Иная сторона влюблённости

      Лукас сидел на камне рядом с рыбачащим Мартином и смотрел на озёрную гладь. Мысли спутывались в комок, Лукас пытался его расплести, а мысли рвались и порождали новые. И так раз за разом.       — Скажи, Мартин, я хороший друг? — внезапно заговорил он, переводя взгляд на всё продолжавшего рыбачить товарища.       — Ну, видно, плохой, коль спрашиваешь, — негромко прыснул Мартин, не удосужившись даже повернуться к Лукасу лицом.       — Нет, ну а вот если для Рудика? Как думаешь, если я выскажу ему, что думаю, и не стану исполнять его просьбы, я плохой друг?       — Плохой. Рудольфу не нужны такие.       — А если я знаю, что он ошибается? Я же просто хочу помочь ему...       — Так делай, что говорят! — воскликнул Мартин, рывком вылавливая огромную щуку. Сняв рыбу с крючка и засунув удочку под мышку, он зашагал к лагерю, продолжая разговор уже в полную силу голоса: — Понимаешь, Лукас, твоё мнение... Не то чтобы совсем уж не имеет права на жизнь, но да, лучше бы его не было. В циферках своих ты, конечно, силён, только как тебе это в жизни пригодится? Рудольф куда мудрее тебя, и если уж совершает ошибки, то не тебе указывать ему на них. Разве учёному понравится, если какой-нибудь зазнайка попытается доказать ему свою правоту?       Когда ребята пришли в лагерь, остальные уже вовсю ждали их. Оставалось только развести костёр и приготовить ужин. Марко сказал, что нужно предоставить это дело Жану, ведь из всех них готовит он лучше всех. Увидев, как его чуть не вырвало от одного только вида мёртвой птицы, Рудольф посмеялся и снова сам взялся за готовку. Так как ворону выбросили, пришлось готовить из мартиновской щуки.       — Тьфу, блять! — Жан выругался, отхлебнув немного бульона из миски. — Это чё за суп из трёх залуп?! Две покрошены, остальная так брошена, блин… Вы его как вообще варили?!       — Как-как? Закинули мясо в котелок, да и сварили!       — Ну ни хуя ты повар! Роберт, твоя мама что, готовить тебя никогда не учила?!       От слов Жана Лукас подавился супом. Бульон потёк из носа, и, бросив тарелку, юноша встал с бревна и отвернулся, не желая показывать одногруппникам своё испачканное лицо. Жан с Рудольфом продолжали выяснять отношения, а Марко тщетно пытался их успокоить.       Суп Жан так и не доел. Прожевал плавающий в нём кусок рыбы, и тот через силу, после чего собирался идти спать вслед за Марко — он закончил есть раньше всех, — но его остановил Лукас. Юноша схватил Жана за плечо и тихо произнёс: «Не вздумай просыпаться, сволочь. Серьёзно тебе говорю», — после чего отпустил его, простоял в ожидании ответа несколько секунд, но, так и не дождавшись его, вернулся к ребятам.              — Ну как? — спросил Рудольф.              — Тебе надо, ты и зови. Со мной не хочет.              Рудольф кивнул, и они с Лукасом продолжили сидеть у костра. Мартин тоже, казалось, совершенно не собирался спать. Всё сидел и поглядывал то на Дольфа, то на палатку. Догадывался. Нет, был уверен. Уверен, что Рудольф что-то замышляет, ведь и сам имел некоторые планы на Жана, а потому дожидался, пока все уснут. Конечно, Жан бы вряд ли согласился на них, но Мартин это прекрасно понимал.              Но из этого немого сражения победителем вышел Рудольф. Мартин продержался чуть больше часа, и когда он наконец ушёл, Рудик лишь самодовольно усмехнулся.       «Вот же дурак, — подумал он. — Хоть бы голову включил! Ну проснётся он и что? Завизжит ведь как резаная порося, да разбудит всю округу! Вот был бы у него ножик, тогда другое дело: блеснул лезвием и делай с ним что хошь — а так он нам только на руку», — Рудольф достал из-за пазухи отцовский нож и покрутил в руках, рассматривая царапины на рукояти. Когда он услышал шаги, то быстро спрятал вещицу и встал с бревна. В этот момент его план начал своё осуществление.

