Пилигримы

Предисловие

«Пилигримы» написано Бродским в возрасте 18 лет (1958 г.). Его главные герои – пилигримы, то есть простые странники, которые не приносят никакой пользы. Они несут в себе пессимизм и разочарование в мире. Вечное странствие убедило пилигримов, что мир не меняется. Все происходящие в нём великие события имеют значение только для непосредственных участников. Пилигримы видят мир со стороны и отмечают его главные неменяющиеся качества – лживость и вечность. Нет никакого смысла ни в вере в самого себя, ни в Бога. Остаются лишь две неизменных составляющих мира: человеческая иллюзия, как вера в счастливое будущее, и дорога вечных странников.

Или, может, этот мир всё-таки готов озариться светом?

***

Арсений оказался на перепутье. И правильнее сказать, что он на нём застрял в определённый момент. Но уже сложно было сказать, когда именно. Сложно определить, в какой период жизни ты начинаешь просто существовать, монотонно задыхаясь в рутине. Ещё вчера вроде бы с утра улыбался, открывая шторы и пуская тёплые солнечные лучи в квартиру, бежал на кухню на запах блинчиков, а потом шёл играть во дворе с друзьями. Кажется, совсем недавно сбегал с одноклассниками с физкультуры, ругался с завучем и с виноватым лицом показывал маме дневник с двойкой. Это было только вчера. Велосипеды были, гонки с ветерком по просёлочной дороге. Были беззаботные деньки с бесконечно долгим медовым летом, когда лежишь в гамаке, привязанным любимым дедушкой между берёз, качаешься из стороны в сторону, медленно закрывая глаза и растворяясь в этом бесконечном июле. А ещё были попытки сбежать от тучи, когда дождь уже накрапывал, а ты от озера босиком бежал по полю, чувствуя, как холодные капли медленно пропитывали майку. Бежал и смеялся, совсем не думая, что у калитки тебя встретит недовольная бабушка, которая скорее заведёт тебя в дом, всучит в руки горячую кружку чая и строго-настрого запретит выходить под ливень. И всё, что останется – прильнуть к окну, вдохнуть этот запах древесины и улыбаться, следя за тем, как одна капелька на стекле догоняет вторую. Чай тем временем уже обязательно остынет, в дом залетит шмель, пытающийся не намочить своё пушистое тельце, а со второго этажа послышатся знакомые песни с радио «Дачи», которое станет аккомпанементом дождя. Дедушка затопит печку, под вечер включит настольный большой фонарь, вы усядетесь на скрипучую кровать, и он обязательно расскажет историю, как в детстве воровал яблоки у соседки тёти Маши. Так и уснёшь, не заметив, как тебя нежно укроют тяжёлым одеялом и уложат на перьевые подушки. Проваливаясь в свой мир сновидений, ты так и не услышишь, как «ба» и «деда» пойдут набирать воды из колодца, как примутся ругаться, что все вещи, развешанные после стирки, теперь омыты дождевой водой, как будут долго сидеть в обнимку и молчать, вслушиваясь в треск огня. С утра обязательно отправишься в огород, в саду насобираешь таз клубники, а потом завалишься под яблоню поедать ягоды. Тебя снова впрягут помогать на огороде, а ближе к обеду приедут родители, которые быстро стянут свои строгие костюмы, наденут родные шаровары, старые растянутые футболки и пойдут поливать грядки, спрашивая, куда подевался их сын. А сын будет бегать от жужжащих пчёл, громко смеяться, пытаясь защититься от дедушкиной затеи разбрызгивать воду из шланга. Он будет обещать вернуться к вечеру, когда за калиткой появятся два товарища на велосипедах. Но этого уже не будет. Это было. Буквально вчера, незадолго до твоего первого осознанного юбилея – десяти лет. А сегодня тебе остаётся только закуривать вторую сигарету, кутаясь в старое