Иная сторона влюблённости

      — Г-н Фольтерман, тут спустили донос… — молодой мужчина стоял в дверях и держал в руках успевшую потрепаться бумагу.       — Откуда письмо?       — Кадетское училище при укрепрайоне Трост, сэр.       — Ну так пусть в Тросте и разбираются! — Фольтерман закатил глаза и уже хотел было захлопнуть перед юношей дверь, но его остановила только что подошедшая коллега. Блондинка придержала дверь, выхватив письмо из рук рядового зашла в кабинет и уселась в кресло, выборочно зачитывая письмо вслух.       — Так, южное училище… Причинение тяжкого… так-так-так… О! проституция и мужеложество. Да, это по нашей части. Эй, дворовая псина, хорош хуи пинать — мы едем в Трост! — женщина встала с кресла и, всучив напарнику бумагу, быстрым шагом направилась к каретам. Договариваться с кучером.       Расспрашивать о том, что, как и почему Фольтерман начал только когда они сели в дормез. Вернее, села только блондинка, самому Фольтерману досталось место на козлах — договориться с кучером на столь долгую поездку в воскресный день так и не удалось.       — И зачем ты согласилась ехать в эту глухомань? Тем более в воскресенье…       — Софию помнишь? Хотя с чего бы вдруг… В общем та докторша, которая внезапно уволилась через пару месяцев после начала нашей совместной работы.       — А чего ж не помнить? Я её знал ещё до того, как ты меня из петли вытащила… Мы с ней полжизни дружим!       — Правда? Она мне об этом не говорила… — удивлённо протянула женщина. — Ладно, не важно. Мне недавно пришло от неё письмо. Она работает в этом училище. Хочу снова побыть с ней хотя бы раз.       — Вот же дура… хотела уйти красиво, а в итоге продолжает бегать за ней, — Фольтерман закатил глаза и дёрнул поводья, подгоняя лошадей.       Дорога была не из коротких. Даже при том, что на ночь на козлы запрыгивала Гольдшмидт, так звали блондинку, до Троста они всё равно добрались лишь к утру вторника. А затем Гольдшмидт потребовала заехать в баню. Пришлось ждать, пока она вымоет голову.       К удивлению Фольтермана, в ночёвке начальница ему отказала. Изволила ехать в училище несмотря на усталость коллеги. Её совершенно не интересовало его состояние: болен ли, изнеможён ли, а выполнять приказы обязан. Не для того она брала под свою ответственность сявку, опустившуюся на самое дно, чтобы заботиться о её биологических потребностях, и Фольтерман это прекрасно понимал. Прекрасно понимал, что, если бы не Гольдшмидт, он бы в лучшем случае горел на костре или болтался на виселице, а уж что бы было бы в худшем, страшно и представлять. Слишком уж многое ему пришлось пережить в молодости, чтобы сейчас жаловаться на периодические недосыпы и переработки. А потому Фольтерман не перечил.       — Чёрт, стемнело уже, — женщина выглянула в окно и увидела, как закатное солнце почти скрылось за горизонтом.       Дормез ехал по ничем не вымощенной дороге, ведущей к тростскому кадетскому училищу. Внутри всё так же сидела офицер военной полиции, а её подчинённый управлял лошадьми. «Всё, Фрэн, приехали», — крикнул Фольтерман, и она вышла на улицу. Дормез остановился у самых ворот училища. Увидев военную форму, работник КПП тут же пропустил пару, даже не потребовав документы, и полицейские вошли на территорию кадетской школы.       — Смотри, там кто-то есть! Давай у него спросим, где здесь администрация, — предложил он, на что Фрэн утвердительно кивнула.       Проходящим мимо человеком оказался никто иной как Эрен Йегер. Конечно, полицейские этого не знали, но о том, что он кадет, догадались сразу.       — Эй, парнишка, чего грустим? Девчонка отказала? — Фольтерман наклонился к Эрену и дружелюбно улыбнулся.       — Нет, блин, мальчишка, — презрительно фыркнул он. — Вы, дядь, кто такой вообще?       — Я-то? Да так, сына проведать приехал. Не подскажешь, где тут администрация?       — Ну… вообще они сейчас не работают — отбой-то уже был.       — Так и знала! — цыкнула Фрэн и неодобрительно посмотрела на своего коллегу.       — Ладно, парень, беги, а то отругают ещё, — мужчина потрепал Эрена по голове и выпрямился. — Ну что, Фрэн, опять в дормезе спать будем.       — Я-то в дормезе посплю, а вот ты… Можешь спросить матрац у охранников или уснуть прямо на земле — мне всё равно. Больше я тебя, псину немытую, рядом спать не пущу.       — Ну и жестокая ж ты баба, — полицейский широко зевнул и направился в сторону КПП.       — От обортыша слышу.