***

      Чем дальше Лукас отходил от Жана с Рудольфом, тем сильнее нарастала злость внутри. «Боже, с кем я дружу... Сборище пидорасов и моральных уродов», — бубнил себе под нос юноша. В конце концов эмоций стало настолько много, что он не выдержал и кинул сначала один, а затем и второй сапог в дерево. Потом, конечно, поднял их, но дальше шёл босиком.       От ледяной жижи из полусгнившей листвы и грязи зябли пальцы, а мелкие сучки впивались в стопы, но это будто бы совершенно не волновало его. Привычка ходить босиком не отпускала его с самого детства. С ранних лет Лукас привык успокаиваться таким странным способом. Поначалу, а началось это глубокой осенью, было больно до жалобного плача, потом кожа огрубела и Лукас смирился. Даже за два года в жизни в Тросте привычка выходить босиком на улицу никуда не делась. Только в городе вместо сырой земли и острых веток в стопы впивались вымощенные галькой дороги да битое бутылочное стекло, раздирающее огрубевшую кожу до крови.       Сразу после нескольких шагов Лукасу заметно полегчало. Физическая боль вышла на первый план, заглушая боль душевную. Каждый босой шаг по сырой земле стирал кусочек того отвращения к себе, что Лукас испытывал, в стотысячный раз слушая, как друг чхать хотел с высокой колокольни на его убеждения и принципы, манипулируя тем, что никто и никогда не полюбит его настоящего, что бы под этим «любит» не скрывалось.       Акт самобичевания прервал пронзительный вопль, а за ним и голоса разлетающихся птиц, доносившиеся аккурат оттуда, где ещё несколько минут назад были Жан и Рудольф. Прибежав на звук, Лукас обнаружил скрючившегося в агонии товарища — из члена Рудольфа фонтанчиком брызгала кровь, а рядом валялась откусанная головка.       Лукасу потребовалась пара секунд, чтобы отойти от шока. О том, кто и зачем сделал это, юноша догадался сразу — чтобы сосчитать, сколько будет два плюс два много ума не требуется — но пускаться в погоню не стал. Куда важнее сейчас было помочь Рудику.       Как только Лукас вернул контроль над телом, тут же огляделся по сторонам и, не найдя ничего подходящего под рукой, схватил Рудольфа за остатки пениса, сжимая его член так сильно, как только мог. Кровь уже не текла так интенсивно, но сочиться из раны продолжала, и Лукас снова стал оглядываться по сторонам, судорожно ища, чем бы сделать перевязку.       Не найдя ничего подходящего, он опустился на колени, взял пенис Рудольфа в рот и крепко зажал зубами, дабы остановить кровотечение. Освободившимися руками Лукас стянул с себя форменную куртку и оторвал рукав от рубашки. Достав нож из кармана Рудольфа, он изрезал её на лоскутья и принялся перевязывать пенис. Когда кровотечение прекратилось и Лукас наконец мог со спокойной душой вынуть член изо рта, Дольф уже начинал терять сознание. Пришлось оставить его под ближайшим деревом и срочно бежать в лагерь за аптечкой.       — Боже, Мартин, ты же ходил на те практики, да? Ходил же? — судорожно бормотал Лукас, пытаясь разбудить друга.       — А? Чего? Что случилось? — зевнул Мартин, переворачиваясь с одного бока на другой.       — Там Рудик умирает! Зашивать надо!       — Лукас, вот скажи мне, кто из нас Шнайдер: я или ты? — бормотал он себе под нос, так и не проснувшись.       — Ну хуёвый из меня портной! И классы докторши этой я прогуливал! Он же умрёт, Мартин! — мольбы Лукаса парень успешно проигнорировал, окончательно погрузившись обратно в сон. Пришлось самому взять аптечку и бежать спасать Рудольфа в одиночку — не тащить же товарища ночью через весь лес до медпункта.       