Стрелка часов размеренно приближалась к цифре девять, и за кромкой леса медленно дотлевал алый солнечный пожар, оставляя за собой безграничное марево тьмы. Остывший бетон балкона игровой комнаты неприятно холодил антоновы ноги, а комары исподтишка начинали покусывать его открытые руки и шею, однако вид, открывающийся на пожарище горизонта, примагнитил к себе взгляд и не отпускал. Через пятнадцать минут в игровую комнату на традиционную свечку должны были ввалиться вернувшиеся с дискотеки подростки, но пока — тишь да гладь, спокойствие и благодать. Как не воспользоваться?
Игровая комната находилась на втором этаже «Яльмара» и, точно как и любое другое заваленное хламом место, с детства вызывала у Антона неуёмный живой интерес: тут лежало, стояло, висело и сидело огромное количество игрушек, поделок, книг и раскрасок, и изучать содержимое совсем небольшой игровой можно было часами. Стены комнатки были выкрашены в розовый цвет, который кое–где перемежался с кусками цветастых обоев, какими–то допотопными наклейками и затёртыми рисунками. На бесконечных полках были выставлены игрушки из пластилина, поделки и открытки с подписями из рубрики «
Маша П. 1973», выведенными скачущим детским почерком. Под забеленным потолком на тонких ниточках висели вырезанные из картона бабочки, которые тоже уже с десяток лет скучают и покачиваются над детскими головами. Отсюда, а не из библиотеки семилетний Антоша взял свою первую книжку (и так и не вернул, кстати), здесь прятался за тумбочкой от нападок хулиганов из старшего звена и здесь же делил мандарин с какой–то девчонкой, а затем целовался с ней же, когда сам попал в старший отряд. Всё это никуда не исчезло — ни вещи, ни воспоминания. Даже те чёрные стулья, так отчаянно просившиеся на помойку, до сих пор стоят на своих местах как ни в чём не бывало.
Спустя десять минут воздух начал стремительно холодеть, и Антон, поёжившись, зашёл внутрь и прикрыл балконную дверь. Чтобы чем–то занять себя, он задом наперёд уселся на свой стул и достал из кармана «Жонглёра», которого отжал у кого–то из своих во время вечерней репетиции. Прийти к Арсению он, кстати, так и не успел — медкомиссия внепланово затянулась на лишний час. Медсёстры не захотели осмотреть последних двух ребят из первого отряда, потому что им очень срочно надо было пообедать (не дай бог похудели бы с голоду), и Шастун добрался до танцпола только к тихому часу, когда малыши уже ушли в корпус. Однако у сцены он всё равно задержался, поскольку из–за диджейской рубки, которая закрывала собой раритетный «Красный октябрь», доносилась негромкая, но невероятно чистая мелодия мягких клавиш. Пианино выдвигалось на сцену только во время мероприятий, поэтому личности маэстро Шастун так и не узнал, однако весь оставшийся день он невольно напевал запечатлённый памятью минорный мотив себе под нос.
И даже сейчас, тыкая игрушечную кнопку забинтованным пальцем, Антон мычал то взлетающую, то печально спускающуюся мелодию. На периферии сознания мелькала ненавязчивая мысль о том, что Арсения он не увидел ни разу за весь вечер, и даже в столовой им не удалось пересечься — вожатого на ужине не было.
Тем временем ребята потихоньку заходили в игровую и садились в круг на свободные стулья, а Антон с высунутым от старания языком продолжал играть в игрульку, достойную второклассника и всё бубнил и бубнил что–то себе под нос. Но никто не удивлялся. Это же Антон.
Он лишь на минуту отвлёкся от игры, когда сначала услышал звук удара, а затем насмешливое «Ай» и многоголосный хохот со стороны входа. Оказалось, что это всего лишь Серёжа Матвиенко катался на спине Димы Позова и случайно вписался лбом в дверной проём — ничего нового не произошло, как говорится, «стабильность — признак мастерства». Следом за друзьями вошли весёлые Егор и Арина, прикрывающие лица в приступе смеха. Антон тоже посмеялся над Матвиенко и снова вернулся к своему высокоинтеллектуальному занятию.
—Итак, пионеры — комсомольцы, — не отвлекаясь от игрушки начал Антон, когда отряд в полном составе сидел вокруг него. —Ирина Васильевна на педсовете, поэтому я тут за старшего. Да куда, блин! — Антон досадливо поморщился, когда все колечки разлетелись по аквариуму.
