Иная сторона влюблённости

      Всё утро пятницы Эрен посвятил разработке плана по проникновению в комнату Жана. Йегер не видел юношу уже вторые сутки, а явно что-то знающие Армин с Конни молчали, как партизаны. Не найдя лучшего варианта, Эрен решил действовать самостоятельно. «Если Жана нет на тренировках, значит он точно в своей комнате», — рассуждал он, водя ложкой по полузастывшей каше. Вроде бы проникнуть в открытую комнату не должно составить труда, только вот проблема в её расположении. Эрен не понаслышке знал, что Жана переселили в корпус для медработников, педсостава и прочего персонала училища и что пробраться в комнату на втором этаже и остаться незамеченным было едва ли возможно.       «Нужно проникнуть туда во время занятий!» — догадался Эрен, резко вставая из-за стола. Пара кадетов косо посмотрели на парня, и Эрен поспешно сел — привлекать лишнего внимания к своей персоне не хотелось.       Отпросившись в туалет где-то в середине первого урока, Эрен покинул здание с классами и быстрыми перебежками от стены до стены начал продвигаться к казармам.       Эрен не раздумывая вошёл внутрь корпуса, стоило ему только оказаться у порога. К счастью, в коридоре было пусто. Быстрыми вкрадчивыми шагами он пробрался к лестнице и, ещё раз убедившись, что в коридоре никого нет, резким рывком преодолел половину препятствия, замирая на лестничном пролёте — изучал обстановку на втором этаже.       Посидев так секунд пятнадцать, Эрен вновь рванул вверх по лестнице, наконец оказавшись на втором этаже. Здесь тоже было тихо. Эрен выдохнул с облегчением и направился к комнате Жана, на этот раз шагая спокойно и бесстрашно.       Но, дойдя до двери, Эрен вновь напрягся — ручка не поддавалась. «Что же желать? Что же делать? Что же делать? — запаниковал Эрен, но быстро пришёл в себя: — Точно, ключ! Он должен быть на первом этаже».       Эрен подорвался к доске с ключами от комнат, добежал до лестничного пролёта и снова замер. «Блять», — вырвалось из уст юноши, когда он увидел проходящего по коридору инструктора.       Собравшись с силами, Эрен всё-таки решился закончить начатое. Такими темпами его всё равно вызовут на ковёр, так что просто сдаться, даже не попытавшись, Эрен не намеревался. Подгадав момент, Эрен прокрался к стенду, но там его ждал очередной неприятный сюрприз: в ячейке ключей от комнаты Жана было пусто.       — Эй, сопляк, не это ли ты ищешь? — Шадис помахал связкой ключей перед лицом Эрена.       Увидев грозное лицо инструктора, тот непроизвольно сглотнул, мысленно готовясь получить удар коленом в живот.       — Ой.       — Я смотрю, кто-то давно сортиры зубной щёткой не чистил, а, Йегер?       — Но я же только три дня назад этим занимался…       — Я сказал, марш драить сортиры! — грозным голосом произнёс инструктор и резким движением руки показал Эрену на выход.