пальто от холода, потуже завязывать шарф, от чего-то надеясь, что так станет теплее, и молча смотреть на пруд Юсуповского сада, где так неохотно проплывает одна-единственная утка. Сегодня тебе тридцать один год. Дача продана и разобрана на доски, лето закончилось, сменившись печальной ноябрьской полузимой, «ба» и «деда» давно остались только в воспоминаниях и на фотографиях, а родители развелись, перестав носить свои деловые костюмчики. При мысли о прошлом остаётся только грустно вздыхать, подводя тяжёлый итог – ты больше не тот мальчик с лёгкими веснушками, разморенный тёплым солнцем, и не тот юный человек, строящий планы на будущее и мечтающий однажды выиграть в соревновании «кто быстрее до озера». Теперь тебе тридцать один год. И ты отметил три своих юбилея. Три юбилея. Каждый из них звучал словно колокол у купола Исаакиевского собора. «Бом» — впереди целое необъятное будущее, гора новых свершений, ошибок и начинаний, множество новых отношений и бесконечное количество событий. Впереди – экзамены, влюбленности, выпускной, обиды и прощания, поступление. Впереди – детство, переходящее в юность. Там, дальше – целый горизонт, который пока затянут туманом. А цель одна – развести туман руками. «Бом» — будущее становится настоящим. Второй серьёзный кризис после подросткового возраста. Тебе девятнадцать, за плечами – счастливое яркое детство, вместо тумана – призрачный обрыв без видимой дороги. Середина. Страшная середина, где нужно сделать шаг, не зная, поймают ли там внизу. Нужно отказаться от инфантильности, нужно попрощаться с той детской наивностью, и ступить в сложное время, названное «молодостью». В то время, где ты прощаешься с ощущением, что тебе может помочь мама или папа, и осознаёшь, что теперь тебе нужно помочь им. А как помочь себе, ты пока не знаешь. «Бом» — будущего нет. Третий кризис, и страшно осознавать, кажется, последний. Все призрачные ожидания рушатся, реальность оказывается суровее, чем представлял тот мальчик в гамаке. За плечами – детство, улыбки, смех, родительская забота и опека родственников. За плечами – детский сад, школа, университет, первые отношения и огромные амбиции. А впереди? Там – ничего. Тридцать один год считается рассветом жизни, тем уникальным периодом, когда ещё далеко до среднего возраста и переосмысления пройденного пути, но уже поздновато для шальной молодости и куража, и вроде как почва под ногами чувствуется, и всё становится на круги своя. Но это удобная сказка для тех, кто попал под замес «исключений». На самом деле, тридцатник – это тот возраст, когда пора подводить первые итоги. И страшно не то, что итогов нет – они есть, и даже очень неплохие. Страшно осознавать, что вся твоя жизнь – сплошная кутерьма, которую ты уже давно не контролируешь, а все твои действия – механические движения робота. Ты оборачиваешься назад и внезапно для себя понимаешь, что тебе не «только тридцать», а «уже тридцать», и всё, что сделано за эти годы – бессмысленно. Не потому что дерево не посадил, ребёнка не родил или ещё какой-то пункт из списка не выполнил, а потому что очерствел. Потому что позволил себе под грузом скопившейся боли отвергнуть того мальчика, несущегося под накрапывающим дождём по полю. И признал в себе чуть сутулого мужчину с сигаретой, не умеющего даже смеяться по-человечески. И причём сам не понял, когда всё стало таким. Таким пресным. Когда всю палитру цветов резко перевели в ч/б, не оставив даже простого желтого цвета, которым можно было бы раскрасить солнце. Но солнца в Питере в ноябре почти никогда не бывало, хотя Арсений не замечал, что в его жизни солнца не было и круглый год.

