Глава 10. Откуда гематомы?
15 февраля 2023 г., 00:00
Как только закончились теоретические занятия, Эрен тут же побежал к медпункту — ему не терпелось поскорее узнать о состоянии Жана. Но когда он вбежал в кабинет, то обнаружил там лишь сидящего в кресле закинув ноги на стол доктора, что выгнала его несколькими часами ранее. Врачея флегматично посмотрела на Эрена и усталым голосом произнесла:
— Жалобы есть?
— У меня… нет… — всё ещё пытаясь отдышаться говорил Эрен. — Я пришёл узнать... что с Жаном... Я вам его утром приводил... помните?
— А, так ты опять про своего дружка? Да у него вся шея в гематомах!
— В гема-чём? — Эрен недоумевающе смотрел на медсестру — хоть его отец и был врачом, сам Эрен никогда особо не интересовался медициной и уж тем более не вдавался в терминологию.
— Говорю, синяки у пацана откуда взялись, не знаешь? Парнишка-то молчит как партизан, а ты с утра что-то про причину говорил...
— Вся шея?! Мне казалось их там пара штук… — буркнул Эрен себе под нос. Если до этого он чётко представлял, что ему нужно делать, то теперь уже не был уверен, сработает ли его план, и тем не менее не сдавался в попытках гнуть свою линию и добавил теперь уже во весь голос: — У него это... Он сегодня спросонья о дверной косяк ударился! Я сам видел!
— Мальчик, ты мне мозги не пудри. Гематома не могла зацвести за такое короткое время. Точнее, в теории-то могла, но если бы твой товарищ ударился этим утром, а уже через час сидел в медпункте с фиолетовой шеей, то по-хорошему помер бы на месте или как минимум сломал пару шейных позвонков. Даже если ты не выдумываешь, травма появилась куда раньше… дня четыре назад, я полагаю.
— Пять. Они появились вечером седьмого числа, — прежде чем продолжить, Эрен нервно сглотнул накопившуюся во рту слюну: — Мы… это от засосов!
— А ты знаешь, что мужеложство — это уголовно наказуемое деяние? С такими уликами кто угодно может написать донос, и плакала ваша военная полиция или гарнизон — уж не знаю, куда вы там податься собирались, да и мне как-то по́ херу.
— Знаю. Если вдруг начнётся разбирательство, я напишу чистосердечное, и его не накажут, — вздохнул Эрен. — К тому же, кто поверит смазливому выскочке, которого поимел едва совершеннолетний парень. Все решат, что он просто не хочет выглядеть как неспособный дать отпор слабак, вот и выгораживает меня. Наказание никак не смягчится, а вот его и на терапию какую отдать могут. Ну, знаете, вся эта вот церковная ерундень…
— Похвально, конечно, что ты отдаёшь отчёт своим действиям, только знаешь, как будто стоило об этом думать несколько раньше. До того, как ты решил воспользоваться его бессознательным состоянием. С другой стороны, кто я такая, чтобы давать моральную оценку твоим... — она осеклась, заметив, как Эрен вдруг открыл рот, но так ничего и не произнёс. — Ты что-то хотел?
— Извините, что перебиваю, но где Жан? Его не было на...
— Спит в первой палате, — перебила его доктор. Кажется, она совсем не заботилась о принятых в обществе нормах этикета. — И имей в виду: если будешь снова пытаться запихнуть в него свои половые органы — первый же отправишься на их ампутацию. Серьёзно тебе говорю. И не только тебе, а всем твоим однокурсникам! — женщина повысила голос. — Я понимаю, у вас гормоны, но даже не думайте о том, чтобы приставать с этим к другим кадетам! Петухов и беременных женщин мне на прошлой работе хватило.
— Обязательно им передам.