Не прошло и десяти минут, как Лукас, вспотевший и запыхавшийся, вернулся обратно к Рудольфу. Немного побродив вокруг раненного товарища, он нашёл-таки головку, вытер рукавом от грязи — благо то, что должно быть внутри, не испачкалось — и принялся пришивать её обратно.       Мало кто может похвастать тем, что члены штопал, но Лукас не то, что пенис зашивал впервые, он раньше иголки-то в руках не держал. Безусловно, он кучу раз видел, как это делается на уроках первой медицинской помощи в кадетском училище, но от практических занятий отлынивал. Оно и неудивительно: тренировались кадеты на трупах, а поскольку тела имеют обыкновение быстро портиться, да и желающих отдавать своё тело на растерзание будущим солдатам было ой как мало, то за всё обучение практика проходила лишь два раза, оба из которых ему банально не досталось куска тела.       Сперва у Лукаса сильно дрожали руки, а игла то и дело норовила выпасть из пинцета или вставлялась куда-то не туда, но постепенно получалось всё лучше и лучше. Если на сосудах швы были неумелые и совсем кривые, то шов на коже можно было назвать ровным. С большой натяжкой, в каком-то смысле даже перетяжкой, но можно было.       Через часа полтора с операцией наконец-то было покончено. Лукас снял перевязку с пениса, а вот ножик убрал к себе в карман — утром отдаст. «Надеюсь, всё правильно пришил… В любом случае, не течёт и слава яйцам», — подумал он, поднимаясь с колен. Прежде чем всё-таки броситься на поиски Жана, Лукас потрепал Рудольфа по плечу, тот всё ещё лежал без сознания. «И на что я рассчитывал?..» — хмыкнул он, глядя на зашитый окровавленный пенис. Зрелище было откровенно не из приятных, и чем дольше Лукас смотрел, тем сильнее ему хотелось убить Жана.       Обежав всё вдоль и поперёк в радиусе метров трёхсот от лагеря и места, где остался Рудольф, Лукас наконец вернулся обратно к дереву. Дольф уже пришёл в сознание и тихо постанывал от боли. Заметив приятеля, он прохрипел что-то нечленораздельное и потянул к нему руку. Лукас помог товарищу встать, и они вместе побрели к лагерю.       — Где… Жан? — из последних сил сказал он, падая на спальник.       — Спи, Рудик, спи. Я обязательно найду этого выблядка и прибью. Прости, что не захотел смотреть и допустил такое.       И Лукас снова кинулся искать Жана. Вот уже второй раз он обегал все окрестности, но товарища по команде будто след простыл. После часа безуспешных поисков Лукас вновь вернулся на ту злосчастную развилку лесных троп и только тогда заметил, что всё это время бегал босиком. Под ногами всё ещё виднелись капли крови, огромная вонючая лужа рвоты и, о чудо! следы сапог. И как он их раньше не заметил?       «Нужно проверить, что в ту сторону, куда он побежал! — осенило Лукаса, но не успел он обрадоваться, как в голову пришёл закономерный вопрос: — Блять, а что, если рядом есть другой лагерь?» — подумал он, пробираясь сквозь лес. Он и сам не знал, почему не додумался до этого раньше, ведь это бы объяснило, куда же пропал Жан.       И действительно, не прошло и десяти минут, как лёгкий ветер донёс до него запах тлеющего костра. Вскоре Лукас вышел к лагерю. На улице никого не было, и, недолго думая, он решился заглянуть в палатку. Было довольно темно. Парень так и не смог разглядеть, сколько человек находилось в ней, а потому решил пробраться внутрь. Шорох разбудил сразу двоих. Микаса и Энни спали чутко, а потому даже никакая мелочь не скрылась бы от их ушей.       — Проваливай — холодно сказала Энни, пронзая нежданного гостя злобным взглядом.       — Но Жан...       — Жана здесь нет, — констатировала Микаса. — И твоих сапог — тоже, — вдруг язвительно добавила она.       