***

«Уже никогда не будет как прежде» — это не вызов ностальгии, не сигнал себе о том, что нужно жить моментом. Это просто сложное напоминание, что прошлое – воронка, а ты из неё уже много лет не можешь выпутаться. Странно получается, что в этом многообразии чувств ещё в молодости часто признаёшь, что уже очерствел, а сердце покрылось холодной кромкой льда. А в тридцать резко осознаёшь, что ты и сам стал одной большой льдиной. И на день рождения теперь приходится загадывать уже не современную машинку на радиоуправлении, и не должность в хорошей компании, а простое умение так же чисто радоваться, как радуются дети. Как радовался ты свои двадцать лет назад. Ведь вся твоя радость теперь – материальное. Когда плохо – покупаешь себе что-то, надеясь, что оно «поднимет настроение». Но плохо всегда, а вторая квартира в центре города настроение уже не поднимает, а так, становится ещё одной галочкой в списке «выполненных дел к определённому рубежу». Поначалу покупаешь себе фаст-фуд в подростковом возрасте, который не позволяли родители, потом покупаешь первый раз одежду за свои деньги, потом – технику, за ней – путёвку за границу, следом – машину, квартиру, брендовые часы, и всё резко перестаёт приносить хоть какое-то удовольствие. Потому что не купить счастье, как бы много об этом уже не было сказано. Причём даже слова о том, что деньги позволяют купить то, что сделает счастливым, тоже оказываются ложным. Счастье – это умение ощущать. Простое умение чувствовать. А роботу за любые деньги не вживишь имплант, позволяющий эти чувства испытывать. Может, потому жизнь и превращается в серое месиво из серых дней, где даже красивые места становятся исключительно красивыми местами, а в галерее кроме фотографий документов и каких-то скриншотов из интернет-магазинов уже нет ничего. Раньше ещё хотелось пытаться ощущать – сейчас уже не хочется ничего. Или это враньё, и на самом деле хочется, только чего – непонятно. И Арсений этот вопрос пытался разрешить несколько лет подряд, пока не принял для себя, что даже согласившись носить очки – мир не станет ярче. Чётче – да, ярче – нет. А чёткость этим блёклым улицам и блёклым людям вряд ли нужна. «Пусть всё оно будет размытым». Так он для себя решил уже очень давно. Об этом он и думал, сидя на холодной скамейке Юсуповского сада, прямо у воды, и наблюдая за тем, как колышутся голые ветви дерева на маленьком острове посередине пруда. Там, где-то на детской площадке слышался громкий смех, по мосту пробегала женщина с собачкой, а в сторону одной из парадной шла мама с ребёнком. И даже влюблённая пара, просто прогуливающаяся по парку, не разнимала свои рутинно сцепленные руки. Дети смеялись, но отчего-то смеялись не так, как раньше. Они улыбались картинкам на экране смартфона. Женщина вышла днём на пробежку, потому что прочитала, что «здоровый образ жизни – залог долгих лет жизни», а не потому что она любила бег. И собачка её вышла с ней не потому, что любила гулять, а потому, что ей просто надо было сделать свои дела. А от пары оставалось только само название: два чужих человека, оглядывающих друг друга тяжёлым безразличным взглядом. Наверное, дело здесь было не в ощущении достоевщины, разносившейся по Вознесенскому проспекту и не в странном внутреннем мировосприятии. Просто так жили люди. Может и хотелось ругаться на цифровое общество, возомнив себя старой грымзой, но даже на то чтобы ругаться сил не было, потому что внимание на происходящее вокруг Арсений уже давно не обращал. Единственное, что ему казалось важным – так это фрагменты искренности в этом затхлом обществе. Он не мог выйти на улицу без наушников, зная, что услышит городской гам, сменяющийся топотом каблуков и бесконечной руганью. Он не мог долго ходить по улицам в час пик и спускаться в обед в метро. Он не мог заходить в кофейни посредине дня, чтобы лишний раз не наткнуться на компанию людей, разговаривающих не друг с другом, а с телефонами. Мужчина выбирал «футлярность», и Чехов стал для него символом этой духоты. А Бродский напоминал, что только комната ожидает твоей расплаты с самим собой. Он думал об этом очень много и лишь на секунды забывался, когда видел танцующие пары у Ростральных колонн, когда всматривался в эти восхищённые глаза туристов, которые первый раз увидели разведённые мосты, когда наблюдал толпы молодёжи, продолжающие подпевать песням Цоя на Дворцовой площади, когда заглядывал на Чернышевскую и чувствовал дуновение жизни от этих творческих