—Антон Андреевич, отдайте моего Жонг…
—Цыц, Мелехов! — вожатый шикнул на Гришку, под обиженным взглядом мальчишки убирая конфискат поглубже в карман, —Терпи–терпи, казак, атаманом будешь, — подростки весело засмеялись, потому что шутки над именем соотрядника стали уже некой традицией.
—Кстати, о казаках. Завтра у нас лагерное мероприятие — будем играть в «Казаки-разбойники».
—Ура! Ну наконец-то! — искренняя радость отразилась в глазах и лицах. Дети всех возрастов почему–то особенно любили эту подвижную стратегическую игру. Они сразу начали выяснять, кто будет казаком, а кто — разбойником: до слуха Шастуна несколько раз долетело «ну Мелехов — точно казак», пока он с трудом не перебил бурные обсуждения:
—Так, стоп! Я же не договорил. В этот раз вы все будете в одной команде, — вдоволь налюбовавшись чужим недопониманием, он продолжил, —Вы будете играть против команды вожатых, и против меня, кстати, тоже.
—Так даже круче! Что ж, Антон Андреевич, вам конец. — прохихикал из-под стола Матвиенко и показал вожатому язык.
—Что ещё за звук из-под стола? — хмыкнул Антон, насмешливо приподняв бровь, —Это мы ещё посмотрим, кому тут конец. Кстати, ещё новость, — Антон аккуратно достал с полки свою кепку, —Я тут самолично начирикал вам бумажек, так что с завтрашнего дня начинаем «Тайного друга».
И это, наверное, единственная игра, которая смогла бы вызвать ещё больший ажиотаж, чем «Казаки–разбойники». Ребята а предвкушении суетились, пока Антон вальяжно перемешивал в кепке скрученные бумажки. Затем вожатый прошёл с кепкой по кругу, щёлкнул Юрку по веснушчатому носу за попытку подглядывания и вновь вернулся на своё место под перешёптывания и шелест бумажек. Обсудив ещё парочку дневных казусов, Антон завершил свечку:
—Ну, на этом всё. Берём мандаринки и спать. — он встал и наконец ярко улыбнулся ребятам, — Давайте,
всем-всем спокойной ночи…
—
Смена стала днём короче! —вторил ему бойкий хор голосов.
() () () () ()
Погода с утра была пасмурной, сероватой, однако дождя не намечалось — небо казалось высоким и светлым. На утренней линейке отряды были распределены по командам: шестой отряд не участвовал, поэтому пятый оказался в паре с четвёртым, третий со вторым, а первый с вожатыми. По результатам жеребьёвки до обеда выпало играть самым старшим командам, и на середину сцены вышли представители с обеих сторон –Антон и Димка Позов. Худрук Володя предложил им вытянуть спичку, и своей удачливой рукой Позов вытянул длинную, поэтому роль казаков досталась детям. Первый отряд ушёл вместе с Ириной Васильевной готовиться к игре, а вожатые направились гримироваться, ведь разбойник должен быть похож на разбойника. Шастун пошёл вместе с Олей и младшими ребятами к «Алым парусам», чтобы не разукрашивать лицо престарелой гуашью— Оля пообещала ему хороший грим.
—Арсений! Мы разбойники! — прокричала она восторженно, пулей залетев в вожатскую. Антон хотел было зайти вслед за ней, но всё же остался стоять в проходе, облокотившись плечом на дверной проём.
Арсений лежал на кровати, отвернувшись, поэтому вошедших не увидел. Взгляд Антона зацепился за его синюю футболку, которая слегка задралась на спине, открывая вид на тонкую полоску светлой кожи и на резинку шорт. Не поднимая головы, Арсений сонливо пробубнил в подушку:
—Отлично, Оль…— он зевнул, и вдруг резко распахнул глаза, — Стоп. Не-е-ет, нет, нет!
—Да, Арсюш, да, — она с предвкушением улыбнулась, усаживаясь на кровать за спиной Арсения, —Я уже знаю, как буду тебя гримировать.
—Я тоже знаю — никак, — страдальчески простонал в подушку Арсений, —И не называй меня Арсюшей!