***

      Жан сидел в своей комнате и пытался читать что-то из современного худлита. Нет, книга была вполне интересная и даже с приятным ему слогом, только вот сосредоточиться на тексте никак не получалось: он ждал, когда же придёт Армин, а потому едва ли мог прочесть хотя бы пару строчек, не отвлекаясь на мысли о друге. Умом Жан понимал, что он на то он и друг, что может поддержать в трудную минуту, но чувство вины за то, что он сваливает свои проблемы на и без того не очень-то стрессоустойчивого Армина, всё равно глодало его.       В стекло кинули камешком. Жан высунулся на улицу и ахнул от удивления. Под окном стоял Эрен и улыбался во все двадцать семь зубов — зубы мудрости у парня пока не появились, а боковой резец на верхней челюсти был выбит.       — Эрен, какого чёрта?! Ты с кем-то подрался? — Жан высунулся из открытого окна так, что казалось, будто бы он сейчас выпадет. — «Ага, ещё днём. С Лукасом. Его аж вырубило, представляешь!» — радостно отвечал ему Эрен. — «Ты совсем дурак?! Вот чего он тебе такого сделал?» — «А что такого-то? По-моему, он заслужил…» — «Эрен, так нельзя! Он же не сделал тебе ничего плохого!» — «Он плохой человек, он этого заслуживает! У вас же с ним точно уже что-то…» — «Да о чём ты?!»       — Жан, ну я же ради тебя с ним дрался! Он мне, вон, зуб выбил… — Эрен отодвинул пальцем верхнюю губу, демонстрируя, что одного зуба действительно не хватает.       — И правильно сделал! Знаешь, не мне это говорить, но не все вопросы решаются физической силой.       — Но он ведь тебя… — Эрен смотрел на Жана с удивлением и беспокойством.       — Вот именно, что меня! Эрен, тебе Лукас ещё ничего плохого не сделал, поэтому, пожалуйста, просто отстань от него.       — Вот как… Так ты действительно любишь его…       Эрен грустно вздохнул, в последний раз посмотрел на Жана и медленно побрёл переваривать эту информацию.       — Да я не… Эрен! Эрен, стой! Ты опять всё превратно понял! — он кричал ему вслед, но Эрен будто не слышал.       В комнату постучали. Открыв дверь, Жан увидел на пороге Армина и немного успокоился. Он проводил гостя до кресла рядом с письменным столом, а сам рухнул на кровать.       — Твой друг детства такой долбоёб, — выдохнул Жан, откидывая голову на подушку.       — Резонно…       — Представляешь, Лукас действительно накатал на меня донос. Хотел тебе это ещё в воскресенье рассказать, но при Марко… Сам понимаешь, преступление есть преступление.       — Знаешь, Жан, если ты расскажешь следователям правду, то всё будет хорошо.       — Думаешь? — Жан вскочил с кровати, а в его глазах засияли осколки некогда разбитой надежды.       — Ну… На самом деле я не уверен, поверят ли они тебе, но мне хочется надеяться на это. В смысле… Даже если они не поверят, ты ведь в любом случае не виноват! Всё-таки сторона обвинения на то и сторона обвинения, чтобы обвинять, так что тут главное найти хорошего адвоката.       — Ага… Как думаешь, если они мне не поверят, Марко тоже будет считать, что моё место на каторге?       — Я не знаю… — Армин тяжело вздохнул и посмотрел на Жана. По юноше было видно, он хочет что-то сказать, но будто боится. Парни просидели в тишине около минуты, пока Армин наконец не заговорил: — Раньше мне казалось, что наша с Марко дружба — это навсегда. Думал, что, когда мы пойдём разными дорогами, всё равно будем поддерживать связь и останемся хорошими друзьями хотя бы по переписке. Так вот, мне кажется, что такими темпами мы просто… разойдёмся.       — Как «разойдётесь»? Вы же… вы же даже не ссоритесь почти!       Жан со страхом посмотрел Армину в глаза. Отношения между Марко и Армином казались ему такими светлыми и тёплыми и такими сами собой разумеющимися, что он просто не мог поверить, что они когда-то оборвутся.       — Ну как… Просто разойдёмся. Знаешь, Жан, это ведь нормально. Я люблю Марко, ты это и так понимаешь, но просто… Даже не знаю, как объяснить… Он души не чает в военной полиции, а у меня от рук военпола родители погибли. В общем если мы и разойдёмся, то не из-за тебя — просто у нас разные взгляды на жизнь. И это тоже нормально. Возможно, Марко просто не мой человек.

