55 копеек

«Don’t speak» — No Doubt

Вечер окончательно поглотил последние всполохи рыжего закатного солнца. Лес за заборчиком открытой танцплощадки враз помрачнел из–за наступивших июльских сумерек, стал особенно таинственным и бесконечным. В такое время суток страшно остановиться на одинокой полянке посреди угрюмого соснового бора, который только днём кажется солнечным и безобидным. Сумеречный лес вовсе не навевает спокойствие: от него разит зарождающейся паникой, которая медленно наступает на горло своему ночному путнику. Однако тихий уютный свет, разлетающийся от жёлтых прожекторов со сцены, отделяет танцпол от остального мира. Не слышно ни шелестения ветра, ни стрекотания вечерних сверчков — в голове у танцующих только биты самых новомодных треков. Тут Modern Talking мешается с Ласковым маем, Дэвиду Гилмару почему-то подпевает Лёва Би-2, взяв Любэ на бэк-вокал, а Status Quo соревнуется с Кино за симпатии девчонок (вторые лидируют). Вся эта песенная мешанина совершенно не привлекает Антона, сидящего на холодной железной скамейке в углу площадки. На нём снова цветастая олимпийка, которая частично спасает от начавшихся комаров. Шастун скучающе жуёт длинную травину, перекатывая её во рту языком, и медленно обводит зал взглядом: танцующие подростки кажутся ему похожими на размытые акварельные портреты. Ярко накрашенные лица девчонок метаются в танце, не останавливаясь ни на секунду, а парни суетливо крутятся вокруг пёстрых юбок и платьев, дабы заполучить свою партию на медляк. И уже не ясно, где антоновы дети, а где не его — на дискотеке ребята становятся совсем на себя не похожими. Они почему–то бегают и прыгают без остановки, скрываясь от взгляда вожатого за другими мелькающими силуэтами или в тёмных углах танцпола. И всё похоже на стереокартинку из майского выпуска «Ровесника» — много деталей, но невооружённым взглядом ничего не разобрать. Шастун опустил голову и закрыл ладонями уши в попытке проредить в голове фоновый шум — ему было слишком много. Много всего. Но спустя несколько мгновений зал притих, и вдруг послышались свист мальчишек и охи–ахи девчонок, перебивающие первые ноты известной мелодии. Шастун убрал ладони от ушей, потому что заиграла особенная песня. От знакомых мотивов губы невольно дрогнули в улыбке: под Don’t speak Антон сам танцевал медлячки когда–то или храбрился перед девчонками, если получал отказ, гордо отчаливая за диджейскую рубку грустить в одиночестве. И сейчас в мальчишках он видел маленького себя: знакомые потуги пригласить понравившуюся девочку на медляк со стороны, оказывается, выглядят очень комично. На лицо Антона упала тень, помешавшая ему ехидничать над детьми, и Шастун поднял голову: над ним возвышался Арсений, почему–то одетый в чёрный фрак, брюки и водолазку идентичного цвета, но главное — нигде не видно было привычного алого галстука, который всегда бережно носился Арсением. Вожатый был как–то особенно бледен, прозрачен, хотя скорее всего так просто падал рассеянный свет. Тонкие губы Арсения были изогнуты в спокойной улыбке, а голубые глаза смотрели цепко, выжидающе. Спустя десять секунд взаимных гляделок Антон заметил протянутую в свою сторону руку, и мысленно огрел себя чем–то тяжёлым по голове. «Дурак, главного–то и не заметил», — некстати мелькнула мысль. —Позволь пригласить тебя на танец, Антон, — произнёс Арсений вкрадчивым голосом, подтвердив догадку. И какие тут могли быть у Антона шансы, когда и песня, и время, и место, и, получается, человек — всё откликается глубоко в душе? Антон выплюнул пожёванную травину; мысли о «нестандартности» подобного танца Шастун решил оставить на досуг и, продолжая смотреть в прозрачные глаза напротив, поднялся со скамьи. Арсений не вывел их показушно в центр площадки: он молча предложил остаться в тени, сохранить момент для двоих, для себя.

I really feel that I’m losing my best friend

I can't believe this could be the end

Мыслей об абсурдности происходящего не было: скорее всего, они навестят Шастуна ближайшей (и скорее всего бессонной) ночью. Все антоновы навыки в танце не вовремя отправились в кругосветку, но Арсений и не требовал от него ничего: вожатый в силу роста приобнял Шастуна за плечи, притягивая к себе, и Антон, повинуясь, опустил руки на чужую талию.

