята не оставили Антону выбора: его лицо разом покрылось румянцем, улыбка расползлась до ушей, а ноги сами пошли к центру сцены. Пока ведущая заканчивала торжественную речь, Шастун рассматривал шест с флагом. Огромное полотно красной ткани ещё не до конца обсохло после вчерашнего дождя, и от воды стало тёмным и особенно тяжёлым. От одного вида предстоящего задания рука усиленно заныла, но не один мускул не дрогнул на улыбающемся лице. Только глаза в панике забегали по лицам, пока не наткнулись на один единственный внимательный, цепкий взгляд. Арсений видел, что что-то не так, но не мог понять, в чём дело. Антон не позволил ему додумать и повернул голову в сторону ведущей, которая уже отошла к краю сцены и уступила ему лучи лагерного внимания.
«Раз шаг, два шага, три…» — Шастун небыстро ступал по скрипящим половицам сцены к флагу, низко опустив голову, но не переставая ярко улыбаться. Лёгкий ветерок игрался с висящими кудрями, заглядывал в рукава белой рубашки и ласкал красный галстук. Антон подошёл к шесту с одной единственной мыслью: «Нельзя показать слабость, нельзя, нельзя». Он видел улыбки пионеров и октябрят, видел благоговение на лице старших от знакомой с малых лет традиции и никак не мог разочаровать их всех. Ударил гимн пионерии, воспитанники вскинули руки в пионерском салюте, и Антон, обхватив тонкими пальцами крепкий трос, потянул его на себя. Запястье прострелило болью, на глазах выступили рефлекторные слёзы, но улыбка вожатого только на мгновение дрогнула и засияла ещё ярче, назло! Антон начал тянуть канат резко и отрывисто, не позволяя боли овладеть собою. Гордость взяла своё: знамя взлетало всё выше и выше, аплодисменты многоголосным хором звучали на площадке, и горн торжественно завершал линейку. Закрепив трос и оторвавшись от него, Шастун позволил себе лишь незаметно прикрыть больное запястье другой рукой, и о его боли говорили лишь блестящие глаза и вздувшаяся на лбу венка. Антон держался с улыбкой, но мечтал скорее вернуться в комнату и дать волю эмоциям. Ребята стали расходиться и готовиться к завтраку, и Антон быстро прошмыгнул в корпус, уже почти плача от боли. Теперь всё было, как заказывали: запястье посинело и распухло, и двинуть им казалось равносильным смерти. По впалым щекам потекли рефлекторные слёзы, и, пряча позорный скулёж, Антон зашёл в вожатскую и закрыл дверь. Найдя в тумбочке кусок эластичного бинта, Шастун неопрятно, но очень туго обмотал им руку и затянул крепкий узел зубами. Спустя минут десять острая боль утихла, и вожатый выдвинулся к отряду, ведь впереди их ждал ответственный день.
() () () () ()
Из-за белой двери медпункта, приоткрытой лишь на небольшую щель, разило хлоркой и спиртом. Шутник, заикнувшийся про алкоголизм госпожи медсестры, уже был награжден подзатыльником от Ирины Васильевны и смеющимися взглядами других ребят. Медкомиссии на смене являлись мероприятием формальным: тучная медсестра целый день измеряла на железных весах с грузиками вес детей, а рост смотрела бегло и на глазок. Эти данные лениво рисовались на пожелтевшем листке ещё одной ворчащей женщиной, и такая экзекуция повторялась с каждым последующим ребёнком в течении целого дня. Георгий Степанович, директор «Орлёнка», говорил, что за смену каждый воспитанник должен набрать два–три килограмма и увеличиться в росте, и это условие стало причиной многократных шуток про подопытных кроликов от тех же воспитанников. Первыми пройти медкомиссию выпало первому отряду, поэтому Антон, обмахиваясь чьей-то медкартой, уже в полдень сидел вместе с подростками и напарницей около кабинета. Каждые пять минут он громко произносил три новые фамилии из списка, и названные ребята проходили в слепящий белизной кабинет. Со скуки он краем уха подслушивал разговор парней- Димы, Юры и Серёжи, которые точно замышляли что-то интересное.
—Вы дураки? Совсем уже, да? — негодовал Дима.
—Да брось, Димон, Катюха точно обрадуется, — Юра ухмыльнулся и бросил взгляд на низенькую девочку, стоящую в компании подружек у противоположной стены, —Я, вон, может Маринку приглашу, с тобой за компанию.
—Ещё чего! Не надо мне никакой компании.
—Ну Дим, ну серьёзно, — вмешался Матвиенко, —ну она же тебе нравится. Хочешь, мы с Юрцом тоже пригласим кого-нибудь?