***

      Полицейские вошли в палату. На кушетке сидел угрюмый Лукас       — Ждите в дормезе, а я на документы посмотрю, — холодно произнесла Фрэн и тут же удалилась из помещения.       — Как тебя? — вдруг спросил Фольтерман, заглядывая ему в лицо. — «Лукас», — тихо отвечал он. — «Лука, значит… Какой-то ты угрюмый для Луки, тебе не кажется?» — «Не называйте меня так. Моё имя Лукас».              «Надо же, какой чёрствый», — подумал Фольтерман и тихо фыркнул. Впрочем, ни это, ни очевидно болезненное состояние Лукса не помешало ему сесть рядом с ним на кушетку.       — «Хорошо-хорошо, не буду. Так чего угрюмый такой, а?» — «Хочу быть хорошим другом». — «Ну и прекрасно! Кто ж запрещает? Будьте!» — «Не могу. Я должен помочь ему, но если помогу, то никогда не прощу себе того, что снова наступил на те же грабли». — «Вы молодой ещё, а граблям не привыкать. Поймут и простят».       — Не простят и не поймут, — настаивал Лукас. — Мальчиком я считай человека в могилу свёл. Лучшего друга. А теперь история повторяется, но на этот раз всё только хуже. Раньше я мог позволить себе не принимать решения, а теперь должен, нет, обязан выбирать между другом и человеком, которого я презираю всем сердцем, зная, что последний прав.       — Почему вы так уверены в этом? Может быть, они оба заблуждаются.       — Не могу сказать. Вы полицейский.       — А вы свидетель и не имеете права не давать показаний, — улыбнулся ему Фольтерман.       — Не переживайте, — Лукас улыбнулся в ответ, — в какой степени гомики имеют право на нормальную жизнь — вопрос сугубо идеологический. От дачи показаний я не отказываюсь: вопрос лишь в том, под каким углом рассказывать истину.