«Арсюша? Интересные у них отношения…» — Антон сощурился, ощущая нехилый укол в районе сердца. Он всё ещё безмолвно стоял в проходе и боролся с желанием уйти. Арсений с Олей продолжали смеяться и дурачиться, и Антону казалось, что он видит что–то сокровенное, личное, будто подглядывает с холодной улицы в чьи–то светлые, излучающие уют окна. А Оля… Она ведь действительно красива. В ней есть та чистая, благородная натура, тот внутренний стержень, которого не хватает многим девушкам. И с Арсением они смотрятся, как Инь и Ян — идеально дополняют друг друга. Антон невесело ухмыльнулся этой мысли и досадливо опустил голову, разворачиваясь к выходу.
—Арсень, ну что ты такой бука! — канючила Оля, хлопнув того по плечу, —Вот Антошенька у нас молодец–сразу согласился гримироваться, — после этих слов Арсений резко повернулся и сразу заметил понурого, растерянного Антона. —Антон, а ты куда это собрался? — Оля поднялась, и за руку завела его обратно в комнату, усадив на свою кровать. Арсений же окончательно проснулся и сел, одёрнув футболку.
—Привет, Антош.
—Ага. —Антон, в отличие от Арсения, даже не поднял взгляда. Он продолжал наблюдать за Олей, которая усердно искала в своей тумбочке затерявшуюся мамину тушь. Она отточенным движением убирала с лица длинные волосы, поправляя худыми пальцами выбившуюся прядь, и забавно бубнила что–то себе под нос. Да, Антон подмечал всё это, чтобы отвлечься от пристального взгляда арсеньевых глаз, который медленно, но верно протирал на мальчишке дыру. Оля облегчила Шастуну задачу, когда наконец–то нашла то, что искала и встала между ним и Арсением, принимаясь за грим. Рисуя, она без остановки рассказывала Антону какие–то «забавности», и если он похихикивал, то обязательно давала ему лёгкий подзатыльник и бросала притворно-сердитое «Не дёргайся, малой, получишь». Замкнутый круг какой–то!
Тем не менее, разбойник вышел из Шастуна отменный: Оля нарисовала ему длинные, закрученные на концах усы и забавный шрам на скуле. Вишенкой на торте стали нацепленная на глаз чёрная повязка и уложенные гелем волосы, зачёсанные назад. Добежав до туалета, Антон посмотрел в зеркало и согнулся в три погибели от смеха. Посмеялись и Оля с Арсением, которые пришли вслед за ним.
—Без повязки — вылитый Микки Рурк! —гордо сказала Оля.
—Зато выбрал вилку! — добавил Арсений, и Шастун снова громко рассмеялся, даже не услышав негромкое «А зря».
В полдень все игроки собрались у трибун, и директор объявил начало игры. Казаки остались сидеть на своих местах, в то время как разбойники разбежались по всей территории лагеря, белыми мелками оставляя за собой незаметные стрелочки и подсказки. Игра «Казаки–разбойники» была единственной причиной, по которой детям (и то только из старших отрядов) было разрешено ходить по лесной территории лагеря и прятаться там, поэтому Антон сразу побежал к заброшенной детской площадке. Он обогнул танцплощадку и выбежал на полянку к пионерскому кострищу, чиркнул на бревне небольшую стрелочку и углубился в лес. Спустя пару десятков метров перед Антоном предстало одинокое и даже жутковатое место: здесь были покорёженная со временем карусель, сгнившая деревянная горка, слегка видневшаяся из–под слоя мха и земли песочница и самое главное — скрипучие, облезшие железные качели, которые сами покачивались от ветра и ужасающе поскрипывали. Насколько Шастун помнил, эта площадка была ещё дореволюционной и разумеется являлась объектом ещё одной детской легенды, будто на этой самой качели неизвестным маньяком была убита маленькая девочка. Поэтому тяжёлое железо уже много лет поскрипывает без чужого участия — это плачет девочка, зовёт на помощь.
