Иная сторона влюблённости

      После разговора с Марко Жан ещё долго не мог уснуть: в голове всё крутились вчерашние события и слова друга. Безусловно, в них была доля истины, но то, как Марко расставил акценты, заставляло Жана задуматься, а точно ли это тот человек, которого можно назвать лучшим другом.       Объективно Марко являлся им, но вот почему? Действительно ли он был настолько хорош или у Жана просто не было лучшей альтернативы? Да, был ещё Армин, но на роль лучшего друга он никак не тянул — слишком уж недавно началось их близкое общение.       С Марко же Жан разговаривал постоянно чуть ли не с самых первых дней кадетки. Не потому, что сильно хотел. Просто Марко был тем, кто готов его выслушать и поддержать. Он вообще старался всех поддерживать — такой уж характер. И Жана это злило. Ужасно злило. Ну не может человек быть таким милым и добрым! У него что, своих целей и желаний нет, раз он так печётся о других и старается всем угодить? Конечно же есть! Просто они скрыты где-то глубоко-глубоко в душе и никому не видны. Быть может, даже сам Марко о них не догадывается.       Но Жан-то не дурак, Жан догадывался. Иногда Жан даже пытался вывести Марко на чистую воду. Пытался узнать, что же он представляет из себя на самом деле. Узнал.       «И чего я ожидал от него, когда решился рассказать? Конечно, он же капитан отряда, он не может признать, что настолько хорошо справился с выполнением обязанностей, что двое из пяти курсантов совершили преступление, а ещё двое — попытку. Легче ведь сказать, что это я во всём виноват! Хотя в чём-то он всё-так прав... Как бы мне ни было противно, де-юре я просто искалечил человека. Марко наверняка не хочет, чтобы меня за это судили, вот и сердится, он ведь тоже весь на нервах сейчас…»       Жан встал с кровати и подошёл к окну. Облаков почти не было, а потому яркий свет наполнил комнату голубоватой дымкой тяжёлого, душного воздуха сразу же, как юноша отдёрнул занавеску. Он долго вглядывался в ночное светило, оперившись рукам о подоконник. «Наверное, всё ж таки полнолуние», — подумал он, отпрянув от окна, рывком закрывая его занавеской, рухнул на кровать и уставился в потолок.       — Не понимаю, и чего они так взбесились, луна-то растущая была, — хмыкнул Жан и перевернулся на бок, свернувшись калачиком и утыкаясь лбом в стену.       «И всё-таки я поступил правильно! Мало ли что бы он со мной сделал, не дай я достойный отпор. Мог бы разболтать всей казарме, а мог бы и дальше делать со мной всякие непотребства, шантажируя тем, что я на них соглашаюсь, если бы ума хватило, конечно. Жить в страхе, что когда-нибудь тебя точно пустят по кругу всей казармой, или же выполнять любые, даже самые унизительные, требования повёрнутого на доминировании садиста — даже не знаю, что и хуже… Впрочем, теперь я хотя бы уверен, что те сны были всего лишь кошмарами, и дело в Эрене, а не во мне».