Йегер нервно сглотнул, судорожно кивая с натянутой улыбкой, после чего вылетел из кабинета, захлопнув за собой дверь, и по коридору направился к первой палате. Когда он наконец-то увидел Жана, тот лежал на больничной койке и тихо посапывал, словно маленький ёжик. Он спал, но спал очень неспокойно: брови его были насуплены, а губы поджаты; время от времени он ворочался, дёргал руками, иногда издавал ни то крики, ни то стоны. Эрен сел на край койки и осторожно провёл рукой по голове Жана, едва касаясь засалившихся волос. На ощупь они оказались не такие как у него самого: жирные и крепкие, а оттого немного жёсткие, — а совсем наоборот: куда тоньше и, даже несмотря на засаленность, мягче эреновских. Немного осмелев, он вновь провёл по волосам, зарываясь в них пальцами. От прикосновения к коже головы Жан вздрогнул, и Эрен поспешно убрал руку.
— Прости, что из-за меня ты теперь вот так вот лежишь. И за то, что про засосы всё равно рассказать пришлось, тоже прости. Ты, наверное, ненавидишь меня... Теперь-то точно все узнают про то, какой ты. А ведь не должны были. Даже мы... — Эрен отвернулся и посмотрел куда-то вдаль, куда-то намного дальше, чем стена, что не давала ему увидеть того, что он искал. Он посмотрел и тихо вздохнул: — Особенно мы.
Жан поворочался и повернулся лицом к нему. Окинув взглядом знакомые черты, Эрен заметил, как нижние веки поблёскивали от влаги. Жан плакал во сне. От такого зрелища что-то сжалось в груди, Эрену захотелось обнять его и никогда не отпускать, но он не мог. Всё, что Эрен мог сделать сейчас, так это встать с койки, нависнуть над Жаном и аккуратно смахнуть слёзы с его лица, нежно проводя пальцами по щеке. Снова захотелось поцеловать его в губы, только на этот раз не из желания кому-то что-то доказать, как тогда, за заброшенным складом, а по-настоящему, из любви. Но Эрен не мог. Вспоминая о реакции Жана на прикосновения, он лишь отстранился от лица и сел обратно на край койки.
— Знаешь… — начал было Эрен, но не закончил: — Хотя откуда тебе знать?
Он тяжело вздохнул и снова замолк. Хотелось рассказать Жану всё: и как он услышал его разговор с самим собой и как после этого решил во что бы то ни стало заставить признаться, и, самое главное, как понял, что Жан для него нечто большее, чем просто кукла, с которой можно весело играться, не задумываясь о чувствах. Но он не мог.
Вдруг услышат? Вдруг Жан возненавидит его ещё больше? Вдруг он потеряет последний шанс быть вместе с Жаном, если расскажет? А если наоборот? Что если Жан поймёт и простит? В это верилось с трудом, но если не сейчас, то когда? Сейчас Эрен может сказать Жану правду. Сейчас Эрен может не скрывать своих чувств. Сейчас Эрен может словно последний трус прикрываться тем, что Жану это просто приснилось.