Лукасу ничего не оставалось, кроме как покинуть палатку. Отойдя от лагеря на метров четыреста, он вошёл в раж и начал бить деревья руками и ногами. «Вот же проклятый выблядок! Он точно был там! Сука, только попадись мне на глаза, я тебя, блядь, прикончу!» — он вымещал злобу на сосновых стволах. Лукас яростно дубасил по ним, игнорируя плодящиеся ссадины и занозы на костяшках и совершенно позабыв про разодранные в кровь пятки, пока окончательно не выбился из сил и не рухнул на землю, тяжело дыша. До восхода солнца оставалось от силы часа полтора, если не меньше, а он до сих пор не нашёл Жана. «Чёрт, не подняться!» — он попытался встать, но сил хватало только на то, чтобы приподнять руку. Лукас закрыл глаза и тихо захныкал, сквозь всхлипы обессиленно шепча: «Ну зачем ты вообще проснулся?»

***

      Жан преодолел около трети пути до училища, когда его повалил на землю вылетевший из-за дерева Лукас. Вид его был потрёпанный: километровые мешки под глазами; взъерошенные, пропитанные потом и сыростью волосы; окровавленные руки и мятая рваная одежда — юноша выглядел так, будто родители забыли рассказать ему, что такое сон, и последний раз он спал лет эдак двадцать назад, ещё эмбрионом в утробе своей матери.       Лукас вытащил нож и со всей силы замахнулся на Жана. Промазал. Виной тому банальная переутомлённость или всё-таки то были остатки человечности, Жан не знал. Но что бы ни служило причиной, по которой он до сих пор не отправился в мир иной, второй раз полагаться на неё было бы глупо. Жан схватил Лукаса за руку, не давая ему снова совершить удар, и стал медленно подниматься.       — Какого чёрта ты творишь?!       — Просто дай мне побыть хорошим другом, — как всегда холодно и безэмоционально ответил Лукас, со всей силы сжимая горло Жана свободной рукой. Казалось, его совершенно не волновали ни хриплые мольбы о пощаде, ни выступившие на лице издыхающего юноши слёзы.       Жан задыхался. Ещё немного и он навсегда погрузится в сон. Перед глазами проносилась вся жизнь, и вдруг в сознании спасательным кругом всплыла последняя надежда вырваться.       — Хорошим для садиста-насильника? — прохрипел Жан, и хватка вдруг ослабла.       Лукас убрал руки с чужой шеи. Глаза его заблестели так, будто он вот-вот заплачет, а пальцы задрожали в треморе. Впрочем, продлилось это недолго. Горько всхлипнув, он вернулся в прежнее состояние бесчувственного сурового мужика, готового на что угодно, лишь бы... А вот поди разбери, ради чего всё это — своих первичных мотивов он не выдавал никому.       — Нет. Просто хорошим другом. А ты будь хорошим человеком и, если уж соберёшься доносить, не говори про меня. Не хочу, чтобы Дольфа казнили из-за отягчающих. Обещаешь?       — Да чёрта с два, шестёрка! — Жан закатил глаза и ногой скинул с себя Лукаса. Взмыв вверх на УМП, Жан послал сокурснику воздушный поцелуй и ехидно добавил на прощание: — Удачи оправдаться перед инструктором!       Не успел Жан отойти от леса хотя бы на пару шагов, как скопившиеся всю дорогу эмоции вырвались наружу и буквально сбили его с ног. Жан сполз на землю по ближайшему дереву и тяжело вздохнул. За эту ночь произошло слишком много событий, а у него даже не было времени их переварить. Щёки до сих пор краснели от неисчислимого количества оплеух, что дал ему Рудольф, шея саднила от удушья, а в животе и под рёбрами неприятно ныло от побоев — оставалось надеяться, что ничего важного ему не отбили.       Собравшись с силами, Жан вытер пот с лица и решительно пошёл к кабинету инструктора. Дорога не заняла много времени, и уже через пару минут Кирштайн стучался в дверь, за которой сидел Кит Шадис.       — Войдите.       Жан хотел уйти сразу же как принёс отчёт, но Шадис его остановил. Пробежавшись глазами по тексту, инструктор спросил:       — Почему один?       — Эээ… Я подумал, так я получу больше баллов, сэр, — слишком наигранно ответил Жан. — Ну, знаете... Я ведь должен хорошо учиться, чтобы меня не отчислили.       — Понятно. Можешь идти.       Сегодня был выходной — суббота, если точнее, — так что помимо утренней зарядки, которую Жан благополучно пропустил, никаких учебных мероприятий у кадетов не намечалось. Каждый занимался своими делами: кто-то сидел в библиотеке, кто-то общался с друзьями, кто-то просто прогуливался по территории училища.       У Жана же не было сил ни на что из этого. Всё, что он смог сделать — так это переодеться в ночную сорочку и лечь на солдатскую койку. Даже заснуть у него так и не вышло — Жан просто лежал, раскинув руки и ноги, пялился в потолок и старался ни о чём не думать. Но своеобразный отдых продлился недолго.       — Собирай манатки — больше ты здесь не живёшь, — строго скомандовал вошедший инструктор.       — Чего?       — Говорю, манатки собирай. У тебя пятнадцать минут.       Жан совершенно не понимал, что происходит, но ослушаться приказа инструктора не посмел, и ровно через пятнадцать минут вышел из комнаты с полным рюкзаком вещей.       — Я отчислен?       — Было бы славно, но нет, — Шадис забрал у курсанта рюкзак с вещами и без объяснений потащил подопечного к корпусу казармы, в котором располагался педсостав. Они вошли и поднялись на второй этаж. Достав из кармана ключ, Шадис открыл спальню, рассчитанную на двух человек.       Комната была маленькая, зато чистая — настолько, что в лучах дневного солнца не было видно летающей пыли, свойственной для жилых, тем более спальных помещений. Как и в кадетском корпусе казармы, кровати здесь были деревянные, только вот без второго яруса. Заправлены они не были, даже матрацы не лежали, а стояли внутри каркасов — видимо, их оставили сушиться после стирки, а перевернуть забыли. Чистый комплект постельного белья лежал на подоконнике. Не считая рюкзака Жана, стоявшего у двери, чьих-нибудь личных вещей в комнате не было ни на письменном столе, ни в шкафу, ни на тумбочках, ни где бы то ни было ещё, что только подтверждало, что здесь уже давно никто не жил.       — Вот тебе ключ, теперь эта комната в твоём распоряжении до самого выпуска.       — Г-н Шадис, вы уверены? Не подумайте, я безмерно вам благодарен, но мне кажется, что, ну… объективно я не настолько лучше других курсантов, чтобы жить в отдельной комнате. Половина ведь до сих пор в бараках живёт!       — А при чём здесь это? Жан, ты не просто не лучше, ты хуже, сильно хуже своих сокурсников.       — Это в чём же?       — В том, что солдату выполнять надо, а не головой думать. А ещё от тебя слишком уж проблем много, — инструктор тяжело вздохнул и устало провёл рукой по лицу.       — Я не настолько проблемный, чтобы селить меня отдельно от всех остальных, знаете ли…       Жан скрестил руки на груди и поджал губы, выражая недовольство. Инструктор безэмоционально посмотрел на него, и мальчишка с пренебрежением отдал ключи от комнаты, театрально отворачивая голову. Шадис раздражённо выдохнул. Ему ужасно хотелось ударить капризного ребёнка, но осознание того, что этим он лишь настроит Жана против себя не давало применить излюбленный метод воспитания солдат. Мужчина прекрасно понимал, что он как педагог должен проявить терпимость и оказать Жану поддержку, а не срываться на него за неумелые попытки хоть как-то справиться с той жестокой реальностью, в которой находится.       — Хочешь, чтобы тебя всей казармой по кругу пустили — валяй. Можешь остаться в том корпусе. Только вот выебут тебя, а ебаться с последствиями потом мне, понимаешь? Так что кончай выёбываться и делай, что тебе старшие говорят.       Инструктор ушёл, и Жан остался один. Комнатушка была действительно небольшая, но для одного человека оказалась на удивление просторной. Жан повесил одежду в шкаф, где, как в процессе выяснилось, лежали одеяла с подушками, а остальное кинул в тумбочку — потом разберёт. Немного порывшись в ящиках письменного стола, он случайно нашёл обрывки чьих-то старых писем к некой Соне Г. Жан хотел было выбросить их, но зацепился взглядом за до боли знакомые слова и просто не смог не прочесть. В конце концов письма были датированы 832 годом, значит наверняка принадлежали тем, кто уже давно тут не работает, а значит и не нужны уже никому.       Сохранилось два листа. Оба одного и того же авторства — об этом было нетрудно догадаться по почерку. Оба посвящены будням в клинике для душевнобольных, где автор писем проходил терапию, но, судя по всему, написаны и отправлены в разные дни — сказать точно было невозможно, так как полностью сохранившаяся датировка была лишь на первом письме.       К терапии мужчина относился скептически: называл врачей глупцами, а лечение — бессмыслицей — и в целом писал не столько про себя, сколько про местных обитателей. Сосед по палате, вообразивший, будто с ним разговаривают духи умерших; старик, в котором якобы жило сразу несколько личностей; параноик с бессонницей; вечно плачущий мальчишка из соседней палаты, что каждый божий день пытался наложить на себя руки — на фоне них автор писем, которого всего-то застали за гомосексуальным прелюбодеянием и выставили крайним, выглядел просто иконой психического здоровья. Но и написать пару строк о себе мужчина не брезговал. Что Жана поразило больше всего, так это с какой лёгкостью он говорил о своём недуге.       «...а вчера доктор сказал, через неделю меня возможно выпишут, и я снова вернусь к должности. Меня это ужасно развеселило. До сих пор не могу поверить, что строить из себя святого перед врачами будет настолько легко. Не представляю, сколько бы мне пришлось торчать в этом дурдоме, если бы я честно пытался выздороветь. Почти прошёл второй месяц моего лечения, а результата никакого. Как гомиком был, так им и остаюсь. Быть может, конечно, потому, что я не пытался да и не мешает мне оно... Или всё-таки попробовать полечиться, как думаешь? Вдруг правда работает.       Спасибо, что прислала книги. Недавно прочитал теорию Г. Штерна и, честно говоря, удивлён, что это прошло цензуру. Очень нестандартный взгляд на природу гомосексуализма. Мне кажется, если бы его выборка была больше, а подход к методологии серьёзнее, статья обрела бы вес даже у критиков консервативных взглядов. Как бы сильно ты ни любила его сочинения, думаю, сама понимаешь, нужны весомые доказательства. Это только нам достаточно одной идеи. Мы предвзяты к нему, потому что сами такие.       На самом деле интересно, этот Г. Штерн прав и церковь с врачами просто сошли с ума или мы все просто жертвы пропаганды, готовые поверить во что угодно, лишь бы не признавать, что больны? Вдруг это действительно лечится, если попытаться, а я всего лишь обезумевший глупец, считающий себя умнее системы, а ты не лучше? Что тогда? Чем больше врач говорит о скором завершении лечения, тем больше я думаю об этом.       Как бы то ни было, надеюсь на скорую выписку. Обязательно приеду в столицу, как только представится такая возможность. Хочу поскорее снова увидеть тебя».

