Иная сторона влюблённости

      — Приехали, — констатировал Фольтерман, останавливая лошадей у тростского отделения полиции. Дверь дормеза распахнулась, и Гольдшмидт выпрыгнула наружу. Следом за ней из кареты вышел и Лукас. Жан же остался в дормезе — за три часа поездки он успел задремать, а так как его никто не разбудил, то продолжал спать.       — Куда это ты намылилась? Преступничка-то не забудь!       — Чего? — Франциска развернулась к подчинённому и, взяв за грудки, прорычала ему в лицо: — Командовать мной вздумал? Знай своё место, псина. Начальник здесь я.       — Ну что ты, незачем так кипятиться! Просто интересуюсь…       Майор Гольдшмидт устало вздохнула и отпустила Фольтермана, закатывая глаза.       — Сначала допрошу Шнайдера, затем сбегаю до больницы допросить Биссена, а потом, если останется время, загляну в архив. Хочу кое в чём убедиться.       — А с… — Вертер покосился на карету, где сидел задремавший во время долгой поездки Жан.       — А бить женщин и детей — это по твоей части. Забыл? Красавчик, блин… — фыркнула Франциска и повела Лукаса в здание полиции.       Стоило Вертеру услышать слова Фрэн, как на его лице тут же появилась зловещая ухмылка. Он распахнул дверь кареты и в миг оказался внутри. Жана всё ещё никто не разбудил, а потому он продолжал сладко дремать, прислонившись щекой к окну.       — Надо же, реально спит, — удивился Фольтерман, когда Жан никак не отреагировал на прикосновение к его плечу. — Ну что же, доброго утречка, малыш. — он усмехнулся и что есть силы пнул Жана по животу. — Эй, проблядь ебаношлюхская, тебе кто дрыхнуть разрешал?!       — Простите, я случ… — не успел Жан договорить, как получил пощёчину от офицера.       — Швали слова не давали!       Жан хотел было возразить, но быстро смекнув, что лучше промолчать, лишь тихонько угукнул, кивая головой.       — Так-то лучше, — надменно произнёс Вертер и, бросив на Жана мимолётный, но оттого не менее хищный взгляд, дружелюбно улыбнулся. — Пойдём в участок, мальчик, расскажешь всё доброму дяденьке-следователю.       Лейтенант потрепал Жана по голове и отвёл в комнату для допроса, где усадил за деревянный стул. Первые полчаса вопросов он не задавал, лишь наматывал вокруг Жана круги, просверливая взглядом каждый сантиметр его тела — анализировал. Он то садился на край стола и молча смотрел подозреваемому в глаза, то снова наматывал круги по комнате, то вставал в угол и никак не реагировал на Жана. Когда на лице ребёнка появилось заметное раздражение, а его левый глаз начинал нервно дёргаться от каждого странноватого полузаигрывающего жеста, Фольтерман наконец перешёл к действиям. Он задал ему один-единственный вопрос.       — Дворянин?       — Нет.       Услышав ответ, Фольтерман со всей дури пнул стул, на котором сидел подозреваемый, и Жан грохнулся на пол, ударяясь плечом об пол. Следователь не дал ему ни секунды. Тут же ногой отбросил стул в сторону и присел на корточки рядом с Жаном, крепко сжимая челюсть мальчишки рукой и поворачивая его голову к себе.       — Слышь ты, сосунок мелкий, либо ты сейчас же пишешь чистосердечное, либо пизда тебе, — сквозь зубы говорил Фольтерман. — Жан, вот честно, — продолжал он уже более сдержанно и даже с претензией на дружелюбность, — я не в том возрасте, когда мне интересно разбираться в любовных многоугольниках малолеток, так что давай без этих детских оправдашек. Тебе же лучше будет.       — Но я правда не…       — Что? Хочешь сказать, что ты не виноват? Думаешь, я на слово поверил доносу блондичика и просто не знаю всей ситуации? О, как же ты ошибаешься… Да я, пожалуй, лучше тебя понимаю, что произошло! Я ещё не слышал твоих оправданий, а уже прекрасно представляю произошедшее. Давай, удиви меня! Скажи, что над тобой не измывались из-за того, что ты другой. О! нет-нет, лучше расскажи мне о том, что никто тебя не бил и не насиловал! Может и шантажа никакого не было, ну?       Жан смотрел на него со страхом и непониманием. Откуда ему знать столько всего? Не уж то Лукас рассказал правду? Мысли спутывались, сменяли одна другую, но так и не могли обрести конечную форму. Вопросов было больше, чем ответов.       — Зачем вы всё это мне говорите?       — Как же? Ты, верно, надеешься, что надо только рассказать следователям правду, и тогда тебе точно все поверят, но это так не работает. Я примерно представляю картину, только вот решаю здесь не я, понимаешь? Фрэн до пизды, что там с тобой произойдёт. Она хочет трахнуть ту сумасшедшую врачиху, а затем закончить возню с твоим делом и смотаться к предкам на бабкин юбилей или что там у неё, а я просто выполняю прихоть этой суки, потому что она здесь власть. Понимаешь, мальчик, нам поебать на твою судьбу.       Фольтерман встал на ноги и поставил стул на место, приглашая Жана садиться. Затем он достал бумагу с ручкой и положил перед ним, дескать, пиши. Жан не писал. Тогда полицейский дёрнул его за руку и без малейшей претензии на аккуратность снял с юноши наручники, но тот всё равно не спешил с чистосердечным.       — Не знаешь, что написать? — спросил Фольтерман; Жан молча кивнул. — Тогда пиши вот что: «Я, Жан Кирштайн, добровольно сообщаю, что в ночь на шестнадцатое апреля предложил Рудольфу Биссену услуги сексуального характера в обмен на некоторое вознаграждение, о размере которого сообщать отказываюсь, поскольку хочу сохранить остатки чести. Тем не менее сообщаю, что предложенные им условия меня не устраивали, хотя я согласился в надежде, что мне удастся передоговориться на более выгодные потом. Так как мне не удалось сделать этого, я откусил часть половых органов Биссена в качестве мести. В содеянном раскаиваюсь». Давай, мальчик. Я, Жан Кирштайн…       — Я не буду это писать, — фыркнул мальчишка.       — Не будешь? — лейтенант вскинул брови. — Ладно, до завтра тогда, — он пожал плечами и, снова надев на Кирштайна наручники, вышел из допросной, громко хлопая дверью.       Жан слышал, как дверь запирается на ключ, слышал, как шаги Фольтермана становятся всё тише, а затем и вовсе растворяются в фоновом шуме города. Слышал и не верил своим ушам. Неужели его действительно оставили в этом почти пустом помещении совсем одного-одинёшенька?