It looks as though you're letting go

And if it's real, well, I don't want to know

С обеих сторон изначально не было даже попыток держать деловую дистанцию: Арсений сразу опустил тяжёлую голову к плечу Антона, уткнувшись острым носом в шею, и Шастун аккуратно прислонился слегка вспотевшим виском к чужим волосам. Мужчина во фраке и парень в яркой олимпийке двигались в танце совсем медленно, лениво перебирая ногами. Арсений негромко напевал Антону на ухо слова песни, иногда задевая губами бледную шею, а Шастун тихо прикрыл глаза, лицом ощущая щекотку растрёпанных ветром вороных прядей. Зазвучали главные строки:

Don't speak, I know just what you're saying

So please stop explaining

Don't tell me 'cause it hurts

Кричащий мотив и перевод песни всегда задевали Антона за живое, однако раньше запах духов очередной девчонки и её объятия вполне заменяли подобную рефлексию. Но когда в руках оказался тёплый, понимающий Арсений, эмоции взяли верх: Антон запустил руки под фрак и оплёл руками чужое тело, уткнувшись лицом в хрупкие ключицы. Нет, он не плакал: песня вызывала какие–то другие, особенные эмоции.

Don't speak, I know what you're thinking

I don't need your reasons

Don't tell me 'cause it hurts

Арсений запустил пальцы в русые кудри и не спрашивал ни о чём, и это оказалось всем, что было так необходимо Антону. Певица продолжала рассказывать о своей невзаимной любви, а Шастун продолжал обнимать Арсения и вдыхать его запах, совершенно забыв и про отряд, и про дискотеку, и вообще обо всём. Были только песня и чужие руки, только они. Солистка завершала свой рассказ последними строчками, и Арсений поднял на Антона прозрачный взгляд. Шастун легко поглаживал большим пальцем чужие чуть шершавые костяшки и смотрел в голубые, благодарные глаза, понимая всё без слов. Он лишь на мгновение отвёл взгляд вожатому за спину, и осознал, что танцпол пуст. Он хотел снова посмотреть на Арсения, но вдруг понял, что он один. Арсения нигде нет, и… —Шастун! Ты чего лежишь, паразит?! «Блять», — вырванный из сладкой дрёмы Антон рывком подскочил с кровати, сразу вставая на ноги. На пороге его комнаты стояла как обычно грозная Ирина Васильевна, и срастить время, место и обстоятельства на затуманенную голову никак не получалось. Он же только что был на дискотеке, в объятиях Арсения и слушал No Doubt, и… —Чего молчишь? Я, по–твоему, одна должна там с медкомиссией разбираться?! Ещё пол отряда не прошли, а ты уже отлыниваешь, ленивец! — она сняла с ворота блузки очки и напялила их на кончик переносицы, заслюнявленным пальцем открывая сложенный в сто раз список и тем же пальцем тыкая в него, —Я сейчас пойду на педсовет, а ты — марш к отряду, там ещё Мартынов, Матвиенко, Мелехов, Наумова, Никитин, Николаев, Позов, Прохорова, Рудковская… —Я понял, Ирина Васильевна, понял! — Шастун особенно сильно пожалел о своей травме, потому что сбежать от мадам можно только в кедах, а кеды можно надеть и зашнуровать только одной рукой! Покряхтев ещё немного, Антон окончательно отчаялся и прямо с развязанными шнурками выбежал из комнаты, лишь бы не слушать больше эту мартышку в очках (её так в отряде называли, все претензии туда). Дойдя до медпункта, Антон упал ровно на то же место, где сидел около получаса назад, и вперился взглядом в потрескавшуюся зелёную стену. От тяжёлых размышлений его иногда отвлекали ребята, спрашивая про руку, потому что краснеющая в углу Соня растрепала увиденное «по секрету всему свету». Но Антон не обижался: ему в принципе была приятна забота со стороны отряда, просто голову занимали мысли иного характера. Рой вопросов не дождался наступления ночи и уже кишел в голове: отчего так приятен оказался этот спокойный, но бесконечно нежный сон? Что такое он видел? А главное — что чувствовал? Почему он вообще с таким желанием обнимал во сне своего друга? Антон почесал затылок и осмотрелся. Больше половины отряда уже прошли медкомиссию