ребят: поэтов, музыкантов, театралов. И только тогда он вспоминал, почему раз и навсегда отказался от Москвы. В Питере хоть иногда пульсировало останавливающееся сердце. Арсений сидел на этой скамейке под сборник композиций Таривердиева, и всё ему мечталось, что рано или поздно появится солнце на этом пасмурном тёмном небе, что разойдутся тучи, и, может, это заставит улыбнуться, поверив, что за одним тёплым лучом последует второй. А там будет видно – может и дождик пройдёт, напомнив о том, как же это здорово – приходить домой и сушить вещи на батарее. Сегодня, в свой единственный выходной день, не хотелось сидеть в пустой трёхкомнатной квартире на канале Грибоедова. Не хотелось просто так, фоном, включать советские фильмы, засмотренные до дыр. В них сохранялась та непосредственность и удивительная жизнь, которой так не хватало сгорбившемуся мужчине в пальто. Он очень любил кино 70-х, 80-х, очень любил родную «Машину времени» и Бутусова в придачу. Он любил стоять на балконе, глядя в тусклую гладь канала с чуть заледеневшей водой, и пропевать шёпотом «прощальным костром догорает эпоха, и мы наблюдаем за тенью и светом» Юры Шевчука. Только его эпоха уже догорела, а любимый Рязанов стал вызывать ужасно болезненные чувства утраты чего-то, но чего – мужчина не знал. Совсем не комедийные переживания приходилось пропускать через себя, пересматривая «Служебный роман», «Гараж» и «Вокзал на двоих». Его квартира становилась порталом в советские времена для всех желающих. Пускал он к себе редко, но иногда приходилось, и люди чаще всего застывали на пороге прежде, чем пройти в гостиную. Огромное пространство не напоминало ужасную планировку сталинок, а серванты и деревянные столы не походили на типичную мебель «совка». Но ощущение «возрождения прошлого» здесь резонировало в каждом объекте, отбиваясь от проигрывателя пластинок, прямиком в резной сервант, купленный на аукционе. Ни коллеги, ни знакомые не понимали, как можно тратить столько денег на антиквариат, а Арсений даже не пытался объяснить, шепча себе – «не поймут». И даже друзья, с которыми мужчина долгие годы был вместе, так и не могли понять его «заскоков». Потому дружба уже много лет напоминала товарищество, отчего одиночество зрело только с новой силой. Может, именно по этой причине он предпочитал в выходной день оставаться сам с собой. Арсению с детства нравилось «путешествовать по своей голове», и интровертность эта была обусловлена «интересом к своему внутреннему миру», потому что там, внутри своей головы рождались удивительные сюжеты, фантазии, пока внешний мир медленно окрашивался в серый. И в этот мир мужчина предпочитал никого не пускать, сохраняя свой строгий образ петербургского интеллигента, простого композитора, музыку которого также просто «покупали». По молодости он позволял себе эту роскошь – доверять и принимать чужое доверие. С возрастом с этим стало сложнее, и теперь даже прелестная соседка Катенька, которая бесконечно заботилась о мужчине из сороковой квартиры, не могла понять, что происходило в душе странного человека в пальто. Познакомились они случайно, во дворе дома, когда шоколадный лабрадор «Сёмочка» выбежал из парадной и ринулся к первому встречному, опутывая его ноги. Арсению оставалось только замереть, недовольно скрестив руки, не понимая, как себя вести в такой ситуации. Девушка суетилась, отгоняя «Семёна», но пёсель был неотступен и продолжал крутиться вокруг бедного молодого человека, опутывая его лодыжки своим поводком. — Вы простите, извините, — она одной рукой придерживала слетающую шляпку, а второй пыталась поймать слетевшую шлейку, — он у меня обычно так не делает. — Ну-ну, все хозяева собак так говорят, — мужчина усмехнулся и присел на корточки, полностью игнорируя тот факт, что вместо чистого асфальта под его туфлями скрипел мелкий песок, смешанный с сухими листьями. — Я вам честно говорю, Сёмчик вообще не дружелюбный, он не то что к чужим людям не полезет, он даже к знакомым особо не тянется, — подняв открепившийся поводок и приостановив носящегося туда-сюда лабрадора, девушка подошла к Арсению совсем близко, виновато всматриваясь в его глаза. Тот только улыбнулся, потрепал собакена за ушком, и, удивительно даже для себя, ласково ей кивнул, совсем не стесняясь глядеть снизу-вверх на очаровательную молодую мадам в шляпке. Она казалась ему такой высокой с этого ракурса, а эта приятная широкая улыбка на розоватом лице сейчас светила ярче солнца. — Семён, значит, — он