—Тише ты, дурак! — прошипел очкарик, —Она же услышит.
Из кабинета выползли Горев, Дунаев и Добровольский, и Антон опустил глаза к списку:
—Егорова, Зайцева и Исаева, в кабинет!
К двери подошли только две девочки — не хватало Сони Егоровой, хотя буквально пару минут назад она сидела рядом с Антоном. Шастун поднялся со скамьи, огляделся и, нигде не увидев девочку, направился на её поиски. Медпункт находился в одном из крыльев корпуса «Яльмар», и, хотя вход для медпункта был сделан отдельный, с основной частью корпуса он сообщался. Поразмыслив, вожатый направился вглубь корпуса, мимо изоляторов и комнат второго отряда. Дойдя до женского туалета, Антон прислушался: тихие всхлипы доносились со стороны кабинок. Он открыл дверь и вошёл внутрь.
Девочка сидела на подоконнике, закинув на него ноги прямо в ботинках, и прикрывала ладонями покрасневшее лицо. Золотистые локоны слегка дёргались в такт всхлипам, и Шастун несмело подошёл к окну и присел рядом.
—Сонь, ты чего? — он положил больную руку на хрупкое плечо и растерялся, когда девочка вдруг заплакала сильнее, хотя до этого определённо пыталась успокоиться. Как быть? Что делать–то? В смятении он начал легко поглаживать Соню по спине, и спустя пару минут она повернулась к вожатому и подняла заплаканные глаза.
—Он никогда не позовёт меня на танец, никогда! — слёзы катились градом по девичьим щекам, размазывая тушь. —Я, наверное, недостаточно красивая, и вообще толстая, ужасная…
—Соня! Ты что такое говоришь? —Антон был удивлён: самая красивая, уверенная в себе и гордая девочка из его отряда оказалась маленьким и беззащитным ребёнком. Хотелось её поддержать, помочь чем–нибудь, но самому бы узнать, как лечится разбитое сердце. —За тобой же все мальчишки ухлёстывают!
—А мне никто, кроме него не нужен, — прошептала себе под нос девочка, глотая слёзы. —Антон Андреевич, он ведь даже не обращает на меня внимания, и я, наверное, никогда не осмелюсь ему признаться.
Антон знал наверняка: первая любовь всегда запоминается, особенно, если она несчастная. Спустя пару минут обоюдной тишины Соня спросила:
—Антон Андреевич, вот вы любили когда-нибудь?
«Приехали», — Шастун покачал головой, но над вопросом задумался.
—Конечно, — он ласково улыбнулся своим мыслям, — я много кого люблю: маму, отчима, своего дурного пса…
—Нет же, я не об этом! Вы когда–нибудь… влюблялись?
Антон с грустью осознал, что здесь ответ лежит на поверхности:
—Нет, Сонь, никогда. Сложно всё это…
Философия мигом выскользнула из головы, потому что больная рука вдруг дала о себе знать. Запястье будто обдало кипятком, и боль заставила Антона сильнее сжать челюсти, чтобы сдержать стон. Шастун не помнил, как убедил Соню вернуться в медпункт, как сам вылетел из туалета и побрёл на второй этаж, к своей комнате. Слёзы вновь выступили под веками: резь накатывала волнами, и девятый вал, судя по ощущениям, приближался. В антоновой «аптечке» (дырявом целлофановом пакете) имелись только незаменимая звёздочка и смекта — обезболивающего нет и никогда не было. В тяжких раздумьях Шастун прилёг на кровать, свесив пульсирующую руку, и прикрыл влажные глаза. Он не откликнулся на тихий стук в дверь, поэтому вздрогнул, когда осторожная рука коснулась его плеча.
—Антон Андреевич, что с вами? Вам плохо?
Над несчастным склонилась Соня, пришедшая вслед за вожатым, и в таком положении её светлые локоны практически доставали до лица Антона. Девочка обеспокоенно присела на корточки рядом с кроватью, и карие глаза испуганно забегали по телу Шастуна, а тонкие белые ручки так и норовили ухватиться за рубашку.
—Сонь, всё хорошо, я в порядке, — как можно бодрее сказал Шастун и приподнялся на локте, — только помоги мне немножко, хорошо? Сходи, пожалуйста, до медпункта и возьми какие-нибудь обезболивающие. Скажи, что для меня — тебе не откажут.
—Хорошо, я мигом! — девчушка подорвалась с места, и спустя мгновение коричневая юбка промелькнула за дверью. Антон уложил голову обратно на подушку и под уже привычную мелодию боли стал ждать и надеяться, что Ирина Васильевна не объявит его в розыск и проконтролирует всех на медкомиссии, хотя в последнем он и не сомневался — эта мировая женщина с чем угодно бы справилась. Спустя десять минут в комнату живо просеменила Соня, а за ней стремительно зашёл взволнованный Арсений с красным чемоданчиком в руке.