***

      Жан очутился в тёмном помещении, но, даже несмотря на отсутствие света, чувствовал, как сотни глаз смотрят на него. Где-то наверху зажглась дюжина огромных фонарей, направленных на Жана. Свет был настолько ярок, что юноша не только зажмурился, но и закрыл глаза руками.       «Убивец!», «Пидорас!», «Проститут!» — из темноты начали доноситься единичные осуждающие возгласы, но с каждой секундой их становилось всё больше и больше, и вскоре они переросли в единый чудовищный гул, от которого звенело в ушах. Жан упал на колени и закрыл уши руками, ещё сильнее зажмуривая глаза.       — Нет! Уходите! Вы ничего не знаете!       Голоса не уходили, а лишь становились громче. От них жутко болела голова. Так сильно, что хотелось лишиться слуха навсегда — только бы этот ужасный шум прекратился.       Кирштайн не выдерживал. Хотелось бросится в эту толпу и врезать каждому, кто сказал хоть слово про него. Он поднялся с пола и открыл глаза. На удивление Жана не было ни тёмного помещения, ни ослепляющего света фонарей, ни чьих-то презрительных взглядов, ни осуждающих голосов. Жан осмотрелся: повсюду валялись книжки и исписанные листочки; у окна стоял стол с резным стулом, на спинке которого висела одежда; в углу — полупустой стеллаж, а у стены — кровать. Кажется, Жан был у себя в комнате.       Не успел он вдоволь наваляться на родной постели, как послышался стук в дверь. Пришлось снова встать. Жан удивился, когда вместо мамы увидел на пороге Эрена. Тот широко улыбнулся ему и зашёл в комнату, присаживаясь на кровать. Жан последовал за Эреном.       Когда он сел на кровать, Эрен прильнул к его губам, втягивая Жана в поцелуй. От этого в голове возникло лишь больше вопросов, но отстраняться Жан не стал. Со временем поцелуи становились всё увереннее, а руки заползали всё ниже, сначала лаская грудь, затем опускаясь к еле выпирающему рельефному животику, а после и вовсе переходя на похудевшие бёдра. Когда Эрен только вошёл, на Жане была лишь хлопковая сорочка, но теперь и она покинула тело. Впервые за долгое время прелюдия была действительно приятной.       — Эй, Жан, — Эрен медленно провёл рукой от его колена до верхней части бедра и чуть раздвинул ноги, надавливая пальцами на внутреннюю сторону ляжки, — хочешь заняться со мной сексом?       Жан нервно сглотнул. Что за глупые вопросы? Если бы не хотел, давно бы уже оттолкнул его и на всю улицу закричал о незаконном проникновении!       — Х-хочу… Очень хочу, — он стыдливо отвёл взгляд, заливаясь краской. Услышав ответ Жана, Эрен встал с кровати и принялся поспешно застёгивать пуговицы на рубашке. Жан подался в сторону уходящего Йегера и посмотрел в глаза, попутно хватая его за предплечье. — «Ты куда?» — «Не хочу иметь дело со шлюхами вроде тебя». — «Но я же не…»       Не успел Жан договорить, как Эрен резким рывком освободил руку, сделал шаг вперёд и повалил Жана на кровать, ладонями вжимая юношеские плечи в матрац.       — Нет, Жан, ты именно что шлюха! Отвратительная блядь, готовая стелиться под любого за просто так. Да на тебя смотреть тошно! Вот же избалованный тунеядец! Долго ещё дрыхнуть собирается? К нему мать приехала, а это чудо, видите ли, спит…       «Почему у Эрена голос инструктора?»       — Ну же, Жанчик, просыпайся, так ведь всю жизнь проспишь! Мама тебе вкусных пирожков наготовила.

***

      У кадетского училища остановилась карета, из которой вышла упитанная женщина с двумя корзинами. Она заплатила кучеру за дорогу, и карета тронулась с места, оставляя женщину перед входом в контрольно-пропускной пункт.       — Доброе утро, г-жа Кирштайн. Как доехали?       Кит подошёл к воротам и крикнул охране, чтобы они пропустили женщину.       — Ой, всю дорогу волновалас. Я как прочла ваше письмо, так сразу же заказала карету, даже толком ничего не собрала Жанчику! Только вот рубашечек новеньких, а то те, поди, застиранные уже все, да пирожков напекла. Вот, держите!       Г-жа Кирштайн приподняла закрывающее одну из корзин полотенце, достала ещё тёплый пирожок и протянула Шадису. Тот постарался отказаться от еды, но женщина настаивала, чтобы он принял подарок. Мужчина вздохнул и достал платок, завернул в него пирожок, и убрал всё в карман — потом съест.       Когда они почти подошли к корпусу казармы, в котором располагался педсостав, Г-жа Кирштайн вновь начала задавать вопросы про сына:       — Ну как там мой Жанчик? С ним всё хорошо?       — Сложно сказать… Г-жа Кирштайн, вы знаете, я пригласил вас сюда как раз для того, чтобы вы поговорили со своим сыном. Мне кажется, военная служба… не его это. Может быть, вам как-то удастся вразумить непутёвого сынишку и отговорить его от поступления в военную полицию?       — Да что вы такое говорите? Он у меня самый талантливый, всё у него получитса!       — Нет, вы не поняли, ваш сын правда очень талантливый, просто… Знаете, не похоже, что он в состоянии доучиться эти полтора месяца, — инструктор тяжело вздохнул. Маменька ахнула и понимающе закивала головой: «Травят сверстники, да?»       Кит Шадис проводил г-жу Кирштайн до второго этажа и открыл дверь в комнату её сына запасным ключом. Когда они вошли внутрь, Жан ещё крепко спал — инструктор не стал его будить, поскольку сегодня был выходной.