протянул пёселю руку, надеясь, что тот знает команду «дай лапу». — Семён, объяснитесь, что за балаган вы здесь развели? Вы же почтенный молодой человек? – второй вопрос был обращён скорее к девушке, нежели к шоколадной бусине. Собака продолжала вилять хвостиком и жаться к Арсению. Хозяйка «почтенного мальчика» только громко рассмеялась и села рядышком, закрепляя шлейку поводка к ошейнику. — Вы просто ему понравились, — и снова эта улыбка озарила окружающее пространство, сменяя серость этого старенького петербургского дома. — Этот дуралей чувствует хороших людей и тянется к ним. Она сказала эту фразу так просто и обыденно, а у мужчины в груди что-то сжалось. Его уже много лет не называли просто «хорошим». Успешным, деятельным, умным – как угодно, а просто хорошим – уже давно нет. — А он не обижается, когда вы его так называете? В тот день Арсений впервые за долгое время уловил это странное ощущение лёгкости, когда не контролируешь, как уголки губ ползут наверх, на щеках проявляются странные ямочки, а внутри так тепло отчего-то, что начинает казаться, что если снять с себя пальто в этом холодном октябре, то всё равно удастся сохранить жар в груди. — Мой муж тоже постоянно задаёт этот вопрос, хотя изначально сам постоянно называл его по-всякому, и вообще, собаку не хотел, а теперь вот, переживает, как бы его мальчика не обидели, — она говорила об этом с такой нежностью, что у одного человека напротив засверкали глаза. — А вообще, когда на Сёму всерьёз ругаешься, то он сразу понимает, что напортачил, но понимает, когда злишься в шутку. Вот, говорю ему, — девушка наклонилась прямо к мокрому носу, — что он дуралей, а он же знает, что я любя, и что в нём души не чают. — Такую шоколадку грех не любить, — Арсений улыбался, проходясь пальцами по мягкой шерсти пёселя. Они замолчали на пару минут: мадам в шляпке отряхивала поводок от песка, мужчина разглядывал Семёна, ведя с ним какой-то свой диалог и лишь изредка позволяя этому чуду ставить лапу на коленку, обтянутую классическими строгими брюками. Обычно задумчивый, молчаливый композитор теперь сиял, словно маленький ребёнок, которому родители подарили щенка. И со стороны он казался самым счастливым человеком. Он не помнил, когда в последний раз его сердце окатывало такой любовью. С того дня знакомства с Семёном, может быть и не было больше этой удивительной эмоции, позволяющей чувствовать внутреннюю свободу из-за взаимодействия с кем-то настолько искренним. Арсений очень любил собак просто потому, что они всегда были честны со своими хозяевами: если им нравилось что-то – они махали хвостиком, если пугались – поджимали ушки, если хотели гулять – притаскивали поводок, намекая, что пора уделить внимание. Они никогда не врали и не обещали гарантировать свою честность. Потому что хозяева оставались для них целым миром. Животные доверяли им безгранично, совсем не боясь падать с дивана, ведь знали, что их поймают. А петербургскому композитору было некому доверять так безгранично. — А у вас тоже собака, да? – мужчина вынырнул из своих мыслей, когда девушка привстала, подтянула пёселя чуть ближе к себе, отдавая ему команду «рядом», чтобы тот снова не опутывал чужие ноги. — С чего вы решили? Может у меня кошка, и я просто хорошо лажу с животными? — он ехидно усмехнулся, вытягиваясь в полный рост и складывая руки. Девушка стушевалась, чувствуя, будто бы сморозила какую-то глупость. — Вы просто так быстро нашли общий язык с ним, — она кивнула в сторону лабрадора, который немного нервничал, глядя на стайку голубей на детской площадке. — Вот я и предположила. Её взгляд выражал какую-то абсолютную неловкость, отчего внутри мужчины медленно начинало зреть смущение от того, что он действительно не мог найти нужные слова в разговоре с незнакомым человеком. — Извините, если прозвучало грубовато, — Арсений словно извинялся за самого себя. В её глазах снова блеснул огонёк, а Семён засуетился, снова подходя к новому знакомому, прося, чтобы тот его погладил. — Нет, что вы! Совсем не грубо, – в секунду показалось, что эта милая душа сейчас примется сама просить прощение, что не сразу поняла, в чём дело. — Ну, можно было бы и помягче вам ответить. Композитор готовился пускаться в оправдания, но эта симпатичная девушка одним взглядом с посылом «всё в порядке» остановила его медленно запускающийся поток речи. — Так получается, у вас кот? – она сразу почувствовала, что человеку напротив несколько непонятно, как вести дальше