Иная сторона влюблённости

      По такой погоде спалось плохо. Из-за тумана промокшие насквозь во время дождя спальники так полностью и не высохли, отчего лежать в них было едва ли приятнее сна в обоссанной постели. И если Марко ещё смог как-то приспособиться к таким условиям, то у Жана ни в какую не получалось даже задремать. Он то всё ворочался, мыча что-то невнятное, но сон так и не приходил.       Спустя час тщетных попыток уснуть в отсыревшем спальном мешке Жан не выдержал. Уже собрался перетащить спальник на улицу, поближе к огню, как вдруг в палатку зашёл один из товарищей. Поначалу Жан не придал этому и капли значения, просто пожал плечами и продолжил складывать мешок, но позже, когда бодрствующий обнял его со спины, насторожился: «Чего ему от меня нужно в такое-то время? Последствия той пьянки и дурных слухов? Ну, похоже, что так… Он разве не понимает, что я могу закричать? Ударить? Те двое тоже ещё не спят, кажись…» — пронеслось в голове за считанные мгновения.       — Не можешь расслабиться? — томно прошептал Мартин на ухо.       — Слышь ты, отъебись, а?       Просьбу Жана он проигнорировал и вместо того, чтобы оставить в покое, потянул за собой, падая на клеёнчатый настил. Не успел Кирштайн опомниться, как Мартин перевернулся, в миг оказываясь сверху него и перекрывая путь к отползанию предплечьем. Чужое сбитое дыхание, запах пота и сырости — всё это вновь напомнило Жану о деньрожденной пьянке. Стало не по себе.       — Один серебряный фриц… идёт? — рваный, прерывистый голос обжигал влагой его левое ухо. — Но, если ты постараешься… я готов дать больше… намно-о-ого больше.       Удивительно, но именно голос привёл Жана в чувства. Сейчас всё нормально. Он не пьян, а сверху него не обнаглевший и чересчур упорный Эрен, а всего лишь какой-то самовлюблённый идиот с притупленным инстинктом самосохранения (что, по большому счёту, не сильно отличается от эреновской характеристики и тем не менее действительно проигрывает по важному сейчас параметру — физической силе). Жан может и слабак, но не настолько, чтобы не суметь постоять за себя. Жан справится.       Мартин хотел было что-то добавить, но не успел — получил удар по животу и свалился с Жана. Воспользовавшись секундным шоком обидчика, Жан поднялся на ноги и выбежал на улицу, в надежде, что до сих пор сидящие у костра ребята не вступали с Мартином ни в какой сговор.

***

      Чем дольше Жан шёл за ребятами, тем неспокойнее ему становилось. Если они просто хотели поговорить с ним, тогда почему до сих пор молчат? Этого Жан не знал и с каждой секундой хотел узнать всё меньше. Когда же он наконец-то решился спросить о том, куда они вообще идут, парни остановились и стали перешёптываться, показывая друг другу что-то на карте. Само её наличие успокаивало Жана — если они смотрят в карту, наверное, у них всё-таки есть какой-то план — но вот обрывки их реплик, долетавшие до юношеских ушей, заставляли задуматься, не стоит ли беспокоится о том, что какой-то план у них всё-таки есть.       — В общем-то мы пришли, — произнёс рыжий парень со шрамами, убирая карту.       — Но здесь же ничего особенного — обычный лес…       Рыжий окинул взглядом напарника и, дождавшись утвердительного кивка от него, подошёл к Жану почти вплотную. Наклонившись, он тихо произнёс:       — На флейте играть умеешь?       Жан хлопал глазами, не понимая, что происходит. Тогда парень сделал ещё шаг вперёд. Расстояние стало настолько мало, что Жан мог чувствовать ровное дыхание рыжего на коже лица. Он крепко обхватил плечи Жана руками и, наклоняясь к уху, повторил:       — Говорю, на флейте можешь сыграть?       — Вообще меня только на клавишных играть учили… Хотя… Если что-нибудь простенькое, то наверное… Только где вы флейту посреди леса возьмёте и с чего вдруг такая тяга к музыке? — задумался было Жан, но стоило ему сказать это вслух, как в голове наконец начал складываться пазл. Кирштайн оттолкнул парня и сделал пару шагов назад, на всякий случай. Сердце бешено заколотилось, дыхание сбилось, а душа ушла в пятки. — Парни, вы чего… зубы мне почистить решили? Дарёному коню в них, знаете ли, не смотрят!       — Жан, ты не дарёный, ты педальный, — с пренебрежением и какой-то необъяснимой грустью в голосе произнёс коренастый, медленно подходя к Жану.       — Только в твоих влажных фантазиях, малыш, — усмехнулся Жан, которому наконец-то удалось вернуть самообладание.       Парни снова переглянулись и кивнули друг другу. Низкий медленно зашёл Жану за спину. Одним точным толчком ноги в подколенную ямку он заставил его упасть на колени. Жан хотел было вырваться, но его уже крепко держали за кисти, заламывая руки.       Рыжий медленно подошёл к нему, наклонился к лицу и потрепал по голове. Жан и так ненавидел, когда его без спросу трогали за волосы, тем более малознакомые люди, но сейчас это было в тысячу раз противнее, чем когда-либо до.       — Ну что, девулю изображать будем? — на лице юноши красовался хищный оскал.       Жан заметил, как после слов рыжего хватка второго на секунду ослабла. Видимо, он и сам не ожидал такого сюжетного поворота. Но, как бы то ни было, он уже показал свою слабость, а значит дал Жану понять, в какое место нужно целиться.       — Ребят, это какая-то шутка, да? Лука, не ты ли говорил, что это мерзко, греховно и вообще болезнь! — нервно смеялся Жан, поворачиваясь к парню за спиной.       — Меня зовут Лукас, — коротышка говорил совершенно без эмоций, лишь сильнее скручивая Жану руки. Тот шикнул от боли, но пререкаться не прекратил:       — Да какая разница — имя-то одно и то же!       — Да что ты говоришь, Жанни?! — зловеще прошептал Лукас, продолжая измываться над жановыми руками.       — Эй, мне больно! — возмутился он, для виду предприняв попытку вырваться из чужой хватки. Из-за спины раздалось неразборчивое ворчание, и боль в конечностях заметно утихла.       — Пацан, ты, по-моему, слегка не догоняешь, — недовольный тем, что его игнорируют, Рудольф повернул голову Жана к себе, а затем посадил на колени, давя руками парню на плечи, — в каком ты, сука, положении! Я тебя, выблядка содомского, сейчас на место поставлю, понял?       — Стой, ты же не собираешься его… — голос Лукаса дрогнул и конец фразы он произнёс неуверенным шёпотом: — взаправду изнасиловать?       — Его? Боже упаси, да кому он нужен! Всё что я обираюсь сделать, так это преподать ему важный урок, чтобы этот петух на всю жизнь запомнил, где его блядское место!       — Да где ж это видано, чтобы мужчин под таких уё…       Жан не смог закончить фразу: Лукас заткнул ему рот рукой. Такое поведение несколько не вписывалось в уже сформировавшееся мнение о ситуации, но, когда Жан услышал испуганное, еле разборчивое: «Не провоцируй», — тут же пропало всякое понимание того, что здесь происходит.       «Не провоцируй? А может это твоему дружку стоит пересмотреть взгляды на жизнь?! Стойте, тогда зачем он… Сука, больно!» — за внутренними переживаниями Жан совершенно потерял связь с происходящим. Вернулся к реальности он только после удара сапогом по лицу.       — Я, блядь, для кого здесь стою распинаюсь?! Насколько же ты полоумный, раз до сих пор не понял, в каком, сука, положении находишься? — подошва обуви неприятно упиралась в носовую кость, а вдавливание обуви в лицо лишь кратно усиливало болевые ощущения. — С этого момента ты будешь огребать за каждое блядское слово, которое мне не понравится. Я задам тебе всего три несложных вопроса, и пока твои ответы меня не устроят, ты, блядь, отсюда не выйдешь!       Парень убрал ногу с лица Жана. Тот закатил глаза, но делать нечего, правила игры всё-таки принял. Рыжий усмехнулся и спросил: «Как меня зовут?» — ставя Жана в тупик первым же вопросом.       «Как же его звали? Как же его звали? Как же его звали? Бля-а-а-ать, вот же жопа! Робин? Может, Ричард? А может и Роберт… Нет, точно не Роберт. Рейнольд? Слишком длинное…»       — Родя? Точно, тебя же Родионом звать!       Жан неловко улыбнулся, чувствуя, что сейчас снова получит ногой по лицу, но удара не последовало. Вместо этого рыжий присел на корточки напротив него и, с такой же натянутой улыбкой ответив: «Неверно», — отвесил Жану пощёчину.       — Роман?       