***

      Жан и сам не заметил, как уснул, вчитываясь в пожелтевшие, местами размытые сыростью рукописи. Часы показывали девять вечера. И как это он умудрился проспать два приёма пищи? На самом деле голод не сильно беспокоил Жана. Куда большей проблемой было то, что совесть снова терзала его за убийство, которого он так и не совершил.       «...Да ладно тебе, Жан, всё хорошо! Ты ни в чём не виноват, это всё тот самовлюблённый еблан. Осталось меньше месяца, и ты спокойно пойдёшь в военную полицию, и никогда не увидишь ни его, ни того коротышку, ни… Эрена… Я никогда не увижу Эрена!» — вдруг вспомнил он. Подорвавшись с кресла, Жан подбежал к окну. Уже стемнело, но кадеты до сих пор гуляли по территории училища. На улице было столько людей, но среди них ни одного Эрена.       — Ну конечно, я же не в дешёвом любовном романе или сказке про рыцарей и принцесс, чтобы встречаться с суженым тогда, когда это нужно сюжету, — вздохнул Жан, отходя от окна.       В дверь постучали. Поникший было Жан тут же приободрился, вздрагивая от удивления. Пара шагов к двери, поворот ключа, и вот Кирштайн видит, кто же этот неожиданный гость, что пришёл к нему в такой поздний час.       — Ну привет, малыш-щелкунчик, — г-жа Гендлерман игриво пошевелила пальцами правой руки и вошла в комнату Жана. Взгляд женщины зацепился за разбросанные по столешнице листы, и уже через секунду они лежали во внутреннем кармане халата. Жан, впрочем, не возражал: всё равно рукописи принадлежали не ему, а к другим личным вещам, находящимся в комнате, вречея не проявляла абсолютно никакого интереса.       — Здравствуйте.       — Рассказывай: что болит? где трогали? — на выдохе произнесла докторша, взяв с подоконника простынь, и начала заправлять одну из кроватей.       — В каком смысле...       — В прямом, Жан. У мужиков хуи сами собой не отваливаются, — Сара закатила глаза — коммуницировать с превысившими самооборону детьми было явно не её коньком, — и поскольку Жан отвечать не спешил, пришлось ещё немного повозиться с постановкой вопроса: — Слушай, мальчик, тебя никто не собирается ругать. Просто расскажи тёте-доктору, как всё было, и я от тебя отстану.       — Я не хочу.       — А придётся. Это уголовная статья и судебное разбирательство будет, хочешь ты этого или нет. Только вот выебали тебя, а ебаться с последствиями Шадису, понимаешь? Сомневаюсь, что удастся спасти свою шкуру без помощи взрослых, так что выбирай: либо изложить всё в подробностях мне, либо сообщить всё то же инструктору.       Жан тяжело вздохнул и начал рассказ. Говорил он спокойно, без слёз или кома в горле. Даже не морщился. Говорил он без утайки, докладывая во всех подробностях, что, где и как. Только в самом конце речи голос его дрогнул: говорить о том, что сам предложил Рудольфу, было стыдно; о том, что впоследствии чуть не убил его, — совестно. Единственное, о чём умолчал Жан, — концовка: история и без того выглядела до жути фантастично, а покушение на жизнь нисколько не добавляло ей реализма.       — М-да, сюжет уровня детективных романов, — покачала головой Сара, — придётся резать.       — Если уж перекраивать историю, я бы убрал Льюиса... — задумался Жан. Г-жа Гендлерман вскинула бровь и переспросила: — «Лукаса?» — на что получила исчерпывающее: — «По́ хуй».       — Всё равно не получится. Мне тоже хочется вычеркнуть его из повествования: слишком уж бредово звучит то, что он просто взял и ушёл — но если вдруг он захочет рассказать правду и начнёт утверждать, что его друг действительно хотел тебя изнасиловать, то могут возникнуть проблемы... — Сара открыла шкаф и, достав с верхней полки одеяло, решительно заключила: — Мы с Шадисом подумаем над расстановкой акцентов, а ты сильно не переживай. Полиция всё равно приедет где-нибудь к среде, а пока можешь спать спокойно.