диалог, и пыталась всё взять в свои руки. — Нет, — послышался только грустный вздох, а за ним – тихий лай пёселя, который требовал, чтобы его обняли. — Тогда кошка? Игра в «Поле чудес» объявлялась открытой. Арсений рассматривал Семёна, который вился вокруг него, и не мог сдержаться от того, чтобы не затискать его от души. — И даже не собака, — он отвёл взгляд и на секунду выключился из общения с хозяйкой лабрадора, задумываясь о чём-то своём. «И даже не собака», ведь «её некому будет выводить», как заключала Людмила Прокофьевна в «Служебном романе». — Мне почему-то показалось, что вы тот человек, у которого обязательно есть кто-нибудь четвероногий дома, — девушка с каким-то сожалением улыбнулась и отпустила шлейку, будто бы решая для себя, что мужчина в пальто – не опасен, а тот самый «четвероногий друг» уже давно в состоянии «нестояния» и вселенской любви, а потому никуда он уже не убежит. — К сожалению, даже хомячка не завести. — Семья против? — Работа. Композитор так грустно ухмыльнулся, словно делая для себя очередной вывод, что он и понятие «семья» — вещи несопоставимые. Может, он был бы и рад завести кого-нибудь, пусть даже шиншиллу, но тогда пришлось бы ухаживать за этим существом, потому что каждому, даже самому маленькому нужна забота и тепло. А ни того, ни другого Арсений дать не мог. Разучился заботиться и уже много лет не умел проявлять нежности. — А вы из какой парадной? – Сёма в какой-то момент встал на две лапки, опершись о мужчину, да так, что на светлом пальто показались лёгкие отпечатки. Девушка начала извиняться, предлагать влажные салфетки, попутно прося собакена так больше не делать, а в ответ – ей только улыбались, ласково перенимая мягкие лапы. Как странно понимать, что ты для этого существа сейчас – целый мир, и он настолько тебе доверяет, что просто облокачивается, не боясь, что при одном неверном движении можно будет полететь в лужу. Как это маленькое существо бесконечно любит, и как чувствует того, кому эту любовь отдать можно. Может, поэтому Арсений себя и ассоциировал с собакой по жизни: также бесконечно любил, также бесконечно доверял, также не боялся ступать на скользкую тропинку и каждый раз, даже после побоев, возвращался. Любая собака возвращается к своему хозяину, как бы тот себя с ней ни вёл. Но рано или поздно и самое доброе существо озлобится. Так и этот мужчина в пальто. Не то чтобы озлобился, но лапки незнакомцам протягивать перестал. — Из второй, сороковая квартира. — Это у вас такой длинный балкончик? — У меня. Они улыбнулись друг другу и, несмотря на то, что композитор очень просил не переживать и убрать салфетки, мадам в шляпке уже готовилась оттирать следы преступления. — Мы живём в третьем флигеле, у нас ещё ворота резные, может, видели, они на проспект выводят, ну, в сторону Адмиралтейства, — она тараторила, теперь отыскивая антисептик в своей сумочке. — Здесь я только Семёна выгуливаю и вечером с дочкой на площадку выхожу, поэтому редко тут появляемся, — Арсений ей кивнул, не совсем понимая, к чему вся эта пламенная речь, — но вы, если захотите вдруг с этим дуралеем ещё пообщаться, стучитесь в пятнадцатую квартиру, он нелюдимый и очень стеснительный обычно, поэтому хорошие знакомства ему бы не повредили. — Прямо можно будет к вам прийти? Я не буду вас стеснять? – он мялся, не зная, как правильно задать этот вопрос. — Или вашу семью? — Не переживайте, вы же по делу! Девушка рассмеялась и взглянула на часы, давая понять, что спешит. — «Дело лабрадора», так и скажу. — Да, я передам Диме, — девушка на секунду задумалась, а потом словно вспомнила, что даже забыла представиться. — Это на случай, если вам мой муж откроет, — оба снова ухмыльнулись, понимая, что даже не познакомились нормально, — а так, просто попросите Катю позвать. — А можно сразу Семёна? – почему-то композитор с (как оказалось) Катей, чувствовал себя очень свободно и по-человечески комфортно, а это ощущение непрерывного тепла, которое его окутывало, заставляло беспрерывно улыбаться. — Он вас и так услышит. — Спасибо, — мужчина кивнул пёселю, и многозначительно отвернулся. — Тогда, если не увижу вас во дворе на неделе, то зайду. — Можете заходить, даже если мы с вами тут ещё встретимся в ближайшие дни, — она улыбнулась и подтянула Сёму к себе, который снова активно интересовался стайкой голубей. Возможно, за последнее время, это был один из самых светлых и искренних диалогов. — Тогда Арсений из сороковой обязательно заглянет, — девушка