Глава 8. Вопрос об отчислении
5 февраля 2023 г., 00:00
Армин испуганно смотрел на Эрена, пытаясь подобрать слова, но именно сейчас мысли единогласно решили покинуть голову, а потихоньку возвращаться стали только через четверть минуты. Было не совсем понятно, что Эрен вкладывал в свои слова, но одно Армин знал точно — нужно срочно найти Жана. Он бросил негромкое: «Приходи в себя, я сейчас вернусь», — и ринулся проверять все комнаты казармы, а после выбежал на улицу, где чуть не врезался в Марко. Армин быстро объяснил ему ситуацию, и они вместе побежали искать пропавшего друга, попутно спрашивая у всех проходящих мимо, не видели ли его.
Когда они снова встретились, стало предельно ясно — на территории училища Жана нет. Пытаться найти его ночью в лесу друзья не решились, а потому Армин сказал Марко сообщить о пропаже инструктору, сам же пошёл узнавать у Эрена о происшествии.
— Ну что ты опять учудил? — тяжело вздохнул Армин, покачивая головой. Казалось, он уже давно перестал удивляться выходкам друга.
— Да я извиниться перед ним хотел, а он почему-то обиделся и убежал…
— Это я и сам понял. Меня интересует причина. Опять подрались?
— Короче, я хотел извиниться, а он нахамил мне. Ну я же не терпила какой-нибудь, я ему и говорю, мол, раз так, то сам виноват и вообще, за неимением горничной ебут дворника. И, ты представляешь! после этого он наорал на меня и куда-то убежал. Не понимаю, за что он так ненавидит-то меня…
— Если хочешь как лучше, кончай уже цитировать пьяные бредни Ханнеса. Куда вообще смотрел твой отец, когда доверял твоё воспитание этому алкашу?! — воскликнул Армин, а после спокойно добавил: — Ты же осознаёшь, что сейчас ты в полной жопе? Я понимаю, хочется оправдаться перед другом детства, но ты себя-то слышишь? Эрен, нужно как можно раньше перед ним извиниться! Нормально извиниться, понимаешь?
— Да я пытаюсь нормально! Кто ж виноват-то, что я себя не контролирую при виде него?!
— Вообще-то как раз ты… Ладно, проехали, — Армин достал из кармана бумажку и начал на ней что-то писать, а после вручил Эрену и произнёс: — Я тут тебе записал, какие слова лучше говорить, чтобы Жан понял, что ты действительно хочешь извиниться. Будет хорошо, если выучишь и применишь на практике.
— Зачем говорить, что он может меня не прощать, если я иду извиняться, чтобы он меня простил? — Эрен в недоумении приподнял бровь. Наспех записанные советы очевидно входили в противоречие с типичным для него поведением.
— Если ты так скажешь, то Жан поймёт, что тебе важны его чувства и ты готов принять тот факт, что он не сможет простить тебе абсолютно всё.
— А мне важны его чувства?
— Конечно важны! Эрен, либо ты его действительно любишь, и тебе важны его чувства, либо ты просто хочешь трахнуть Жана, но тогда мирись с ним сам, а когда снова оплошаешь, то пеняй на себя — пусть мы и дружим с детства, но потакать твоему желанию играться с чужими чувствами я не намерен.
— Да какая разница, раз сам же говоришь, что он на меня запал? — в ответ Армин наклонил голову вбок, как бы говоря, что не понимает, о чём идёт речь; Эрен пояснил: — Ну, ты ведь сам сказал, что я с его чувствами играюсь. А раз играюсь, значит есть с чем!
— Ага, пока что. Только сейчас ты делаешь всё возможное, чтобы эти чувства пропали. Послушай, если тебе правда хочется разок перепихнуться и всё, то советую дважды подумать, стоит ли вообще с ним мириться.
— Да я и сам толком не понимаю.
Ночью Эрен плохо спал. В голову постоянно лез вечерний разговор с Армином, заставляя задуматься о сущности чувств к Жану. Он никогда особо не размышлял о том, что же всё-таки испытывает к нему: просто мастурбировал, не задавая себе лишних вопросов. Какая разница, в кого и в каких позах рисует бурная юношеская фантазия, если Эрен всё равно собирается пойти в разведотряд и освобождать человечество? Если половым подвигам Эрен предпочтёт реальные. Зачем крепкие любовные отношения тому, кого в любой момент могут сожрать титаны? А ведь именно такая учесть рано или поздно ждёт почти каждого военного этой страны.