***

      С самого утра среды Жан был совершенно не в настроении. Первые полчаса после подъёма Жан буквально спал на ходу, отчего на его и без того больную голову вываливались тонны инструкторской ругани. Когда пришло время для утреннего туалета, юноша наконец немного взбодрился, хоть и по-прежнему чувствовал себя отвратительно.       Жан сидел за завтраком, оперевшись рукой о щёку, и ковырял вилкой еду. Есть совершенно не хотелось то ли из-за лёгкой головной боли, которая всё ещё не прошла до конца, то ли из-за слов Райнера, которые будто бы застряли в голове у юноши, то ли сразу из-за всего.       «А вдруг если я съем всё это, то потолстею? — думал Жан, водя вилкой по тарелке. — Блин, а у меня ведь в детстве и правда бёдра большие были… Может, если я не буду много есть, они прекратят смотреть на меня как на ёбаный кусок мяса… Бесят!» — Жан огляделся и, пока никто не смотрит, аккуратно переложил часть порции в тарелку Саше, которая сидела рядом с ним.       — А фы фто… не будешь? — спросила она, проглатывая почти половину своей булки.       — Да я что-то не голодный сегодня.       — Не хочешь — как хочешь, — Саша пожала плечами и принялась уплетать порцию Кирштайна.       Дверь в столовую отворилась. Оттуда показался Шадис, который выглядел на удивление обеспокоенно, что ну никак не соответствовало его образу грозного инструктора. Из-за спины Шадиса вышел высокий широкоплечий офицер с гербом военпола на куртке и окинул взглядом столовую. Кадеты с недоумением косились на мужчину при исполнении, безмолвно задаваясь вопросом, что он делает в их училище.       — Лейтенант Вертер Фольтерман, — представился полицейский, после чего опустил взгляд в бумаги, что были у него в руках. — Могу я увидеть… Жана Кирштайна?       Жан боязливо зыркнул на полицейского и встал из-за стола.       — Я Жан Кирштайн, — пробубнил юноша и последовал за Фольтерманом. Когда дверь в столовую закрылась, лейтенант достал наручники и заковал них жановы руки.       — Жан Кирштайн, Вы обвиняетесь в умышленном причинении тяжкого вреда здоровью Рудольфу Биссену, а также незаконном занятии проституцией. Г-н Шадис, Вы можете идти, дальше я разберусь самостоятельно.       Шадис тяжело вздохнул — ему действительно ничего не оставалось, кроме как подчиниться. А что он мог сделать? Приказать отпустить Жана просто… потому что? Потому, что… что? Потому, что г-н Фольтерман выглядит ненадёжно? Потому, что на самом деле Жан ни в чём не виноват? А может потому, что Кит Шадис так захотел? Нет, у него просто нет оснований оставаться рядом с Фольтерманом, а уж тем более не отдавать ему Кирштайна.       Жан жалобно смотрел в спину уходящего инструктора и надеялся, что сейчас он развернётся и заберёт его от этого страшного дядьки, но этого не происходило. Когда инструктор Шадис свернул за угол, г-н Фольтерман ехидно усмехнулся и начал медленно вести рукой по спине Жана. По телу пробежались мурашки, когда он почувствовал обжигающее прикосновение полицейского. Заметив это, г-н Фольтерман самодовольно фыркнул и, когда его рука дошла до брюк, шлёпнул Жана по ягодицам.       — Расслабься, пацан, я не кусаюсь, — рассмеялся мужчина и потрепал Жана по волосам. Такое беспардонное поведение полицейского крайне злило Кирштайна, но он прекрасно понимал, что если он начнёт пререкаться, то ничем хорошем это явно не кончится, а потому не дёргался. И тем не менее Жан не мог терпеть такое хамское отношение к себе.       — Зато я кусаюсь, — пробормотал он, смотря в пол. — Пожалуйста, уберите руки.       — Я уже заметил, — хихикнул Фольтерман, уже через секунду спрятав эмоции за маской серьёзности: — Кхм, прошу Вас проехать с нами в отделение. Для дачи показаний, разумеется.       Жан вздохнул и, ничего не ответив, пошёл вслед за полицейским. Тот широко улыбался и здоровался с каждым редким прохожим, что встречался им на пути. Кажется, сегодня у него было действительно хорошее настроение.       — Ну что же, в Трост! — воскликнул Фольтерман, залезая в карету.       Помимо офицера полиции в карете сидели Жан, а также Лукас. Оба мужчины сверлили Кирштайна хищными взглядами, отчего ему на мгновение показалось, будто бы он всего лишь скотинка, которую вот-вот повезут на убой. Ища защиты хоть в ком-нибудь, Жан посмотрел на Франциску с полными угасающей надежды глазами, безмолвно умоляя её о пощаде. Казалось, будто ещё немного, и Жан заплачет, хотя такое вряд ли произошло, даже если бы карета сейчас же двинулась.       Нет, Жан не был из тех, кто считал, что мужчины в принципе не должны плакать. Более того, родители никогда не ругали мальчика за слёзы, а лишь ласково вытирали их детского лица кружевными платками. Только вот сейчас всё было по-другому: Жан прекрасно понимал, что если он сейчас заплачет, то лишь закрепит за собой статус «бабы» не только в глазах Лукаса, но и следователей.       Почувствовав на себе молящий о помощи взгляд, г-жа Гольдшмидт лишь усмехнулась, но спасти Жана всё-таки соизволила.       — Эй, оборотень хренов, какого чёрта ты здесь сидишь? Карета сама не поедет! — с ноткой флегматизма в голосе рявкнула она.       — А я-то надеялся, хоть что-то без меня сделать сумеешь… Какие ж вы, бабы, всё-таки никчёмные.       Вертер нехотя вылез из кареты и запрыгнул на козлы; Франциска же наоборот зашла в карету, сев рядом с Лукасом, который продолжал сверлить Жана взглядом.       — Боже, парень, тебя всего-то посадили с двумя мужиками, а ты уже выглядишь так, будто загнанная в угол дворняжка. Смотреть тошно, — фыркнула майор и уставилась в окно, наблюдая как карета трогается с места.       — Но они ведь смотрели на меня так… презрительно…       — А ты чего хотел? Чтоб они влюблёнными глазками хлопали? — Франциска залилась смехом, но, увидев, как Жан ещё сильнее зажался, вновь стала серьёзной: — Лукас собственными глазами видел плоды твоих действий. Конечно он будет смотреть на тебя с отвращением.       — А ваша псина? — презрительно фыркнул Жан, отводя взгляд куда-то в сторону.       — Ой, да не обращай внимания, он профурсеток в принципе за людей не считает!       «Вот как… Профурсетка, значит. Не семяприёмник, и на том спасибо», — Жан тяжело вздохнул, разглядывая свои руки. Запястья не отличались особой худобой, хотя были всё же достаточно миниатюрны, чтобы между рукой и наручником оставалось немного свободного места. Но даже так Жан чувствовал, как оковы давят на него. Ни столько физически, сколько психологически.       Сейчас он едет в участок. Едет в наручниках, будто какой-нибудь моральный урод. Будто если снять с него эти наручники, он обязательно причинит кому-то вред. Будто он какой-то насильник-убийца. Но ведь Жан не такой! Жан — обычный городской мальчишка из богатой семейки. Да, возможно слишком уж хамоватый чересчур избалованный, но по-прежнему всего лишь обычный мальчишка! Он ни грабил, ни убивал, ни насиловал. Он просто хотел дать отпор тому, кого действительно следовало бы заковать в наручники. Он всего лишь немного перестарался.