кивнула, запоминая имя, и снова перевела взгляд на циферблат, — как вы говорили, к дуралею, — он спросил, боясь, что такую вариацию можно использовать только хозяйке, — можно что-то купить? — Если очень захочется, купите ему мячик самый обыкновенный, это существо сгрызает их за пару дней. И снова оба засмеялись, медленно прощаясь. — Пока, Семён, — композитор пожал лапу своему новому знакомому, и кивнул Кате. — Будем вас ждать, Арсений из сороковой! Она помахала ручкой и отправилась с лабрадором на плановую прогулку. Так в жизни этого мужчины в пальто появилась семья Позовых, которые разбавляли общую унылость, напоминая своим примером, что есть ещё в этом мире намёк на настоящую любовь и безграничное счастье двух людей. А Сёмочка для одного человека стал приёмным сыном, которого хозяева оставляли «на передержку», когда уезжали в отпуск, оставляли «учиться манерам», когда отправлялись на дачу, оставляли на несколько часов, когда всей семьёй ездили в театр. А Арсений был совсем не против. Как только у него высвобождалась минутка, он был готов уделить это время той самой удивительной шоколадной собаке, которая находила в усталом музыканте будто бы близкого по духу товарища. Они могли часами сидеть друг напротив друга, пока один подбирал ноты на фортепиано, а второй иногда взвывал (и почти попадал в тональность). Иногда вся семья Позовых собиралась в сороковой. Поначалу обеим сторонам был не совсем понятен и этот советский стиль, и эта холодная пустошь интеллигентской классики, и печальные мелодии композитора. Но Семён их связал. Об этом шутили на каждой встрече, напоминая, что музыка – тайной стала, а Семён — связал. Дима быстро заинтересовался персонажем, в котором пёсель нашёл свою отдушину, маленькая дочка быстро заинтересовалась интересом пёселя. Так и познакомились. И с тех пор Арсений стал «воскресным дядей», а в его жизнь нескольким людям приоткрылась дверца. Позовы предпочитали филармониям домашние концерты, большим компаниям – рассказы мужчины про творчество и тяжёлые годы в искусстве, а шумным вечеринкам – тихие просмотры советского кино в глубокой ночи, когда одна очаровательная девочка уже засыпала под пледом на чужой кровати. Время шло быстро, и последнее время от этого вдохновения, которым музыкант одаривал своих друзей, почти ничего не оставалось. Дима спрашивал всё меньше, не пытаясь залезть в чужое сердце, а Катя только разводила руками после возвращения из сороковой, тяжело выдыхала и подводила итог – «ему больно». Ему и правда было больно. А в эти осенние месяцы – особенно.

***

Арсений докуривал свою сигарету, уже не пытаясь следить за бегущей стрелкой на циферблате. Коллеги писали, в очередной раз приглашая куда-то, и писали с такой периодичностью, что телефон начинал разрываться от уведомлений. Это раздражало, и его хотелось как можно скорее выключить. Ко всему, названивали дирижёры, сверяя даты репетиций, за ними – организаторы концертов, которые выбирали площадку вторую неделю подряд, и ближе к концу журнала вызовов – поклонники творчества и какие-то незнакомые люди, жаждущие личной переписки. Усталость брала верх. Хотелось просто закрыть глаза и раствориться в этом ощущении, когда смысла куда-то бежать уже нет, а единственное, чего требует сердце – молчать самому с собой, не думая о лишних тревогах. Вот так сидеть и не пытаться сдвинуться с места, не пытаться ничего решить, потому что месяцы распланированы далеко вперёд, потому что встречи уже записаны в планер, да разве что пункт «счастье» туда не внесён, но это – лишь побочные проблемы. Хотелось просто остаться здесь, в этом парке, где искусственность как таковая сменялась хотя бы живой природой, не изменённой человеком. Пусть деревья здесь сияли своими голыми ветками, а утки лишь изредка показывались, медленно оплывая весь пруд. Пускай, зато колыхающаяся трава продолжала напоминать, что есть ещё живые ростки в этом городском безумии. Казалось, сейчас встанешь, разлепишь глаза, поднимешься по лестнице, пройдёшь к воротам, и, обернувшись, увидишь тихую природную благодать, пока по правую сторону будут шуметь машины, в полный голос разговаривать люди и снова будет греметь столичная кутерьма. Здесь же сохранялось ощущение покоя. Того самого, которого так не хватало Арсению. Ему сложно было это объяснить даже близким друзьям, но в своём одиночестве он практически никогда не оставался с собой наедине. Всегда с музыкой, всегда с книгой, всегда с подкастами. Но никогда не сам с