***

      — Жанчик, вставай!       — Мам, ну ещё пять минуточек... Мама?! — Жан вскочил с кровати и округлил глаза от удивления. Перед ним действительно стояла мама.       — Ну наконец-то! Я уж думала, не проснёшьса.       — Что ты здесь делаешь, мам?       — Ваш инструктор прислал мне письмо и просил срочно приехать и поговорить с тобой. Что происходит, Жанчик? Мама за тебя очень-очень волнуетса!       — Мам, я уже взрослый! Не называй меня так! Ничего не происходит, правда…       — Жан, посмотри на маму, — женщина взяла в руки щёки своего ребёнка и стала разглядывать лицо и шею мальчика. — Это что такое?!       Г-жа Кирштайн ахнула от удивления, аккуратно дотрагиваясь пальцами до еле заметных синяков на шее. Жан ойкнул и отвёл взгляд. «Что же сказать? Что же сказать?! — крутилось в голове у юноши. — Сказать про Эрена? Да она ж в жизнь его ко мне не подпустит! Может тогда свалить всё на Рудольфа? Ещё хуже».       — Ну чего же ты молчишь, Жанчик? Тебя бьют?       — Н-нет, мам, не бьют… Я просто это… ударился немножко, вот синяк и вылез.       — Солнышко, а может бросить тебе это всё? Отдадим тебя в художественное училище, как ты и хотел, станешь картины писать, а? Или хочешь, отучишьса в юридическом, а папа тебя куда-нибудь во власти города пристроит? Давай заберём документы, Жанчик!       — Мам, пожалуйста, осталось всего полтора месяца! Я закончу училище и поступлю в военную полицию. Я в столицу хочу!       Г-жа Кирштайн тяжело вздохнула и грустно посмотрела на сына. Ей ужасно не хотелось заставлять своего ребёнка бросать учёбу — в конце концов ему действительно оставалось всего полтора месяца.       — Если ты так хочешь… Тогда вот, держи, — мама протянула сыну корзину и принялась доставать из неё вещи, — я тут тебе одежды новой привезла, а то та, старенькая, застиралась уже, поди. Смотри, какую я тебе жилеточку модную сшила! Голубенькую, совсем как ты любишь. И штанишки к ней. А старую я домой заберу да постираю хорошенько, вам-то одежду, поди, чёрт-те как чистят!       Матушка открыла шкаф и стала складывать старые штаны и рубашки в корзинку, заменяя новыми вещами.       — Ты давай, примерь новенькой костюмчик, хоть посмотрю, как сидит на тебе! — г-жа Кирштайн огляделась по сторонам и ахнула, вспомнив про вторую корзину: — Ой, Жанчик, я ж тебе пирожков напекла! — мама поставила корзину с одеждой на пол и побежала к столу, на который поставила вторую корзину. Она запихнула пирожок Жану в рот и приказала есть: — Кушай, Жанчик, порадуй матушку! Всю ночь пирожки тебе пекла! Вот эти, круглые, они с грушей, а внизу ещё овальные лежат, с вишней. И что бы всё съел! Тебя ж тут совершенно не кормят: в детстве вон какой пухленькой был, а сейчас чего? Кожа да кости! Ой, времени-то сколько!       Г-жа Кирштайн посмотрела на часы и быстрее начала собирать корзину старой одежды. Через десять минут матушка уже целовала своего сына в щёки и желала ему поскорее возвращаться домой.       — Всё, Жанчик, пора мне, а то карета без меня уедет! Хотела бы я подольше с кровинушкой своей поговорить, но ты ж спал… — вздохнула она, целуя Жана в нос, и поспешила на выход. — Буду скучать по тебе, солнышко!       После этого Жан остался в комнате совершенно один. Он посмотрел на оставленные мамой вещи, и ему действительно захотелось примерять костюм, что сшила ему матушка.       Ткань была довольно плотной, но не слишком, а также приятной к телу. А ещё она была голубая. Жану с детства нравилось носить такие вещи, ведь краска для них стоила чуть дороже какой-нибудь жёлтой или коричневой, и Жан чувствовал себя маленьким королём, стоило ему нарядиться в голубые шортики или рубашечку. Пурпурные вещие ему не шили и не покупали — изорвёт и попачкает — но юноше хватало и голубых. Жан считал, этот цвет ему к лицу.       Костюм сидел замечательно. «Жаль, мама так не увидела», — вздыхал он, крутясь перед старым, видно утащенным из какой-то пыльной кладовки, зеркалом, которое предыдущие владельцы комнаты любезно оставили в шкафу.       В дверь постучали. На пороге стоял Шадис. Инструктор не стал тратить время на лишние разъяснения, просто взял Жана за руку и куда-то повёл. Мальчишка испуганно смотрел ему в затылок и чуть ли не бежал, стараясь поспевать за быстрыми широкими шагами. «Куда вы меня тащите?» — тяжело дыша спрашивал он, но Шадис не отвечал.       Наконец инструктор остановился и развернулся к курсанту. Взгляд инструктора был куда более злым и устрашающим, чем обычно — мужчина явно был чем-то серьёзно обеспокоен. «Будем строить из тебя жертву изнасилования», — твёрдо произнёс он, и снова зашагал вперёд, таща Жана за собой.