Размышляя о чувствах к сокурснику, Эрен ощущал, как доселе незыблемая установка, что кроме похоти к Жану он не испытывает ровным счётом ничего, постепенно расшатывалась, а вскоре и вовсе рассыпалась пеплом под гнётом обжигающего отвращения к себе, которое он испытывал, представляя, как имеет тело Жана всеми возможными способами, и необузданного вожделения, возникавшего всякий раз, как юноша думал о том, какого это, заниматься сексом именно с Жаном, а не с его образом. Спроси он себя об этом ещё месяц или два назад, он бы точно предпочёл обратное: в конце концов драть Жана как душе угодно куда интереснее, чем в своём же воображении заморачиваться по поводу того, что бы могло понравиться ему настоящему. Рефлексируя, Эрен неизбежно задавался вопросом, чем его чувства стали теперь. Если это уже не просто влечение, то что тогда?
Ответ был на поверхности, но Эрен боялся его отыскать. Он не просто дрочит на Жана. Ему нравится Жан. Он любит Жана? Но даже признание в этом самому себе означало, что больше нельзя поступать с ним как последний мудак — Эрен ведь не хочет потерять Жана из-за очередной опрометчивой глупости? — а это было уже слишком. Нельзя просто взять и измениться по щелчку пальцев просто потому, что захотелось. Жизнь не так работает, и Эрен это прекрасно понимал. А потому твёрдо решил, что пока он обращается с Жаном как последний мудак, он просто не имеет права говорить, что любит его.
***
Жан шёл быстрым шагом сам не зная куда. Слёзы безостановочно катились по щекам, а кулаки были сжаты так сильно, что ногти до покраснения впивались в кожу. Ослеплённый болью и гневом, он сам не заметил, как перелез через частокол и оказался в лесу на знакомой тропинке к озеру. «Может стоит вернуться? Боже, о чём я только думаю… Вернуться куда? К этому конченому психу?! Нетушки! Там так шумно, а у меня даже комнаты своей нет. Своей комнаты… Если так подумать, у меня там есть хоть что-нибудь своё?» Он тяжело вздохнул и, не оглядываясь, двинулся к озеру. По возвращении его всё равно обязательно отругают, а так Жан хотя бы немного побудет в тишине. По правде говоря, перспектива вновь остаться наедине с мыслями пугала его, но это была лишь такая же неизбежность, как и скорое наказание, а потому рандеву с экзистенциальным ужасом казалось всё ещё лучше оживлённого шума враждебных ему казарм. Жан сидел на берегу озера и горько плакал, опустив голову и прижав колени к груди. Все, даже самые робкие надежды на счастливую жизнь вдребезги разбивались о слова этого клятого Йегера и казались не больше, чем глупой детской фантазией. «Ему не стыдно. Он не сожалеет. Ему плевать на меня и мои чувства. Ему нужно от меня только тело», — рефлексия пожирала Жана изнутри, оставляя после себя только гниющие останки мечтаний. Нет больше невинных юношеских лобзаний в окружении мириад крошечных цветков на майском лугу, от них остался только грубый поцелуй на сухой, выжженной земле за оружейным складом. Нет больше и шёлковых простыней, и неспешных ласк на огромной кровати с пурпурным шёлковым балдахином, от них остались только отсыревшие матрацы и саднящие засосы на безвольном теле, вжатом в солдатскую койку. Нет больше воздушных замков. От них осталась только реальность. Смотря на разлагающиеся трупы несбыточных мечт, Жан невольно оглядывался назад на их куда более приземлённые прототипы и понимал, что хочет этого. Хочет говорить с Эреном о всякой всячине. Хочет как бы невзначай проводить рукой по тёмным волосам. Хочет падать в его объятья и беспечно смеяться. Жан хочет этого, хочет с Эреном и хочет до сих пор. «И я ещё смею быть влюблённым в этого человека. И продолжаю влюбляться всё сильнее даже после того, что он натворил», — врезалось Жану прямо в сердце, заставляя ненавидеть весь мир, а главное самого себя. — Эй, хорош реветь как баба! Жан встал, развернувшись к подошедшему мужчине, и, вытирая слёзы запястьем, взглянул на собеседника. Увидев хмурое лицо инструктора, он