—В медпункт меня не пустили, — сказала она, тяжело дыша, — и я попросила помощи у Арсения Сергеевича, и… извините, что так долго, мы ходили до парусов.
—Всё в порядке, Сонь, спасибо, — Антон тепло улыбнулся девочке, — беги к отряду, и скажи Ирине Васильевне, что я скоро приду, ладно?
—Ладно, — девочка развернулась и вышла из комнаты. Арсений локтем закрыл за ней дверь, в то же время протирая ладони антибактериальной салфеткой и строгим голосом давая указания Антону.
—Аккуратно сядь и прислонись спиной к стене, руку положи рядом с собою, не сгибая. Не на колени, Антон. — он вернулся к кровати и уселся прямо на пол. Холодные пальцы легли на антонову кисть, осторожно ощупывая её на предмет перелома, пока сам пациент отвечал на немногочисленные вопросы «Когда?», «Как?», «Где?», «Как сильно?». Сделав определённые выводы, Арсений потянулся к чемоданчику. Красная аптечка была предварительно открыта, и в ней, казалось, было всё: и уголь, и разные склянки, и вонючие мази для суставов, и капли для глаз, и родимые смекта со звёздочкой, и пара шприцов, и много каких–то небольших ампул. «Се–дук–сен», — медленно прочитал про себя Шастун, пока Арсений доставал из ящичка бинты и обезболивающее. Название препарата показалось Антону знакомым, однако нужная мысль ускользнула, когда Арсений подложил ладонь под антоново запястье, приподнял его и начал аккуратно, но туго накладывать эластичный бинт.
—Антон, почему ты мне сразу ничего не сказал? — ровным тоном произнёс он, не отвлекаясь от работы. От тугого бинта измученная рука заболела сильнее: из груди Антона вырвался тихий стон, а из глаз брызнули слёзы. Он крепче закусил губу. —Ты хоть понимаешь, что с разрывом связок нельзя нагружать руку, м? — несмотря на нервные нотки в голосе, движения Арсения оставались осторожными и отточенными, и в голове Шастуна невольно зародилась догадка. Он совсем не в тему спросил:
—Арсений, а какое у тебя образование?
—Я врач. Детский. — после длительной паузы ответил тот, закрепив повязку. Работа была сделана, но Арсений всё не выпускал забинтованное запястье из рук. Антон утёр слёзы здоровой рукой и решил больше не спрашивать о профессии, несмотря на донельзя уклончивый ответ.—Руку не беспокоить, не сгибать, не трогать. На перевязку только ко мне или в медпункт. — Арсений машинально достал из аптечки блистер обезболивающего и бутылку воды, — Пить аккуратно, не больше трёх таблеток в день. Ты меня понял? — Антон кивнул, и Арсений неожиданно притих и положил голову на матрац. В комнате было жарко, и на затылок вожатого полосой лёг яркий солнечный луч, а ветерок с балкона играл уложенными вороными прядями.
—Зачем же ты пошёл поднимать флаг, маленький…— Арсений осторожно погладил большим пальцем ткань бинта, — Почему не попросил меня? Неужели ты подумал, что я бы тебе не помог?
Антон молчал, млея от аккуратных прикосновений чужих пальцев, как кот от весеннего солнышка. Арсений был строгим врачом, но не мог не жалеть мальчишку, попутно обвиняя себя в невнимательности, нечуткости. Видел же, что что–то не так, чувствовал.
—Ты не представляешь, как напугал меня. — Арсений улыбнулся и облегчённо выдохнул, —Сонька прибежала, сказала, что ты лежишь в своей комнате и встать не можешь. Я подумал, тебе тут совсем плохо.
—И, в общем–то, так и оказалось, — ухмыльнулся Антон, и открыто посмотрел в голубые глаза — спасибо, что пришёл.
—Разве я мог не прийти, — негромко сказал Арсений, поднимаясь. — Лежи пока, хорошо? Если будет плохо — приходи, не стесняйся, что-нибудь придумаем.
Он хотел сказать что–то ещё, но потупил взгляд и отвернулся. Арсений подошёл к двери и вновь посмотрел на мальчишку, который лежал на том же месте, прикрыв глаза. Его русые кудри разметались по подушке, а голова была слегка повёрнута набок, открывая обзор на тонкую молочную шею. Осознав, что засмотрелся, Арсений вышел из комнаты, тихо прикрыв дверь.