***

      Вот уже второй час Лукас стоял в коридоре и ждал, когда же кто-нибудь отвезёт его в училище. Допрос Франциска уже закончила и сказала ему сидеть и ждать её здесь: она обещала скоро вернуться с кучером, который довезёт его до училища, но время шло, а ни Франциски, ни извозчика всё не было. В конце концов Лукас просто отчаялся ждать, сполз вниз по стене и задремал, зарывшись носом в колени.       Вскоре после этого по коридору прошёл лейтенант Фольтерман. Мужчина сильно удивился, увидев дремлющего под дверью Лукаса. «Почему он до сих пор здесь?» — задавался вопросом Вертер.       — Эй, спящая красавица-а-а, — он пощёлкал пяльцами перед лицом Лукаса и когда убедился в отсутствии реакции, то всё-таки решил вторгнуться в личное пространство и, сперва легонько дотронувшись до лба тыльной стороной ладони, потрепал его по плечу: — Э-э-эй, просыпайтесь!       — Нет, Берт, я не могу — отец ругать будет, — пробормотал Лукас сквозь сон. Фольтерман потрепал его снова. На этот раз юноша открыл глаза, проморгался и вздрогнул, увидев перед собой Вертера: — Извините пожалуйста, — Лукас мигом встал с пола, отряхнулся и стыдливо опустил взгляд в пол.       — Право, не стоит переживать из-за этого. Лучше скажите мне, почему вы до сих пор не в училище, — спросил Фольтерман, спускаясь по лестнице. Лукас шёл за ним.       — Ваша начальница сказала мне ждать её там, но так и не пришла.       — Странно, обычно она более внимательна к работе… Неужели встретилась с ведьмой? — бурчал себе под нос Вертер, но, заметив замешательство компаньона, вернулся к диалогу: — Так, мысли вслух. Не обращайте внимания. Но сегодня майор уже вряд ли сюда вернётся… Она сейчас, верно, в архиве. А быть может и дружка твоего недалёкого допрашивает, не знаю.       — Извинитесь, — сказал Лукас и остановился. Фольтерман уже хотел было выйти на улицу, но обернулся на юношу и тоже замер, вопросительно вскинув бровь.       — За что?       — Рудольф мой друг, а не ваш. Вы совсем не знаете его, следовательно и выводы о его умственных способностях делать не можете.       — А разве нужно хорошо его знать, чтобы сделать выводы? С этим долбоёбом всё и без того ясно. Разве тот факт, что он решил орально изнасиловать человека, морально готового сопротивляться, не даёт исчерпывающего знания о его умственных способностях? В любом случае… Прошу прощения и милости просим, — Вертер открыл дверь кареты и поклонился, приглашая Лукаса войти.