вздрогнул и, медленно отходя назад, дабы увеличить дистанцию, начал оправдываться: — «Извините, я… Я не хотел сбегать, просто… Пожалуйста, не отчисля-я-я…» — пятясь назад, Жан не заметил, как под ногами кончилась земля. Нога скользнула по камню, и юноша полетел вниз. Благо, падение длилось недолго: инструктор успел схватить Жана за руку. — Какой же ты всё-таки проблемный, — вздохнул Шадис, рывком возвращая Жана обратно на вершину утёса. Юноша рухнул на землю, но сразу начал медленно подниматься, попутно отряхивая колени от пыли. — Вставай давай, не хватало мне тут ещё утопленников… — инструктор взял Жана за руку и молча повёл в сторону училища. Почти всю дорогу Жан то рыдал, то тихонько всхлипывал, и только когда они почти дошли нужного домика, наконец успокоился. Зайдя в кабинет, Шадис посадил ребёнка в кресло и дал кружку чая, дескать, пей и приходи в себя. — Меня отчислят? — Жан стыдливо смотрел в пол. — Хороший вопрос. Вот задания с теоретических предметов, — инструктор кинул кипу бумаг на стол. — Если сделаешь и отдашь преподавателям до пятницы, может и не отчислят. Нормативы сдашь мне завтра утром, но с ними у тебя проблем возникнуть не должно. — Спасибо… Я тогда пойду, хорошо? — Куда собрался? Думаешь, прогулял два учебных дня и только закрытием задолженностей по учёбе отделаешься?! Спать по шестнадцать часов в сутки в детском санатории будешь, а тут кадетское училище! — Простите, я просто… — Кто давал тебе право говорить? — Шадис повысил голос, но, увидев, как Жан моментально встал по струнке, вернулся к спокойно речи: — А вот теперь можешь оправдываться. Жан поджал губы и исподлобья зыркнул на Шадиса, обдумывая, что ответить. Если расскажет правду, то обязательно испортит жизнь Эрену и далеко не факт, что не испортит себе. Если соврёт, то до конца обучения не сможет почувствовать себя в безопасности. И ведь дело даже ни столько в Эрене — ему-то Жан без проблем даст достойный отпор — сколько в таких, как тот парень из коридора. Да, собеседник не поддержал его, но кто сказал, что он один такой? Их как минимум два. А если их много? И ведь если что-то ужасное всё-таки случится, то где гарантия, что, рассказав об этом, он не сделает себе же хуже? — Я… Я прогуливал просто так. Да, именно! Я прогуливал просто так! Абсолютно без причины! Просто потому, что мне так захотелось! — Жан заметно посмелел, а голос переменился с грустного тихого бормотания на звонкую речь. — Хорошо. Можешь начинать собирать вещи — к концу апреля тебя точно исключат. — Может не надо, а? Ну правда, я ведь так хорошо учился! — Жан неловко улыбнулся, поворачивая голову на бок, и почесал затылок, тем самым оголяя левую сторону шеи. — На ну-ка подойди ко мне, — произнёс Шадис. Жан замотал головой, но инструктор повторил просьбу: — Подойди-подойди. Не бойся, бить не буду. Жан тяжело вздохнул и, зажмурив глаза, покорно выполнил приказ. Даже не видя происходящего, юноша прекрасно понимал, что будет делать инструктор. Наверняка он заметил красно-фиолетовые пятна на его теле и сейчас будет донимать вопросами. Именно так и произошло. — Что это такое? — Ударился, сэр! — выпалил Жан, не открывая глаз. — Не ври. — Но это чистая правда! Шадис закатил глаза. Давно он не слышал настолько очевидной лжи. И что бы там себе ни думал этот ребёнок, закрыть глаза на творящиеся у него за спиной преступления Шадис не мог. Он задал Жану лишь один-единственный вопрос: — «Кто?» — Не понимаю, о чём вы говорите, — отводя взгляд, фыркнул курсант. — Да всё ты понимаешь, я же вижу, — Шадис рухнул в кресло и, тяжело вздохнув, добавил: — Ответь честно, кто это сделал? — Я не могу сказать… — Факт изнасилования будет достаточным основанием, чтобы выделить тебе отдельную комнату в другом корпусе. На время следствия ты будешь в безопасности. — Не надо, пожалуйста! — Это кто-то из педагогов? Неудивительно, что ты на занятиях не появлялся. Жан замялся, не зная, что ответить. Свой шанс