Шастун неуютно передёрнул плечами, медленно подошёл к качелям и с внутренним трепетом нарисовал на сиденье небольшую стрелочку. Он с детства боялся ужастиков и страшилок, ведь одно дело — по приколу сходить с друзьями на заброшку, а другое — оказаться на поприще собственных детских страхов в одиночку. Антон решил спрятаться немного дальше площадки, за ближайшим холмиком. Он просто упал за него и свернулся калачиком, потому что вдруг стало действительно жутко. Чтобы не слышать размеренные скрипы качелей, которые вновь раскачались (хотя Антон только что самолично остановил их), Шастун закрыл уши руками и стал ждать. Поэтому он и не услышал потрескивания чужих шагов неподалёку, и лишь спустя пару минут почувствовал за своей спиной чьё–то присутствие. Он боялся обернуться — страх парализовал всё тело. Закричать он не смог — крепкая ладонь закрыла Антону рот, и он заскулил от отчаяния и бессилия. Но вдруг чужая хватка ослабла, и в затуманенное сознание проник до боли знакомый голос:
—Антош, эй, ты чего? — приоткрыв глаза, Антон увидел лицо взволнованного Арсения, сидевшего перед ним на корточках. На вожатом была надета чёрная шевретка с торчащим из–за пазухи красным галстуком и такие же чёрные брюки. Волосы были зачёсаны назад, как у Антона, однако если Шастун с такой причёской выглядел как гопник– романтик, то Арсений — как модель с обложек иностранных журналов. И подведённые черным карандашом глаза даже дополняли этот образ — ну прям рок-звезда, мечта девчонок.
Однако сейчас собственный образ мало волновал Арсения: он сидел перед мальчишкой на коленях, схватив того за плечо и вглядываясь в бледное лицо.
—Тош, я напугал тебя, да? Боже, прости меня, пожалуйста, — он сначала в растерянности убрал руки, не зная, как подступиться к юноше. Шастун тяжело переводил дыхание, никак не реагируя на взволнованного Арсения и краснея от неловкости. Он действительно не ожидал, что простая детская байка может так его впечатлить. Арсений выглядел растерянным и всё пытался заглянуть в зелёные глаза напротив, убедиться, что всё в порядке.
—Арсений, ляг, — пробормотал он, хлопая по мшистой земле рядом с собой, — казаки, наверное, уже ищут нас.
—Ты обижен на меня, да? — Арсений лёг рядом, повернувшись к Антону лицом и подложив под голову руки.
—Нет, не беспокойся, я просто испугался, как трусливая девчонка.
—Во–первых, не говори так, — оспорил Арсений, —все мы боимся, и девчонки, и мальчишки. Во–вторых, я не только об этом. Я тебя чем–то обидел? Почему ты не пришёл вчера на репетицию?
«Ох, если бы ты только знал», — уши вдруг загорелись ярким пламенем, но Антон как можно ровнее ответил:
—Извини, я задержался на медкомиссии, не успел.
—Понятно. — Арсений стушевался от такого сухого ответа, и спустя некоторое время неуверенно сказал:
—Если что, у меня с Олей ничего нет. Мы всего лишь друзья.
«Боже, зачем он это говорит?» — вылившуюся на щёки Антона краску не было заметно разве что каким–то чудом.
—Здорово, и зачем ты говоришь мне это? — он осознанно ступал по лезвию, одновременно боясь и желая ответа.
—Ну она же тебе нравится, — выдохнул Арсений как–то обречённо, — Не отговаривайся, я же всё вижу. Парня у неё, кстати, тоже нет, так что дерзай, малой.
«Малой, блять», — ударить себя ладонью по лбу Антону помешало только неудобное положение. Такая абсурдная ситуация больше насмешила его, чем расстроила — ну надо же, какая Санта–Барбара получилась. Захотелось истерически засмеяться, и Антон, хмыкнув, прямо посмотрел на Арсения:
—Арс, я… Короче, мне не Оля нравится.
—А кто тогда? — тихий вопрос застал Антона врасплох.
Признаться или нет? Сомневаться в своих чувствах уже не было смысла — всё было прозрачно аки прекрасные голубые глаза, которые сейчас почему–то неотрывно и уязвлённо смотрели в его собственные. Лицо Арсения было очень близко, настолько, что тёплое дыхание практически доставало до чужой шеи. Антон опустил взгляд на бледные губы и, смотря на них в упор, тихо, но чётко проговорил:
—Да никто, Арс. Я один, таким и буду.
Антон громко выдохнул и прикрыл глаза в немом разочаровании. Арсений ведь всё равно бы ему не ответил. Да, точно бы не ответил. Арсений слишком хорош для Антона, и он точно ничего не должен знать.
Около минуты Шастун не осмеливался открыть глаза, хоть и слышал рядом с собой какие–то шелесты и шорохи. А открыв, увидел… да ничего не увидел. Арсений ушёл, и, судя по торжествующим возгласам, уже был пойман казаками. Чей–то громкий голос, доносившийся от костровой, заключил:
—Ну, раз здесь одного нашли — значит больше тут никого! Уходим, ребят.
«Пиздец», — Антон со стоном уронил голову на траву.