***

      Когда Франциска вернулась, Жан всё ещё спал. Лежащие на столе руки были вытянуты вперёд, а голова расположилась в пространстве между ними — кажется, это была самая удобная из всех поз для сна, что только возможно принять в его положении.       — Ну и зрелище… Это он сейчас уснул или ты тут его на ночь запер? — в ответ Фольтерман лишь неловко вздохнул, почёсывая затылок. — Ясно всё с тобой, — на выдохе протянула Франциска и принялась будить Жана.       Проснулся юноша быстро: стоило только потрепать по плечу, как он подпрыгнул на стуле, словно ошпаренный.       — Пишите, — холодно произнесла Франциска, показывая Жану на лист.       — Извините, но, — он перевёл взгляд с полицейской на наручники, — писать неудобно. — Послышался лязг металла — его руки снова были свободны от оков. Жан провёл пальцами по покрасневшей коже и принялся писать.       — Что это? — Франциска удивлённо читала документ с крайне неожиданным для неё содержанием.       — Как «что»? Жалоба на вашего колле…       Не успел Жан договорить, как Фольтерман выхватил документ из рук Франциски и разорвал на две части. Положив внутрь табак и скрутив из половинки листа сигарету, лейтенант поджог жалобу зажигалкой и, надменно улыбнувшись, выпустил клубок густого сероватого дыма прямо Жану в лицо. — «Разве тебя просили жалобу писать, а, мальчик?»       — Так если не жалоба, то…       — Пишите чистосердечное.       — Но ведь меня даже не допросили!       Франциска неодобрительно зыркнула на подчинённого и устало выдохнула, приподнимая брови и легонько покачивая головой. «Я работаю с идиотами», — читалось в выражении её лица и немом движении губ.       — Послушайте, мне глубоко до пизды, кому и что Вы там сосали, кусали и облизывали. Взялась за это дело я только ради повышения и копаться в Вашей клиентуре я не намерена. И мне, и Вам будет лучше, если Вы напишете чистосердечное и мы закроем дело быстро, уж поверьте.       — Я не буду писать чистосердечное.       — Разве Вы не понимаете? Вас всё равно сошлют на каторгу: и потерпевший, и свидетель утверждают, что это были Вы, и у нас нет оснований не верить им. Или Вы хотите сказать, что Вас там не было?       — Нет, я… Я правда покалечил Рудольфа, но я не виноват, честно! Меня изнаси-, — голос Жана дрогнул, и в этот момент Франциска взяла его за грудки, притягивая к себе.       — Вас изнасиловали? Как вы смеете разбрасываться такими громкими словами?! Да тебе должно быть стыдно даже слово это произносить! Ты хоть представляешь, что оно означает для настоящих жертв насилия? Конечно нет! Для тебя это слово — лишь способ спасти свою никчёмную шкуру! — высказавшись, офицер полиции немного успокоилась и отпустила Жана. — Доверяю его тебе, Вер. И чтобы к маю дело было закрыто! Иначе снова заставлю устранять зажравшихся коллег, понял?       — То есть мне…       — Да.       — Стойте, я… — крикнул было Жан офицеру вслед, но дверь захлопнулась раньше, чем он успел договорить.       — Ничего себе! Кажется, наш товарищ проститут совсем без надежды на хороший финал остался. А ведь я тебе говорил… — Фольтерман надменно ухмыльнулся и выдохнул сигаретный дым Жану в лицо. — Бедный мальчик… Тебя, наверное, никто не любит, раз в давалки записался. Знаешь, ну этот допрос! Ты ведь хочешь к нам, в военную полицию, а?       — Допустим… Как это к делу относится?       — Не торопи события — позже сам поймёшь, — усмехнулся он. — Так вот, раз ты хочешь к нам, подальше за стены, наверное, тебе стоит рассказать немного о местных правилах выживания.       — Да чего я в этих правилах не знаю? Просто выполняешь, что просят, а когда дослужишься до офицера, то можно ничего не делать и шиковать на государево жалование!       — Так-то оно так, только вот как дослуживаться собрался? Хотел бы делать это через постель? У тебя, знаешь ли, отлично выйдет — престарелые дядьки от таких без ума!       — Нет, не хотел бы! Это же мерзко и унизительно!       — А придётся. Быстрый путь к вершине проходит либо по головам, либо… — Фольтерман задумался и, вздохнув, закончил фразу: — либо по головкам.       — К чему это всё?       — К тому, что за всё в этой жизни приходится платить. И платить огромную цену. А ещё к тому, что не стоит эта овчинка выделки. Просто смирить с тем, что ты очередная жертва этого несправедливого мира и дай нам идти к вершине. Либо продолжай бороться и шагай к вершине сам, если, конечно, не боишься, что выбравшие такой же путь захотят скинуть тебя в пропасть.       Практически докурив сигарету, Фольтерман наконец подошёл к Жану ещё ближе. Взяв мальчишку за рукав, он смахнул тлеющий конец сигареты на юношеское запястье, а затем растёр раскалённый пепел уверенным движением большого пальца.       В этот момент Жан чувствовал страх, позор и нестерпимую боль. На мгновение ему показалось, будто то же испытывает убойная скотина, когда её клеймят раскалённым металлом.       — Вы нормальный?! Я пожалуюсь вашему начальству, что вы применяете пытки при допросах! — воскликнул он, но такая реакция лишь позабавила мужчину при исполнении.       — Видишь ли, мальчик, мы с Франциской из отдела по борьбе с преступлениями против здоровья населения и общественной нравственности, и обычно боремся с незаконным сбытом наркоты, а также с подпольной организацией проституции, торговлей животными и прочей дрянью вроде расхищения могил и надругательства над телами умерших. Если ты думаешь, что властям не известно, что мы периодически делаем с подозреваемыми, то ты глубоко ошибаешься. А знаешь, почему они ничего не предпринимают? Да потому, что здоровье и психика скотоложцев, блядей и торчков — это смешная цена за нравственный порядок. Парой статей больше, парой меньше — начальству по́ херу.       — Но это не повод относится ко мне как к нелюдю!       — С чего же? Хорошее отношение к себе надо заслужить. У тебя есть, чем заплатить за него? Деньгами, драгоценностями… — Фольтерман сделал недолгую паузу и, наклонившись к уху Жана, негромко произнёс: — или, может, собственным телом?       — Что вы такое говорите…       — Да расслабься, мальчик — шучу я! — Фольтерман снова состроил непринуждённое выражение лица с наигранной дружелюбной улыбкой.       — Интересные у вас шуточки, однако… — сдавленно хихикнул Жан, косо смотря на полицейского.       Лейтенант пожал плечами. Спустя пару минут молчания он встал и отвёл Кирштайна в камеру, сказав, что вернётся завтра, так как ему ещё нужно закончить бумажную работу. К полудню следующего дня Жана навестила мама. Г-жа Кирштайн очень переживала за сына, а потому побежала собирать ему передачку сразу же, как узнала о том, что он задержан.       — Ничего матери сказать не хочешь? — строго спросила г-жа Кирштайн. Женщина смотрела в глаза сыну, а тот стыдливо отводил взгляд.       — Мам, я… Я не занимаюсь проституцией, честно!       — Да я не про это! Почему ты сразу не рассказал мне, что над тобой надругалис?       — Мам, прости, я просто не хотел, чтобы ты волновалась.       — Но ты ведь прекрасно знал, что я буду волноватса ещё сильнее, если узнаю об этом от какой-то незнакомой женщины!       — Мне было стыдно говорить тебе о таком. Прости, мам, я… — голос Жана дрогнул, а на глаза навернулись слёзы. Матушка протянула ему носовой платок и, тихо произнеся: «Иди сюда, Жанчик, ты не виноват. Мама всегда будет на твоей стороне», — крепко обняла сына через металлическую решётку. Жан обнял её в ответ и лишь сильнее разрыдался. Они стояли так несколько минут, пока к камере не подошёл офицер полиции.       — Какая трогательная сцена! — Вертер схватился за грудь и смахнул невидимую слезу. — Но, к сожалению, я вынужден украсть у Вас сыночка.       Увидев следователя, г-жа Кирштайн разорвала объятья и отпрянула от решётки, давая мужчине при исполнении открыть камеру. Вертер мигом заковал Жана в наручники — юноша не сопротивлялся — и повёл на допрос.       — С Жанчиком… с ним всё будет хорошо?       — А? Вы не доверяете следствию? Тростской военпол его и пальцем не тронет, я Вам гарантирую.