***

      Зайдя в допросную, Жан сразу же обратил внимание на одно странное обстоятельство: в комнате не было второго стула. Ещё сильнее настораживало то, что полицейского, кажется, совершенно не волновало его отсутствие. Неужели планирует закончить с допросом как можно быстрее?       Убирав ключ от комнаты в карман, Фольтерман прошёл мимо Жана и пригласил подозреваемого садиться. Жан нервно сглотнул, предвкушая скорое наступление очередной серии нервотрёпки, но всё-таки послушно сел. Прошло десять секунд… двадцать… минута… Но так ничего и не произошло. Фольтерман просто стоял в углу комнаты и смотрел Жану в глаза.       — Извините, но… что вы делаете? — с опаской протянул Кирштайн.       — Как видите, ничего. Тяну время. Постоим так ещё, — Фольтерман достал часы, — ну, скажем, часик, и я тебя отпущу.       — В чём смысл?       — Не допрашивать тебя, — спокойно выдал мужчина. Такое поведение настораживало, он явно что-то задумал и, наверное, просто хочет притупить внимание Жана. Выдержав паузу, Фольтерман продолжил: — Если ты озвучишь свою версию, нам придётся её проверять и дело рассыпется за неимением субъективной стороны. Конечно, можно продолжить выбивать из тебя чистосердечное, но это хлопотно, к тому же неинтересно.       — То есть вы всё-таки хотите, чтобы я был незаконно осужден?       — Конечно же нет, я ведь правосудие! Всё, что меня волнует — сохранность собственной жопы, — залился смехом облокотившийся о стену Фольтерман.       В комнате повисло неловкое, гнетущее молчание, полупрозрачным дымом тлеющей сигареты окутывающее помещение. Кажется, полицейский докуривал остатки жалоб Кирштайна.       — Нет, не могу так. Мораль моралью, а Фрэн и заставить снова работать под прикрытием может. Не хочу снова по борделям шататься в том отвратном корсете... — пробубнил Фольтерман и, туша сигарету о собственный язык (мужчина хотел выглядеть эффектно, но закашлялся от раскалённого пепла и сплюнул на пол), оттолкнулся от стены, делая пару шаков в сторону Жана. Оказавшись по разные стороны стола с ним, полицейский произнёс: — Пишите так: «Я, Жан Кирштайн, добровольно сообщаю, что откусившим Рудольфу Биссену часть половых органов в ночь на шестнадцатое апреля был я. Прошу учесть, что моё деяние было не чем иным, как актом самообороны, а потому не подлежит уголовному наказанию в соответствии с действующими НПА. Дело в том, что пострадавший избил меня незадолго до содеянного, а после вступил в орогенитальный контакт со мной против моей воли».       Жан обомлел от услышанного. Откуда следователь знает правду? Всё это походило на какой-то странный сон. Жан будто вошёл в транс пока писал под диктовку следователя. Он просто не верил своим ушам. Дописав последнее слово, он ещё несколько минут не выходил из прострации, так до конца и не осознавая, реально то, что с ним происходит.       Из транса Жана вывел резкий удар по столу. Фольтерман кричал что-то о «клятых потаскухах», которые позорят человеческий род, и в целом был очень зол на то, что подозреваемый не даёт показания. «Неужели показалось?» — подумал Жан и, тяжело вздохнув начал объяснять следователю:       — Г-н Фольтерман, я не совершал ничего противозаконного. Это была самооборона. Вы же сами это только что говорили!       — Мальчик, у тебе с головой проблемы? Я говорил, что ты и тебе подобные — все вы как бельмо на глазу человечества! Ну в каком месте ты жертва? Сам выбрал себе путь проститута, а теперь жалуется! — Фольтерман презрительно фыркнул. — Да тебе должно быть стыдно голову прямо держать, а ты тут права качаешь!       «Что ж, видимо, показалось…» — вздохнул Жан, опуская взгляд. Перед ним лежала пустая бумага, а руки его по-прежнему были закованы в наручники. Фольтерман всё распинался по поводу морального облика проституток, но Жан не слушал его, за что вскоре получил по лицу.       — Эй, я с тобой разговариваю! — рявкнул полицейский, хватая Кирштайна за грудки. — И не стыдно тебе? Вся шея, вон, в засосах, а он сидит как ни в чём не бывало! Думаешь, наверное, что ты всем так нравишься… — Фольтерман залился смехом и со всей силы пнул стул, отчего тот перевернулся, и Жан ударился грудью о стол. — Очнись, мальчик, там тебя никто не ждёт! Ну пробатрачишь ты на текстильной фабрике пару лет, ну посидишь годик в психлечебнице, а потом доучивайся и ступай себе в военпол.       Жан со страхом смотрел на следователя, не зная, что он учинит дальше. В голове тут же всплыли слова, которые Эрен сказал ему, когда пришёл в медпункт. «Верно, хотят выебать — не значит любят», — мысленно вздохнул он, чувствуя, что вот-вот заплачет.       — Эй, оборотыш хренов, ты здесь? — за дверью послышался женский голос.       Фольтерман тут же отстранился от Жана, бросая юношу на пол, и побежал к двери. — «Да, Фрэн, что-то стряслось?» — непринуждённым голосом ответил он, проворачивая ключ в замочной скважине.       Выйдя из допросной, Вертер тут же прикрыл за собой дверь. Наконец взглянув на незваных гостей, он увидел не только Франциску. Рядом с ней стояла до боли знакомая высокая женщина в красной одежде и белом медицинском халате.       — Я тут рылась в архивах и нашла кое-какие документы, — продолжала Франциска. — Ты ведь не бил Кирштайна?       Вертер неловко покосился на всё ещё приоткрытую дверь допросной, за которой стоял согнувшийся в три погибели Жан и тихо шипел от боли — видимо, ударился обо что-то, пока падал.       — Н-нет… А что такое?       — Да так… Он, оказывается, сын важной шишки. Буржуйский отпрыск, — Фрэн протянула напарнику бумаги, найденные в архиве.       — А это… — Фольтерман покосился на женщину в красном. — Из какой пизды ты её достала?!       — Вер, ты больной?! Долго ещё честное имя военпола пятнать будешь? Это нанятый его родителями адвокат.       — Что ж, г-жа адвокат, не думаю, что Вы здесь нужна. Мы решили сделать небольшой перерыв. Я продолжу позже, а пока допрос окончен, так что не могли бы вы… уйти… — Вертер натянуто улыбнулся, ожидая, когда женщины покинут коридор.       — Раз закончил с ним, иди Шнайдера повторно допроси. Не нравится мне он, темнит, — вздохнула Франциска, и ушла вместе с адвокатом.       Убедившись, что женщины его не видят и не слышат, Фольтерман зашёл обратно в допросную. Жан боязливо посмотрел в сторону подходящего к нему полицейского и на всякий случай отошёл на пару шагов назад.       — Боже ну и поколение… Чего притих, мышонок? Боишься?       — Не-а, — усмехнулся Жан, тем не менее продолжая пятиться. — Вы же мне всё равно ничего не сделаете, зная, кто мои родители.       Фольтерман насмешливо выдохнул и стал медленно приближаться. Жан хотел было продолжить пятиться, но отходить было уже просто некуда. Лейтенант сократил дистанцию и наклонился к уху, надавливая руками на плечи, тем самым лишь сильнее вжимая Жана в стену.       — Будешь выёбыватся — устрою тебе следственный эксперимент. Сечёшь?       После этого Фольтерман просто повёл его обратно в камеру, будто бы ничего не произошло. Уставший от нескончаемых издевательств Жан рухнул на жёсткую тюремную койку и почти моментально заснул.