и отправились играть на спортивные площадки, но некоторые бедняги с «нефартовыми» фамилиями всё ещё бакланили в коридоре, ожидая своей очереди. Тут скучали и Матвиенко с Позовым, как обычно препираясь насчёт Серёжиной тупости. Как Антон это понял? Да просто Матвиенко как обычно улыбался от уха до уха, толкал Диму в бок и докапывался до него с вопросами, а Позов закатывал глаза так, что уровень этих самых вопросов определялся сам собой. Но друзьям было здорово вместе: Серёжа не обижался на Диму за высокомерную реакцию, а Позов с трудом скрывал искрящиеся в глазах смешинки. Напротив ребят сидела так называемая «сладкая парочка», которая существует в каждом отряде — Егор и Арина. Эти двое не соглашались расставаться ни на минуту и были похожи на бракованные слипшиеся пельмени: вместе ходили на свечки и дискотеки, в волейбол играли исключительно в одной команде, ели чуть ли не из одной тарелки и даже на медкомиссию пришли вдвоём. Антон ехидно усмехнулся своим мыслишкам, когда представил страдания влюблённых, если они узнают, что в медкабинет их вместе не пустят. Ой, а как самозабвенно они обжимались во время медлячка — ну прямо Ромео и Джульетта! Джульетта шептала на ухо Ромео о своей влюблённости, а Ромео расплывался в улыбке, уводя её «в тень» после окончания танца. И тут по голове будто вдарило маятником кремлёвских часов, перебив гулом все роящиеся мысли. Дошло. Справа сидят друзья. Напротив них — влюблённые. Как говорится, кого выберешь ты? Глаза Антона забегали и расширились в ужасе, потому что он понял: такие чувства, как во сне, испытывает Егор к Арине, испытывал он сам лишь однажды, к однокласснице, к той, которая отличалась от всех других девчонок Антона искренностью и умом, к той, которая так и осталась для него далёкой и недоступной, но в то же время бесконечно близкой душой. Та любовь давно рассеялась, уступив место хорошей дружбе, уютным беседам и редкими походами на каток. Но Катя ведь девочка и к тому же ровесница Антона, и былая симпатия к ней — штука закономерная, а здесь… Господи, неужели он… Шастун был прекрасно осведомлён, что чувства, которые он испытал, в медицине зовутся болезнью. Но ведь никто не узнает, да? И Арсений — в первую очередь. «Да мне вообще показалось, — успокоил себя Антон, ослабив пальцы, до этого судорожно сжимающие скамью, — это просто песня особенная была, вот я и…» —Антон Андреевич, а кто следующий? — Антон вздрогнул от голоса Димы Позова, — Левченко с Мартыновым и Мелеховым уже выползли. —Да? — Антон в растерянности несильно тряхнул головой, скидывая с лица чёлку, — Тогда Наумова, Рудковская и Стрижева — в кабинет! Девочки поднялись и втроём скрылись за белой дверью, а вылетевшие оттуда же мальчики уже умчались наперегонки в сторону спортплощадок. Антон мечтал, что как только последняя тройка выйдет из медпункта, он с ними под руки побежит играть в футбол, который он так любит с раннего детства. И не будет ни о чём думать. Вообще. —Антон? — «личная смерть» Шастуна подкралась незаметно в самый неподходящий момент, одним голосом заставив того подскочить со своего места, — Привет. Как твоя рука? «Было бы это главной проблемой», — вздохнул Антон. Арсений определённо был рад его видеть: тёплая улыбка отражалась не только на губах, но и в прозрачных, как в том сне, глазах. Однако Шастун запретил себе засматриваться, и ответил ровным голосом: —Нормально, спасибо. —Ну хорошо, — Арсений несильно кивнул, — Ты не мог бы помочь мне после медкомиссии? Сможешь прийти на танцпол посмотреть выступления моих ребят? Им публика нужна, да и я бы с удовольствием послушал твоё мнение. «Танцпол… Ну как же не вовремя!» — подумал Шаст, краснея. Воспоминания из сна тут же ударили в голову, подогревая идею об отказе. Но ведь это Арсений, всё ещё его друг и наставник. «Он не должен ничего узнать!» — медленно выдохнув, Антон ответил с преувеличенным равнодушием: —Да, конечно, я подойду.