— Но всё-таки, Жан, — пытался подобрать слова он, но выходило с огромным трудом, — я должен рассказать тебе. Хотя кого я обманываю… Я ведь просто боюсь сказать это. Сейчас ты всё равно меня не слышишь, так что… Так что я могу быть полностью честен с тобой. На самом деле…
***
Дрёму Жана едва ли можно было назвать отдыхом. С самого дня его шестнадцатилетия к нему приходило одно и то же сновидение. Этот раз не был исключением, только теперь промеж тёмных мазков реальности и грязных пятен страхов и кошмаров виднелись тонкие светлые проблески надежды. На лейтмотив безысходности с примесью разъедающего изнутри бессилия накладывалась тихая песнь о душевном покое, и от громкой траурной композиции оставалась лишь тоскливая мелодия. Поначалу Жан всё ворочался, стонал, крепко сжимал одеяло длинными пальцами. Видел во сне, как рушится его жизнь, карьера — всё, что было ему хоть сколько-нибудь дорого. Видел, как его выбор влечёт за собой несгладимые последствия. Вот только его ли это выбор и выбор ли вообще? Но чем ужаснее становились картины, тем более гротескными они казались Жану, тем сильнее Жан осознавал, что это всего лишь сон и тем ближе к пробуждению становился. Сквозь дрёму Жан слышал обрывки фраз, сказанных тихим голосом. «Я знал… самого начала… потому что видел… и не сказал тебе… я думал, что так будет лучше…» — доносилось из эреновских уст. Сон постепенно отступал, давая волю разуму, а воспринимаемые фразы становились всё длиннее и разборчивее. Жан приоткрыл глаза, наблюдая сквозь ресницы (что-то ему подсказывало, что сейчас лучше продолжать притворяться спящим). Рядом с ним находился Эрен. Он стоял на коленях и сквозь слёзы молил его о прощении. — Прости меня, я вёл себя как конченый мудак! — шептал Эрен, сжимая в своих руках руку Жана. — Я не хотел любить! Знал, что если привяжусь к тебе, то больше не смогу без тебя! Ты всегда хотел в военпол, а я рвался в разведку. Я думал, будет проще, если мы просто воспользуемся друг другом и разойдёмся разными дорогами. Прости, что так и не понял тогда, что единственный, кто хотел просто пользоваться, был я. От услышанного у Жана вновь потекли слёзы. Эрен посмотрел на его лицо и опять аккуратно смахнул их, нежно проводя пальцами рук по щеке. Сквозь ресницы Жан видел, как взгляд его переместился куда-то на в низ лица. Эрен наклонился к губам, но, видимо, почувствовав, как сбилось дыхание, вновь отстранился. — Ты закончил? — в дверном проёме стояла врачея. Эрен повернулся к ней и дрожащим голосом спросил: — Г-жа доктор... как долго вы здесь находитесь? — Во-первых, не доктор, а всё-таки Гендлерман, да? Я, может, не такая исключительная как вы, но это не значит, что у меня нет имени. А во-вторых, достаточно, чтобы увидеть, как ты пытался его поцеловать, и сделать для себя выводы. — Вы всё неправильно поняли! У него просто... — Эрен замялся, пытаясь придумать отмазку получше. — У него просто друг-долбоёб, я поняла. Ну и молодёжь пошла... Сплошь гомики да пиздоболы! Вот в моё время... — Да будто бы в ваше время не было больных вроде него! — усмехнулся Эрен. От его слов Жан поморщился — слышать такие слова от человека, с чьего раскаяния не прошло и пяти минут, было ударом в самое сердце. Как вообще можно говорить такое в сторону того, кому только что клялся в неподдельной любви? — Были конечно! Скрывались, любили, попадались и отправлялись в ад наяву. И выбирались оттуда немногие, но даже они всё равно продолжали проявлять интерес. И тем не менее они не больны. А знаешь почему? — г-жа Гендлерман выдержала паузу, а затем сама же ответила на поставленный вопрос: — Потому, что, пока это не перерастает в психозы, это, как правило, нельзя считать болезнью. Уж не знаю, что ты там выведал про его сексуальные предпочтения, но даже если допустить, что каждый день ему снится