***

      Жан стоял на пороге холодной слабоосвещённой комнаты. Пройдя босиком пару шагов по мягким от гнилой сырости половицам, юноша остановился. Вскоре глаза привыкли к полумраку, и Жан мог детально рассмотреть интерьер.       Комната была небольшой, по планировке чем-то напоминала ту, куда инструктор переселил его на прошлой неделе. У стены стоял старенький гардероб с резными ножками, напротив — письменный стол со стулом, видимо, из того же гарнитура. По расположению отличалась только кровать. Она была всего одна, двуспальная, и стояла у окна, которое и освещало комнату. На кровати сидел человек в военной форме. Судя по широким плачам и узким бёдрам, мужчина. Солдат сидел, опустив голову, так что Жан не видел черт его лица.       Любопытство взяло верх, и Жан подошёл ближе. Солдат игнорировал его приближение до последнего, и только когда между ними не было и полуметра расстояния, резко притянул Жана к себе, отчего тот упал на кровать, придавливая собой военного. Тогда-то Жан наконец увидел его лицо. Солдатом оказался Эрен. Мысли спутались, Жан метался в сомнениях, но всё-таки решился поцеловать его в губы. Эрен ответил взаимностью.       Одежда покидала тела обоих парней. Поцелуи становились всё требовательней, а прикосновения — уверенней. Разум отошёл на второй план, остались только чувства. Напористые лобзания смешались с лёгкими поглаживаниями и рваными толчками в один большой комок из страсти и нежности, заглушая душевные терзания.       — Я люблю тебя, — на выдохе прошептал Жан, поворачиваясь к брезгливо вытирающему руки о простыни Эрену, всё ещё тяжело дыша.       Слова Жана Эрен будто бы не услышал вовсе. Закончив вытирать руки, он вытер живот всё теми же простынями и, встав с кровати, поспешно принялся напяливать на себя уже успевшую помяться одежду.       — Эй, ты куда? — Жан приподнялся на локтях и повернул голову вбок, заглядывая себе за спину. Эрен надевал штаны и всё ещё будто бы не замечая его. — Ты на что-то обиделся? Это потому, я боюсь заниматься настоящим сексом?       Эрен зыркнул на всё ещё лежащего нагишом Жана и приступил к обуви.       — Да постой же ты!       — Да чего тебе надо?!       — Я хочу, чтобы ты, ну… чтобы полежал со мной… обнял.       — А я — нет, — Эрен накинул форменную куртку и вышел из комнаты, хлопнув дверью.       Жан сел, обнимая руками колени, зарылся головой в пространство между ногами и туловищем и начал тихонько плакать.       — Ах, какой бедный мальчик! — смахивая с лица несуществующую слезу, воскликнул не пойми откуда взявшийся лейтенант Фольтерман. — Брошенный и никому не нужный мальчик! А вот батрачил бы на текстильном заводе… Эй, пацан, я с тобой разговариваю! — возмутился мужчина. Голос его звучал крайне грубо.       — Дядь, идите на хуй, а? — всхлипывал Жан, продолжая сидеть, обнимая колени.       — Какое ж ты всё-таки хамло… — Фольтерман закатил глаза. — Жан, вставай давай! — его голос внезапно стал выше и мягче, будто бы с Жаном говорил вовсе не тот пугающий дядька, а какая-то женщина.

***

      — Ну же, Жан, вставай! — Сара пыталась разбудить Жана, но тот всё никак не открывал глаза.       Снова добралась до Троста она только к пятнице. Виной тому не долгие сборы и даже не провалившиеся переговоры с Китом насчёт увольнительной. Более того, ни сборы, ни уговоры не заняли много времени, хотя над последнем ей всё-таки пришлось изрядно попотеть. Всему виной измученная лошадка, отказавшаяся возить Сару туда-обратно каждый день.       — Эрен… обними… Эрен… — тихонько бормотал сквозь сон мальчишка. Г-на Гендлерман хитро прищурилась и тихо хмыкнула. Ей в голову пришла действенная, но в то же время до ужаса простая идея.       — Жанчи-ик, встава-ай... Эй, пацан, я с тобой разговариваю!       — Идите… на хуй…       «Надо же, какой грубиян. Ещё не проснулся, а уже хамить умудряется!» — фыркнула Сара, но самообладания не потеряла. Только сделала глубокий вдох, выдохнула, а затем продолжила осуществление затеянного. Правда, на этот раз с менее дружелюбной интонацией.       — Эй, Жан, вставай давай, тут Эрен хочет тебя обнять, — прошептала она мальчишке на ушко, и он тут же подорвался с места. Конечно же, никакого Эрена рядом не было.       — Г-жа Гендлерман?! Что вы тут делаете?       — Действительно, что же твой адвокат может здесь делать? — усмехнулась доктор.       — Вы мой адвокат?! Да какой же из врача юрист!       — Уж получше, чем из извращенца полицейский, — буркнула та, косясь на Вертера.       Колкий комментарий Фольтерман услышал, однако отвечать не спешил. Он просто не счёл это за оскорбление, но всё же специально нахмурился, сделав вид, будто глубоко задет острой фразой. Не хотел давать понять, что знает Сару.       — Прошу, пройдёмте не допрос, — Вертер покашлял в кулак, пытаясь скрыть наигранные изменения в голосе и показал на коридор.       Пока они шли до комнаты, где следователь будет допрашивать Жана, Жан решил допросить адвоката. Его вопросы выражали сильное недоверие к Саре, но ей это даже нравилось. Приятно было видеть, что мальчик не сломался даже после домогательств со стороны, как ей показалось, объекта своего обожания, группового изнасилования и двух суток с неудавшимся дамским и не только угодником.       — И всё-таки, г-жа Гендлерман, вы точно компетентны в вопросах уголовного права? Вы ведь обычная докторша…       — Ну, для начала не докторша, а всё-таки врачея, докторица. Мы с тобой не настолько близки, чтобы ты знал хоть что-то про моего мужа, даже если он и был врачом. Так вот скажи мне, мальчик… — на этом слове Жан еле заметно поморщился, и г-жа Генжлерман тут же исправилась: — То есть Жан. Да, Жан, именно так. Скажи мне, Жан, обычные врачи общей приктики могут прооперировать человека без помощи хирурга?       — Ну… Наверное, не могут.       — Может быть, обычные врачи заводят интрижки с офицерами полиции… с командорами разведки в конце концов?       — Нет… Не понимаю, при чём здесь вообще уголовное право.       — Я к тому, что «докторша» я, как минимум, необычная. Участвовала в судах и как обвинение, и как третье лицо, и как защита. И, знаешь ли, вполне успешно.       Спустя пару минут они наконец дошли до нужной комнаты. Она находилась в самом конце довольно длинного коридора, на четвёртом этаже здания. Сама по себе была небольшая, внутри располагались письменный стол и два стула. Саре пришлось стоять.       — Итак, начнём, — сухо проконстатировал Вертер, садясь напротив Жана. — Лукас Шнайдер утверждает, что в ночь на шестнадцатое апреля Вы были с Рудольфом Биссеном. Это правда?       — Да.       — Отлично. Также свидетель заявляет, что он слышал, как Вы откусили ему пенис. Вы с его точкой зрения согласны?       — Г-жа Гендлерман, мне же… — Жан повернулся к г-же Гендлерман и вопросительно посмотрел на неё.       — Просто отвечай, как есть, — вздохнула та.       — Меня напрягает, что ваш свидетель может определять по звуку, кем, что и у кого откусано.       — Это называется дедукция и логическое мышление. Очевидно, он не руководствовался только слухом.       — И всё-таки, почему он уверен, что это был я, если не видел, а только услышал?       — То есть свою причастность Вы отрицаете? — Фольтерман вскинул бровь и поднял голову. До этого момента он непрерывно вёл запись из разговора.       — Свою причастность я не отрицаю, просто нахожу странным, что свидетель настолько уверен в своих домыслах. Мало ли, что мы там делали и почему у Рудольфа пенис покусан — это не основания меня в чём-то обвинять в конце-то концов!       — Я с Вами в полемику вступать не намерен. Лишь надеялся на то, что Вы проявите сознательность и не станете уходить в отрицание собственной виновности, но, похоже, Вы слишком юны для таких взрослых поступков.       — Да не отрицаю я ничего! — вспылил вдруг Жан, заливаясь алеющим гневом. — Да, это я его покалечил и что мне теперь, обосраться? Я просто хочу донести до вас, что правда и рядом не стояла с этой вошью и её мнением!       — Поаккуратнее с выражениями, юноша. А то так ведь и право имеющим себя возомните, — Вертер улыбнулся и поднялся со стула. — Пойдёмте, я отведу Вас обратно в изолятор. Вы сейчас явно не в состоянии отвечать на вопросы.       Сара закатила глаза и последовала за полицейским и зазнавшимся мальчишкой. Шли они медленно, молча. По коридорам эхом стучали каблуки. Когда же Жана наконец завели в камеру и Фольтерман ушёл вместе со стражей, г-жа Гендлерман не выдержала и вспыхнула кислотным костром злобы. Она ударила кулаком в стену и отчаянно прокричала: «Господи, блять, помилуй, ну за что мне всё это?!»       — С вами всё в порядке? — взволнованно поинтересовался Жан.       — Да... Да, со мной всё в порядке. Эти двое придурошных... я фигею с них! Снова он хочет помочь и только портит мои планы. Да и Фрэнни ничем не лучше. За десять лет так и не научилась держать его на привязи. Понимаю, ей было пиздец как тяжело эти десять лет, и вот, когда мы снова встретились, она, конечно, ослабила хватку, потому что просто устала. Но это же не повод рушить мои планы! — когда женщина выговорилась, ей заметно полегчало. Ярость утихла, и Сара больше не чувствовала потребности придушить своих старых друзей. — Слушай, прости, что вывалила на тебя это всё. Тебе не следовало знать то, что я только что рассказала. Просто забудь и продолжай считать Вертера дьяволом во плоти, хорошо? Если ты будешь в курсе происходящего, у нас могут возникнуть большие проблемы.       — Извините, но почему вы считаете, что г-н Фольтерман на нашей стороне? — стыдливо пробормотал Жан, сидя в камере. Кажется, внезапный приступ докторского гнева произвёл на мальчишку сильное впечатления, и теперь он побаивался Сары.       — Хм-м-м, дай-ка подумать… — она остановилась, размышляя, стоит ли доверять Жану свои секреты, но вскоре всё-таки решилась: — Ладно, тебе можно. Это было лет двадцать назад, точнее не вспомню. Тогда и трава была зеленей, и солнце ярче, и Верт не такой отшибленный. Познакомились мы с ним… Нет, слишком личное. Тебе лучше не знать этой его части, детская психика вряд ли такое выдержит.       В общем, изначально он хороший человек, а зверствовать только лет десять назад… В тот год Фрэн вернулась в полицию и, чтобы наверстать упущенное за ушедшую юность, воспользовалась его… незавидным положением ради собственной выгоды. Разумеется, сначала ему не особо-то и нравилось во всём её слушаться, но в конце концов он привык. Потерял всякое человеческое достоинство и превратился в настоящего цепного пса. А всех, на кого ему было велено охотиться, он и вовсе за людей считать перестал. С тех пор из друзей по несчастью быть… — Сара вдруг осеклась, но почти в тот же миг продолжила: — увлекаться людьми мы превратились в закадычных врагов. Тогда я не смогла смириться с его… предательством… и просто ушла. Мы всё ещё уважали друг друга, он даже помог мне с некоторыми делами, но с тех пор я в вечной дилемме: с одной стороны я люблю сильную женщину, с другой — эта сильная женщина превратила моего давнего друга в цепную псину и растоптала одну из тех частей его личности, которые мне нравились. Знаешь, раньше он был очень чуток к своим чувствам и всегда хоть немного считался с ними. А ещё имел гордость не опускаться до уровня тех, кого сам же сейчас презирает. Теперь из ферзя он снова пал до обычной пешки. Удобный расходный материал, но, к сожалению, не более. Теперь ему не к лицу стремление к большему, которое я в нём любила.       — И всё-таки, г-жа Гендлерман, как это отвечает на мой вопрос? Почему вы думаете, что он на нашей стороне?       — Он? Не говори глупостей, Жанчик! Вертер тебя даже за человека не считает. Этот ушлый пидорас только и думает, как бы собственную шкуру спасти. Да он скорее сам проститутом станет, чем станет помогать кому-то, кого в ней обвиняют! — прыснула Сара, махнув рукой.