***

      Вертер сидел в выделенном ему кабинете, закинув ноги на стол, и читал книгу, держа в зубах догорающую сигарету. Внезапно дверь в комнату распахнулась. Вошла Франциска. Услышав характерный скрип, Вертер подскочил на месте, кинул книгу в мусорное ведро, а сигарету — на стол, схватил ручку и сел за документы.       — Что там? — Фрэн перевела взгляд на мусорку. — Опять лирика или всё-таки любовный романишко? Вер, тебе сколько лет?       — Не понимаю, о чём вы, г-жа начальник, — улыбнулся Вертер, с бесстыдством смотря ей в глаза.       — Да можешь не притворяться! Я всё равно знаю, что ни черта ты не работаешь, — Франциска вздохнула, глядя как её напарник, заметив, что перепутал книгу с самокруткой, пытается убрать след от сигареты со стола.       — Что, опять допросы? — протянул мужчина. Интонация его походила плач капризного ребёнка, что, впрочем, не делало её менее наигранной.       — Пока нет. Не считая Кирштайна, конечно, но я бы на твоём месте не торопилась донимать его — к нему только что мать пришла. Завтра опять в училище едешь: снова допросишь Ботта и Циммермана — но сейчас не об этом, — Франциска кинула Вертеру бумагу. — Зацени.       — Что это?       — Журналисты принесли черновой вариант статьи для воскресной газеты.       Вертер вскинул брови и принялся читать статью.       — Женщина-полицейский задержала первого в истории маньяка-проститута?! — его глаза округлились уже на заголовке. — Фрэн, а с хуя ли в статье всё про тебя да про тебя?       — А тебя что-то не устраивает?       — Да меня всё в этой статье не устраивает! Кусок лживого суфражистского дерьма, а не статья! Сначала этот мусор в жёлтых газетёнках печатают, а потом что? Это же развращение журналистики! — Вертер скомкал лист и со всей силы кинул его в мусорное ведро.       — Тебе ли о правдивых газетах толковать? Подумаешь, не упомянули в статье… На твоём месте я бы радовалась этому. Или ты забыл, как опозорил жену?       — Фрэн, мы с ней чёрт те сколько лет в разводе!       — В любом случае, смерть в безвестности — невысокая плата за шанс не кончить куколдом, беспутником и продажной блядью.       — Насчёт бляди ты, конечно…       — Погорячилась, — закончила за него Фрэн. — Просто выполняй свою работу и не затягивай с делом. К марту мы должны закончить.       — А если мальчик невиновен? Выбить из него признательные или наскрести косвенных на проституцию?       — Да мне поебать. Помни только то, что, если останутся заметные следы увечий, бесполезную сявку вышвырнут обратно на улицу.

Записи из личного дневника Вертера Фольтермана

22.04.850. Четверг, без пятнадцати полночь

      «Подходит к концу второй день работы над делом Жана Кирштайна. Фрэн сказала мне съездить в училище для допроса Циммермана и повторного допроса Шнайдера, снова придётся переться в эту чёртову кадетку ни свет ни заря. Потом снова этого пиздюка допрашивать… Подозреваю, что он невиновен, но, если начать всерьёз рассматривать такой исход, у меня будут проблемы. Я понимаю, что Фрэн не хочет терять Соню, но её пренебрежение собственными принципами меня пугает. Хотя судить об этом, конечно, не мне: я бы, наверное, и ни такое учудил, если бы только мог снова увидеть Ганса или Софью.       Времени выспаться толком нет, но я уже давно привык к такому. До сих пор не закончил с бумагами, которые эта стерва свалила на мои плечи. Выезжаем в пять. Одно радует: Фрэн с кем-то договорилась о перевозке, а значит можно будет вздремнуть в карете».