***

      Жан сидел на кушетке в кабинете врача и не понимал, что происходит. «Почему инструктор привёл меня сюда?» — думал он, рассматривая свои ладони. Нужно сосредоточиться. Постепенно разум Жана прояснялся, а голоса становились всё чётче и чётче, и вот он уже разбирал всю речь целиком.       — ...Хорош драматизировать, Сара! Если Жан напишет заявление об изнасиловании, всё будет нормально.       — Это тебе так кажется. А вместе с моим же сообщением о засосах у военпола складывается прелестная картинка. Сошлют мальчишку на каторгу и всё тут. Но это ничего, есть у меня одна идейка, — врач улыбнулась своей же сообразительности и подошла к Жану. Наклонившись к лицу, Сара стала пристально разглядывать его, подмечая малейшие повреждения.       — Небольшое покраснение на левой щеке и… Снимай рубашку. И синяки на животе и под левым боком... Ладно, вернёмся к главной проблеме, — Сара взглянула на Кита, и когда тот ей кивнул, снова перевела взгляд на Жана, начиная в общих чертах объяснять его положение: — Как я тебе сказала ещё вчера, скорее всего менты приедут не раньше среды. Тростская полиция не сильно отличается от гарнизона — такие бездельники, вряд ли всё бросят и поедут выполнять свою работу. Другое дело столичные борцы за нравственность. Эти ребята тоже те ещё нахлебники, но шанса получить повышение за счёт громких дел не упустят никогда. Случайно занюхнул опийного мака? По пьяни выебал овцу? Или, быть может, своего покойного деда? Столичный военпол уже тут как тут и уже готов записать тебя в список прошмандовок и наркоманов! В любом случае к моменту их приезда покраснения явно спадут, останутся только синяки на животе и под рёбрами.       — Спасибо, Сара, — Кит улыбнулся врачее, а затем перевёл взгляд на Жана и серьёзно продолжил: — В общем, как и сказала г-жа Гендлерман, в то, что ты всего лишь жертва, вряд ли кто поверит. А если будешь хамить, так тем более. За этим-то я и притащил тебя к этой сумасшедшей: уж она-то знает толк в том, как научить вживаться в роль. Верно я говорю, Сонь?       Инструктор вышел из кабинета, оставляя доктору полную свободу действий. Сара села к Жану на кушетку и начала процесс объяснения, как должна вести себя «настоящая жертва» с того, что главное не быть, а лишь казаться, а затем перешла от общих рассуждений к деталям.       Она долго объясняла Жану, как отвечать на наиболее вероятные вопросы полиции, а после потрепала мальчишку по волосам и сказала, что теперь ему нужно потренироваться. Она позвала Шадиса и, кинув ему бумаги с формулировками, усадила Жана напротив него, а сама покинула кабинет. Вернулась она только когда игрушечный допрос подошёл к концу.       Когда Сара вошла, Жан как раз отвечал на последний вопрос. Говорил он тихо, с дрожью в голосе, усиливающейся всякий раз, как речь заходила о Биссене, постоянно всхлипывал и вытирал слёзы.       — Ебать мою мать во все щели... Кит! Ты зачем ребёнка до такого состояния довёл?       — Г-жа Гендлерман, со мной всё хорошо, честно, — сказал Жан уже почти что спокойным голосом.       — Что ж, в таком случае, думаю, не стоит беспокоиться о полицейских. Ты ж моя умница!       Сара с материнской любовью чмокнула Жана в лоб и продолжила засыпать похвалами, крепко обнимая юношу. Шадис же был более сдержан и ограничился простым: «Молодец, верю», — но даже этого хватило для того, чтобы Жан расплакался по-настоящему. Расплакался от счастья.        Инструктор верно сказал, Жан совершенно не похож на жертву. И даже несмотря на это поддержал его. Поддержал, хоть сам прекрасно осознаёт, что проще обвинить во всём Жана.       Да, Жан трус. Он боится, что от него отвернутся. Боится, что не поймут. Боится, что осудят в конце-то концов. Но он него не отвернулись. Его поняли. Его не осудили.       Если бы Жану сказали, что настанет момент, когда инструктор будет казаться куда роднее, чем Марко, он бы, верно, покрутил пальцем у виска и решил, что это какой-то бред сумасшедшего, но вот, этот момент настал. Из строго инструктора, не щадящего никого, Шадис будто бы превратился в заботливого родителя, который всегда поймёт и простит непутёвого сына.       Жан взглянул на часы, встал с кушетки и отправился в мужскую казарму. Время до ужина ещё оставалось, так что он планировал сразу рассказать обо всём Армину. Конечно, можно было бы дождаться ужина, но ему хотелось как можно скорее успокоить друга.