по десять оргий из пятидесяти мужчин, это ещё не делает его больным. — Но ведь ему... — Ты не можешь знать, что сниться твоему другу. Это знает только он сам, — протянула она рассматривая ногти. — Вообще странно, что ты говоришь о том, что больной тут он, хотя сам минуту назад клялся ему в любви. Тебе не кажется, что начинать нужно с себя? — Нет, ну себя-то я хорошо знаю! Я-то точно нормальный! Оттого, что он мне нравится, я ведь не перестаю мужчиной быть! — А человеком ты быть не перестаёшь? Считать себя нормальным, имея чувства к юноше, при том называя его чувства к тебе болезнью — это по-мужски? И ведь ты даже не знаешь наверняка, что он чувствует к тебе на самом деле. Не потому, что самовлюблён или что-то вроде, а потому, что в голову к нему залезть только он сам и может. Знаешь, мальчик, если тебе действительно хочется добиться его прощения, то советую прислушаться к тому, что я только что сказала. За сим вынуждена вас покинуть. Г-жа Гендлерман оттолкнулась от проёма и уже хотела было вернуться в кабинет, но Эрен её остановил: — Стойте, но разве вы не пришли разбудить Жана? — Разбудить? — женщина усмехнулась и, вскидывая брови, закатила глаза. — Мальчик, он проснулся ещё до того, как я начала говорить с тобой. Эрен округлил глаза от удивления и тут же перевёл взгляд на койку. Жан сидел на кровати и спросонья потирал заплаканные глаза. — Прости, Жан, ты не больной, просто... Просто легче продолжать винить во всём тебя, чем прямо сказать, что я грёбаный насильник. — Знаешь, я много думал про это и... Г-жа Гендлерман, она ведь нисколько для тебя не значит, к тому же ей ничего не мешает донести... Просто давай сделаем вид, что ничего не было? Ну то есть совсем. Не представляю, как у тебя рука поднимается делать такое и как потом хватает наглости как ни в чём не бывало смотреть мне в глаза, но раз без этого ты не можешь, то пожалуйста. Просто пойми уже наконец, что бы я там к тебе ни чувствовал, стелиться под мужиков в общем и под тебя в частности я не намерен. Можешь хоть обдрочиться, только ко мне со своими больными фантазиями не приставай, хорошо? Всё равно что бы ты ни делал, а я как не хотел сношений с тобой, так и не захочу. Я не начитавшаяся любовных романов девчонка, меня не нужно добиваться. А даже если и нужно, то точно не твоими совершенно конченными способами. — Добиваться? Тебя-то?! Не говори глупостей! Если я хочу тебя трахнуть, это ещё не значит, что ты мне нравишься. И от того, что у меня встаёт, менее заносчивым придурком ты не становишься, — Эрен развернулся к коридору и направился к выходу быстрым шагом, на прощание громко хлопнув дверью. «Хорош казённое имущество портить!» — послышалось откуда-то из кабинетов, проходясь эхом по коридору, но вскоре в медпункте снова повисла гробовая тишина. Прежде чем идти на обед, Жан рухнул обратно на больничную койку и начал обдумывать сначала монолог Эрена, затем диалог с г-жой Гендлерман, а после и свой разговор с ним. Он всё не мог понять, почему ему кажется, будто бы Эрен соврал. Виной ли тому влюблённость и идеализация как следствие или всё-таки он действительно врёт о своих чувствах? В тот день ответа Жан так и не нашёл.***
Прошло два дня, наступил новый четверг. Приехали полицейские. Началась доследственная проверка. Бутылок из-под алкоголя не нашли, покупавших тоже. Оставалось только закрыть на пьянку глаза — пока не доказано, чёрта с два привлечёшь виновных. Жан стоял напротив невысокого упитанного мужчины лет сорока, сидящего за столом и перебирающего какие-то бумаги. Рядом с ним стояла молоденькая девушка. Миниатюрная, с большими глазами и пухлыми губками. Точно нельзя сказать, какой длины были её густые русые волосы, уходившие куда-то под новёхонькую рубашку, но не заметить их ухоженности было невозможно. Короче, деревенская