опровергнуть гипотезу Шадиса он благополучно проебал ещё несколько секунд назад. Всё, Рубикон перейдён, а жребий брошен — дороги назад больше нет. Скажет, что никто его не насиловал — инструктор решит, что он просто выгораживает кого-то из преподавателей. Расскажет правду — доставит кучу проблем и себе, и Эрену. И всё-таки каким бы позорным по сравнению с враньём про педагога-педераста ни казался вариант с изнасиловавшим его сверстником, Жан выбрал говорить хоть и недомолвками, но всё-таки правду: — Нет, из кадетов. — Кто? — Не скажу. — Говори сейчас. Потом будет поздно. — Не хочу человеку жизнь ломать, вот и всё. Тем более, ничего… такого… между нами не было. Вы ведь тоже не хотите, чтобы вас из-за этого недоразумения на ковёр вызывали, я прав? — Блять, Кирштайн, ты совсем тупой?! Чёрт с этим ковром! Скажи мне, как я должен спать, зная, что где-то казармах мои дети насилуют друг друга? Мне абсолютно поебать, что там и куда было и было ли вообще — нелегальное насилие есть нелегальное насилие. Что из вас вырастет, если не наказывать за такое? Достойная армия или сборище уголовников?! — Инструктор Шадис, я… — Жан склонил голову и стыдливо отвёл глаза. Нужно было срочно как-нибудь выкрутиться. Собравшись с силами, Жан продолжил: — У нас всё было по согласию, и… Это я инициировал. — Вот как… — Шадис недоверчиво почесал подбородок. — Раз тебя никто не насиловал, то весомой причины для прогула у нет, а значит исключение тебе обеспечено. Если не хочешь вылететь из училища, советую пересмотреть свои приоритеты и всё-таки рассказать правду. Свободен. — Есть, сэр! — Жан отдал честь и, захватив с собой кипу бумаг, направился к казармам. На входе его ждали Марко с Армином, которые очень обрадовались, увидев друга живим-здоровым. Только заметив его Марку тут же побежал Жану навстречу и крепко обнял. — Жан, мы так волновались! — сквозь слёзы радости прошептал Марко. — Где ты был? — Ходил к озеру. Шадис сказал, что если сделаю это всё до пятницы, то, возможно, меня не отчислят, — Жан поднял кипу бумаг, вертя её в разные стороны и тем самым демонстрируя масштаб трагедии. — Может тебе помочь? — предложил Армин. — Не стоит. В конце концов в прогулах виноват я и только я. Да и не так уж много тут на самом деле… Спорим, я за ночь управлюсь! — Жан, тебе не нужно делать это всё сейчас, чтобы доказать нам, что не нуждаешься в помощи. — Ничего не знаю. Вот прямо сейчас пойду и всё сделаю! — фыркнул Жан, после чего развернулся на каблуке и быстрым шагом направился в сторону библиотеки. Он просидел за выполнением заданий почти что всю ночь. К утру Жан настолько устал, что даже ранее дававшиеся с лёгкостью предметы требовали очень много сил. Судопроизводная, презумпция невесомости, интеграммы, гедонистические линии — всё смешалось в одну кашу. Когда он наконец вернулся в казарму, оставалось всего пара часов до подъёма. Но стоило Жану дойти койки, мигом рассеялась вся та серьёзность и концентрация, с которой он сначала слушал Шадиса, а затем несколько часов выполнял задания по теоретическим предметам. На глаза вновь навернулись слёзы. Забравшись на солдатскую койку, Жан свернулся калачиком и укутался в одеяло, зарываясь носом в один из его концов, чтобы никто не слышал его тихих всхлипов. Спал он тревожно: постоянно ворочался, иногда вскрикивал. Даже проснулся Жан раньше времени, суммарно не проспав и двух часов. Голова сильно болела, а в мыслях ещё крутились картинки из сновидений, предвещая новую волну истерики на пока ещё штильной глади океана его чувств и эмоций. Негромкий скрип открытого окна, вызванный ветром, навеял воспоминания о жизни старом корпусе — тогда окна скрипели так, что приходилось выбирать между прохладой и спокойным сном. Раньше они вызывали приятное чувство ностальгии, но теперь всё совершенно по-другому. Теперь образ заброшенного барака напоминает лишь о том, что Жан влюбился отнюдь не в принца на белом коне, а в самое настоящее чудовище.