***

      После разговора с врачеей Жан всё-таки вышел на улицу. До отбоя делать всё равно было нечего, а после прогулки на свежем воздухе спалось куда крепче и спокойнее.       Несмотря на вчерашнюю непогоду, вечер был на удивление тёплый. Жан гулял вдали от сокурсников, так что было довольно тихо. Для пения сверчков пока рановато — всего-то середина апреля, — вот он и бродил по территории училища в тишине.       В какой-то момент Жану наскучило наматывать круги мимо заброшенной оружейной, и он решил напоследок прогуляться по знакомому маршруту: библиотека, столовая, потом к казармам через складские помещения — где случайно встретился с Марко.       — Где ты был, Жан? Я так за тебя волновался! — воскликнул он, горячо обнимая друга.       — Ты про тренировку или вообще?       — А что с тренировкой? Мне сказали, ты просто проснулся с насекомым на лице, закатил истерику, что хочешь обратно в училище, ну и побежал заканчивать задание без нас... Разве не так?       Марко скосил голову на бок в ожидании ответа, а Жан даже не знал, что и сказать. С одной стороны это ж какого Марко мнения о Жане, раз поверил в такую глупость, с другой — если бы Жан действительно проснулся с какой-нибудь медведкой на носу, он там не то, что истерику, а целый рок-концерт со скрим-вокалом устроил бы.       — Они соврали. Я ушёл раньше группы потому, что один из них домогался меня, второй избил и изнасиловал, а третий чуть не убил.       — Жан, ты, верно, шутишь! Невозможно, чтобы в группе из пяти подростков за одну ночь без сговора произошли домогательства, избиения, изнасилование и попытка убийства!       — Ага, настолько же, насколько невозможно совершенно случайно остаться без половины пениса.       — Стой, откуда... — не успел Марко закончить вопрос, как догадался самостоятельно: — Боже, Жан, неужели тебя реально изнасиловали?!       — Нет, блять, фиктивно. Марко, я же тебе с самого начала об этом сказал!       — Он тебе угрожал?       — Сложно сказать... Сначала угрожал, потом я предложил сделку: сказал, что отсосу ему сам, если он оставит меня в покое.       — И ты откусил ему член?       — И я откусил ему член.       — Какого чёрта?!       — Да что не так-то?       — Почему ты просто, ну… Вот скажи мне, от того, что у Дольфа теперь обрубок вместо члена хоть что-то поменялось? Разве сложно было чуть-чуть потерпеть?       — Разве сложно было чуть-чуть потерпеть? — повторил Жан, пародируя Марко. — Да, блять, сложно! Ты так говоришь, будто мне в рот не ху́й пихали, а, сука, овсянку!       — Но я ведь правду говорю! Хватит сваливать ответственность на других людей: ты поступил просто отвратительно. Тебя не били, тебе не угрожали, ты просто покалечил человека!       Жан схватил Марко за грудки и хотел было ударить, но всё-таки смог сдержаться. Лицо его покраснело, зубы были стиснуты, а кулаки сжаты настолько, что ногти вот-вот прорежут кожу. Жан не стал отвечать другу ни кулаками, ни словами, просто развернулся и ушёл. Ему нужно всё хорошенько обдумать и отрефлексировать, а пока он не в состоянии строить диалог.