И снова оплеуха. Жан перечислил чуть ли не все имена на «Р», что только знал, но всё равно не получал ничего сильнее пощёчины. Становилось даже забавно: рыжий так кичился той властью, которую имеет сейчас, но по факту никакой реальной угрозы, кажется, не представлял.       — Вспомнил! Раиса!       — Да, именно так… Раиса… — юноша поднялся на ноги и потянулся к ширинке, бубня себе под нос: — Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому.       Глаза Жана тревожно забегали в поисках хоть чего-нибудь, что бы могло дать подсказку. Как назло, из головы напрочь вылетело, какие варианты он уже проверял, а какие — нет. Может парень с именем на «Р» это вообще тот третий, и тогда шансы угадать не то, что стремятся, а попросту равны нулю.       «Рудольф», — на ухо прошептал ему Лукас, и в тот момент Жан всё понял. Юноша знал обо всём изначально, но просто не мог предотвратить. Он на его стороне! Ему можно доверять! И Жан доверился. Доверился и не прогадал. Услышав между «Стой» и «я пошутил!» своё имя, Рудольф убрал руки с ширинки и, наклонившись к Жану, произнёс:       — Ответ удовлетворителен. Только вот раз уж ты знал его, а продолжал отвечать неверно, не забываешь ли ты своё положение? Может мне стоит ужесточить наказание? Скажем, до такого, чтобы ты больше не думал шутить со мной…              «Не пререкайся», — еле слышно пробубнил Лукас. Жан чувствовал, как дрожат руки парня — вероятно, сейчас Лукас боялся не меньше него самого.       — Нет, не надо, прошу! Я не знал, честно!       — Всё-таки не знал… — Рудольф усмехнулся, смотря в пол, а после направил взгляд Жану за спину и произнёс раскатистым голосом: — Подсказываешь, да? На голову больной гомик для тебя важнее нашей дружбы?       — Уговор есть уговор. Ты не перейдёшь черту пока я здесь. Я не хочу смотреть как ты насилуешь человека, который не может за себя постоять только потому что я ему руки скручиваю. Насколько бы этот человек ни был ужасным.       — То есть ты меня предаёшь? После всего того, что я для тебя сделал?! Давай, уходи! Будь предателем до конца! Ты ведь только это и умеешь...       — Нет, я… — по вернувшейся боли в руках Жан понял, парень сделал свой выбор, и он явно не в его пользу. — Я на твоей стороне.       — Ну так докажи это! — усмехнулся Дольф. — Избей его сам.       Лукас кивнул, и Дольф зашёл Жану за спину, предоставляя Лукасу полную свободу действий. Тот размял руки и плечи и что есть мочи ударил Жана ногой по животу. Рудольф улыбнулся оскалом.       Второй вопрос звучал так: «За что мы тебя бьём?» Вопрос был с подвохом. Забыл имена, постоянно брюзжу, ставлю себя выше вас — за каждый ответ Жан получал то по животу, то по ногам, то по рёбрам. Лукас бил со всей силы, но без энтузиазма и не целился выше туловища, будто был бездушным механизмом в руках человека.       — Я понял, — тяжело дыша сказал Жан, оборачиваясь назад, — причина, по который ты ведёшь себя как последний изувер вовсе не во мне. Она в тебе. Тебе плевать, над кем и за что измываться — ты просто больной ублюдок, кайфующий от чувства власти! А ты, — Жан повернулся обратно к Лукасу, — ты просто жалкая шавка, которая засунула язык в жопу! Да ты за его «спасибо» человека в себе продать готов!       — Не за «спасибо», — тихо ответил Лукас, отворачиваясь. И снова Жан почувствовал в голосе эту лёгкую дрожь с примесью горечи. Видно, задел за живое.       — А чего это сразу хвостик поджал? И Рудечка твой что-то молчит! Видно, не такие уж вы и альфачи, раз вдвоём с одним жалким гомиком разобраться не можете, а?       — Знаешь, почему я делаю это на самом деле? — вставая, процедил Рудольф. Было очевидно, он еле сдерживает себя от чего-то, только вот не совсем ясно, от чего именно.       — Только что ответил, — усмехнулся Жан, тоже поднимаясь с земли. — Просто признай, что ты ёбаный садист и продолжай себе издеваться над своим питомцем, а меня оставь в покое.       — Да ни хуя не поэтому. Ты зазнавшийся пидорас и таких как ты на место ставить надо! Понял? И пока ты не научишься выполнять, а не пиздеть — хуй тебе, а не нормальная жизнь!       — Да что ты мне сделаешь?! Ты даже ударить нормально не можешь, лошара!       — Ебать дурак… — протянул Лукас. Уходя к лагерю, он махнул рукой и произнёс на прощание: — Прости, Рудь, но мою позицию на этот счёт ты знаешь.       — Серьёзно?! Просто вот так уйдёшь? Даже не поможешь своему недалёкому дружку? — смеялся Жан. Казалось, даже утренний туалет вверх ногами выглядел не так абсурдно, как поведение Лукаса.       — Кому здесь нужна помощь, так это тебе, Жан, — холодно констатировал уходящий. — Я предупреждал.       В это время разъярённый Рудольф накинулся на Жана и начал душить, ожидая услышать мольбы о пощаде. Но Кирштайн не оставлял попыток к сопротивлению. Тогда Рудик достал нож и начал медленно подносить к горлу жертвы. Жан сдался. Из последних сил прохрипел: «Хорошо, я просто зазнавшийся пидорас, которого надо поставить на место! Только отпусти… Умоляю…» — и перестал сопротивляться. Рудольф отпустил.       — А знаешь, как их ставят на место? — с надменной улыбкой спросил он. В ответ тишина.       Жан сидел на размытом дождём перекрёсте лесных троп и со страхом смотрел на сокурсника. Тот, казалось, не спешил предпринимать никаких действий и просто наслаждался моментом. Неясно, от понимания ли ситуации или банально в силу собственной гордыни и небольшого ума, но Рудольф был уверен в том, что сейчас Жан не в состоянии убежать. Он слишком много думает, чтобы просто взять и, не тратя время на осознание, подорваться к лагерю или наоборот подальше в лес.       — Ты же просто решил пошутить… — шептал Жан, не веря в происходящее. — Это же… этого же не может быть по-настоящему! Сейчас из-за дерева выскочит Конни… или Райнер… а может быть сразу оба… скажут, что это всё розыгрыш, а я, дурак, повёлся… Выскочат ведь, да?       Как только Рудольф потянулся к ширинке, Жан перешёл в отрицание. Абсолютно глупое, иррациональное, наивное отрицание. Да, его больше не держали, но сил бежать или сопротивляться уже просто не оставалось. Где-то в глубине таилось второе дыхание, не открывшееся до сих пор лишь потому, что он до последнего не верил в реальность рудольфовских угроз, но бороться сейчас было просто невозможно. Жан впал в ступор.       Дереализация. Именно этим словом можно описать то, что чувствовал Жан в следующие несколько минут. И так блёклые краски ночного туманного леса, казалось, померкли ещё сильнее. Жан будто бы погрузился в какую-то старую серую декорацию со сцены давно покинутого театра. Будто бы был зрителем какой-то дурацкой, совершенно пресной постановки, в которой будто бы сам же и играл.       Когда Жан пришёл в себя, все те ощущения, что ещё мгновение назад поглощала зияющая дыра в пустоту, наконец пробудились, только вот эмоций как не было, так и нет. Боль в коже головы от таскания за волосы, недостаток воздуха и рвотные позывы — вот и все чувства, что испытывал Жан, выйдя из прострации. Впрочем, были у такого безразличия и вполне позитивные следствия. Раз не было эмоций, значит вместе с омерзением и беспомощностью пропал и страх. Жан наконец-то мог здраво оценить, в каком положении находится. Не утративший способность мыслить критически, он отчаянно пытался найти выход из такой, казалось бы, безвыходной ситуации.       Сначала нужно было заставить Рудольфа думать, что всё идёт по плану. Не важно, как именно Жан решит выбираться из этой ситуации, но притупить бдительность обидчика беспрекословным выполнением приказов лишним точно не будет. Конечно, позволять себя насиловать казалось не хуже даже самой изощрённой пытки, но, если в рот уже ебут, нужно срочно спасать жопу.       Можно сколько угодно разрабатывать план по своему спасению, только вот проблемы от этого никуда не денутся. Дышать уже давно стало едва ли возможным, но теперь, захлёбываясь в собственных слюнях и блевоте, он действительно начал задыхаться. Когда адская смесь уже начала течь из носа, Рудольф всё-таки отпустил Жана.       Из освободившегося рта хлынула рвота. Жан тяжело дышал, а на языке ощущался кисловато-горький вкус того, чем стал уже вчерашний ужин. К глотке подступила вторая волна, и он блеванул снова.       — Вопрос номер три: что ты должен сказать, чтобы я тебя простил?       — То, что ты ёбаный садюга, которому доставляет удовольствие измываться над теми, кто не может дать отпор. А твои догадки о моих предпочтениях — лишь попытка оправдать своё скотское поведение перед своим питомцем, который, видно, засунул язык в жопу и теперь лижет её, лишь бы ты дал ему каплю внимания. Знаешь, тут ума много не надо: рассказал байку, как у Жана на мальчика встал, и понеслась: «Жан уранист! мужеложец! Какой ужас! Он придёт к нам ночью и всех изнасилует!» — в страхе кричат кадеты в ожидании храброго Рудольфа, который обязательно всех спасёт и наконец поставит на место этого ужасного Жана, который, о боже! смеет видеть что-то сексуальное в мужчинах! — прохрипел Кирштайн.       Попытка сохранить гордость выглядела жалко. Тем более от такого труса. Кто его за язык тянул в такой ситуации изобличительные речи читать? Никто. Но Жан это сделал.       — Ах ты чёртов сучонок! — процедил Рудольф, хватая его за горло. Тот стал вырываться, драл руки ногтями, но Дольф не спешил отпускать. Лишь слегка ослабив хватку, он наигранно дружелюбным снисходительным тоном предложил ему пойти на компромисс: — Просто скажи мне то, что я хочу от тебя услышать, и мы разойдёмся с миром.       — Да чёрта с два! Я тебе не верю. Наверняка тебе опять будет мало моих унижений. Я может и трус, но до такого не опущусь, сколько меня ни бей.       Очевидно, такой ответ Рудольфа не устроил. Он снова схватил сокурсника за волосы, но на этот раз Жан стиснул зубы и замотал головой. Тогда Дольф снова достал из кармана охотничий ножик, наклонился к уху и тихо прорычал: «Не отроешь рот сам — следующий раз будет в жопу». Жан еле заметно усмехнулся — такая реакция на его тираду была вполне читаема, более того, её-то он и ждал, ведь именно после этого настанет идеальный момент, чтобы проявить покорность. Посмотрев на Рудольфа снизу вверх, он произнёс с улыбкой:       — Хорошо, я всё понял. Я всего лишь зазнавшаяся заднеприводная блядь, и место мне не иначе как в гарнизонских подстилках. Давай разойдёмся с миром, а?       — Э, нет! Я предлагал компромисс, но ты отказался. Теперь всё, просто так не отвертишься.       — Ну я же не знал, что ты такой умный и хитрый. Куда такому дурачку до тебя? Умоляю, сделай поблажку! Отпусти, а я тебе что-нибудь хорошее потом сделаю… Если уж тебя так тянет в рот меня выебать, давай я тебе сам отсосу!       Рудольф бросил снисходительный взгляд на него, но всё-таки согласился. Жана отпустили. Теперь оставалось только вернуться в лагерь, а с обещанием… Что ж, с обещанием можно разобраться и позже. В конце концов, если Жан собирается в военную полицию, то учиться кормить завтраками так, чтобы за это не накормили живчиками надо уже сейчас.       — Ну, я тогда, пожалуй, пойду, — Жан поднялся с земли и уже собирался было идти к лагерю, как Рудольф остановил его, хватая за ворот рубашки: — «Куда собрался? За собой-то уберись!» — он опустил глаза на свой пенис, головка которого всё ещё была покрыта смесью слюны и рвоты.       — Стой-стой-стой, мы не договаривались на прямо сейчас. Я обязательно отсосу тебе, когда сам буду готов, хорошо? Тут холодно и сыро, давай хотя бы в палатке! И причиндал свой сполосни — смотреть тошно!       — Смотреть ему тошно! Да ты хоть знаешь, как она щиплет? Соси сейчас. В жизнь не поверю, что кому-то за просто так потом отсосать захочешь.       Жан медленно развернулся и вновь опустился на колени. Оценив фронт работы, он нервно сглотнул, но делать было нечего — придётся сосать. Жан зажмурился, приоткрыл рот, аккуратно лизнул и тот же сплюнул. Не считая горького, кислотного вкуса, вроде бы не так уж и противно, но всё равно тут же захотелось помыть себе рот, и желательно с мылом.       — Давай быстрее, вафлёр недоделанный, а то тебя сейчас снова за волосы возьму, — раздражённо процедил Рудольф.       Жан глубоко вздохнул. Хотелось как можно скорее стереть из памяти эти эпизоды. Действовал он нерешительно, боялся, что ещё чуть-чуть и снова вырвет. К тому же бдительность Рудольф не терял ни на секунду: всё держал в руке фамильный охотничий ножик. Не столько для того, чтобы воспользоваться, сколько чтобы напомнить, кто здесь контролирует ситуацию. «Хорошо, хоть не в жопу ебут», — думал Жан, пытаясь найти хоть какие-то плюсы в этом беспросветном пиздеце.