красотка. Почему деревенская? Уж слишком резали слух буржуйскому отпрыску её речи. — Эй, чего пялишься? — с явным пренебрежением произнесла она. Жан не успел ничего толком ответить, как полицейская перебила его на полуслове: — А, так ты тот лошара, которого сокурсники на круг пустили? Ну давайте, рассказывайте, г-н Кирштайн, что у вас стряслось, мы вас внимательно слушаем! — Я... — Жан вдруг умолк, со страхом посматривая то на неё, то на сидевшего за столом мужчину. — Даже не знаю, что вам сказать. — Молодой человек, не тратьте наше время, — заговорил полицейский. Стоило ему открыть рот, как комната наполнилась ядрёным запахом перегара. Видно, мужчина много пьянствовал. — Нас прислали сюда по сообщению об обнаруженных на шее следах сексуального насилия. Было у вас? — Было, — вздыхал Жан, отводя взгляд. Понимал, если начать завираться, точно не отстанут, докопаются до правды и тогда всё пропало. — Где и когда? — абсолютно безучастно продолжал полицейский. — Вечером седьмого числа. В... на матраце. Точнее не вспомню. — Восхитительно! Сексом у нас на матраце занимаются! А то мы, блять, не догадались! — мужик будто отчеканивал слова, летящие прямиком в Жана. — Ты хоть что-нибудь вообще помнишь?! — Ну давай, мальчик, колись, сколько тебя трахало! — усмехнулась девчонка, присаживаясь на край стола рядом с напарником. — Ты, пади, тут на правах местной давалки, а? У Жана дёргался глаз. Пожалуй, это был самый раздражающий человек в его жизни. Даже рассуждающие об уместности сексуального насилия по отношению к гомикам сокурсники не вызывали у него столько отвращения, сколько эта мерзкая девчушка. Но Жан терпел. Не хватало ещё штрафы за оскорбление полицейских выплачивать. — Этим-то бабы не дают, вот и наживаешься на их потребностях, а, шлюха? — продолжала девушка. Было видно, унижение окружающих доставляло ей какое-то странное удовольствие. — Закрой рот и не мешай работать, — рявкнул на неё мужчина при исполнении. Девочка фыркнула что-то вроде: «Фу, как грубо!» — но всё-таки умолкла. — Г-н Кирштайн, в подробностях, что вы делали в вечер на седьмое апреля. — Ну... Мы с друзьями выпили немного. Я первый раз пробовал. Потом пошёл куда-то. Голова кружилась сильно, не знаю, куда шёл. Упал. Что-то мягкое было, не помню. Может, матрац и был?.. Нет, матрац — потом. Понесли меня... Куда понесли? Не помню уже. Раздевали... Или не раздевали?.. Целовал кто-то. Кто был — не знаю. Не запомнил. Но точно один. Я тогда будто в бреду был. Чудилось мне, будто бы это сокурсник мой... А засосы вот, на шее, — Жан оттянул воротник, показывая полицейскому шею. — Выглядел он как? — То есть как это... он? — Как-как? — прыснул полицейский. — Ну не хочешь же ты сказать, что тебя девчонка поимела! — Ну не бывает же так, чтобы мужчина с мужчиной... — Жан смотрел на него испуганными глазами, а сам еле сдерживался, чтобы не захохотать. Хорошо, что полицейский всё время смотрел на бумагу, иначе маска точно бы треснула. — Вроде такая была... Ну, как я ростом. Волосы у неё были... Были. Тёмные какие-то, вроде... А может и не девочка всё-таки... Меня... туда... не делали в общем. Не знаю. — Ясно всё... Сворачивай дело — под такие показания пол-училища подходит, не найдём никого! — мужчина встал из-за стола и начал поспешно собирать бумаги в портфель. — Свободен. Не успел Жан опомниться, как алкаш вместе с нахальной девчонкой уже вышли из администрации. Прошло несколько часов с их отъезда, а он всё не мог понять, что вообще произошло. Полицейские эти больше не появлялись в училище — кажется, дело закрылось, так толком и не открывшись. Но Жана волновало не это. Судя по всему, донос писала г-жа Гендлерман — единственная в училище, кто знает всё о его болезни. Но тогда почему не знали следователи? И почему они не знали про Эрена, если про него знала она?