собой. Потому что было страшно. А вот теперь почему-то нет. Наверное, начинающаяся зима так на него влияла, подводя все метания к какому-то увяданию и заставляя находить свой баланс. Но жизнь композитора никогда не раздавала ему различные возможности на сто процентов в руки, оставляя за собой право – повернуть всё своим, определённым образом. Мужчине много лет не хотелось верить в судьбу, он её безбожно отрицал, но каждый раз серьёзно задумывался, когда в его планы резко вмешивалось «что-то». Так и сейчас, в его планы «спокойного отдыха от суеты» вмешивался какой-то молодой человек в таком же унылом пальто. И вот на этом моменте жизнь захотелось не просто обругать, а послать ей горделивое прощание, напоминая, что у судьбы-чертовки стали появляться слишком изощрённые игры. Но его бы вряд ли услышали, а он вряд ли бы понял, что у всего есть свои причины и любое действие в жизни нам для чего-то нужно. Как и любой человек. Осознаётся это не сразу, но вскоре, даже самая сильная боль оказывается одной из самых важных точек в переплетениях сюжетов, выстраиваемых вселенной. Жаль, что понимаешь это далеко не сразу, порой оскорбляя ту самую судьбу, которая, в общем-то, совсем не стерва. Просто мы не до конца понимаем, что ничего не бывает «просто так». Как и каждая нотка в мелодии служит для созвучия. Арсеньевское «просто так» стояло позади, и тяжело дышало где-то за спиной. — Извините, — молодой человек обратился к композитору, подходя ближе. Мужчина скорчил максимально непонимающее выражение лица, поскольку в его голове совсем не сходились представления о том, какой же важности должна быть просьба, чтобы пройти половину парка, спуститься вниз по лестнице, ведущей прямо к пруду, увидеть одинокого человека, сидящего на резной лавочке, и обратиться именно к нему. — Да? – а хотелось ответить не так радушно, даже не переспрашивая, а отвернуться со своим холодным «не извиняю». Но воспитание не позволяло. Или Арсений не позволял сам себе. — У Вас случайно огонька не найдётся? Парень достал увесистый портсигар, отложил свой дипломат на скамейку и сам вышел из-за спинки лавочки, приспуская свои затемнённые очки на нос. — К сожалению, нет. На лице молодого человека сменилось сразу несколько эмоций. Перед ним дымили, причём так откровенно, даже не пытаясь сделать вид, будто бы хоть кто-то опасается штрафов, ведь курение на территории сада запрещено. Дымили. И не скрывали характерного желания «не говорить и поскорее отвадить от себя незнакомца». — То есть зажигалки у Вас нет? – но незнакомец был неотступен. — Не имеется. Он смотрел вдаль, ёжась в своём пальто и изредка поправляя сползший к уху берет. — Но Вы же курите! – послышался недовольной вздох, а за ним – неприкрытый подтон ухмылки. — Курю. — Смею предположить, что и спичек у вас нет. Парень встал напротив мужчины, загораживая ему обзор пруда. Утки от странного оживления на островке теперь даже напряглись и поспешили удалиться ближе к мостику. — Какая жалость, — композитор демонстративно пощупал карманы, — и спичек нет. — Значит, придётся как в старину тереть палочки друг о друга, чтобы добыть огонь, — он усмехнулся, поправил тонкие очки и на полном серьёзе двинулся к дереву, чтобы отыскать там опавшие веточки. Арсений на это действие только сатирически смотрел. — Если у Вас такая тяга к курению, то боюсь, что у вас зависимость. Молодой человек, поправив свою пшеничную чёлку, теперь только огладил плащ-пальто, вытянулся в полный рост и задумчиво повернулся к незнакомцу на лавочке. — А Вы врач? — Нет, музыкант, но здесь и врачом можно не быть, чтобы понять, что невозможность воздержаться от курения, да ещё и в такой степени, что приходится допрашивать человека из максимально нелюдимого места – звоночек, что курить, возможно, стоит бросить. Он ехидно выгнул бровь, поправляя ворот колючего свитера. Парень у дерева только рассмеялся, будто прекрасно для себя осознавая, что перед ним совсем не сноб, а обычный человек с тем самым юмором, который граничит где-то между «сарказмом» и объективным «непотребством». — У меня и другие пагубные привычки есть, а эта вряд ли настолько ужасна, что нуждается в оценке. Арсений улыбался. Вполне искренне. И ему это казалось чрезвычайно странным. Этот молодой человек почему-то активно участвовал в диалоге, игнорируя неприкрытую пассивную агрессию. — Какие? Пристаёте к людям посреди бела дня? – он цокнул языком и снова затянулся. — Коллекционирую пластинки. И всё-таки каждый человек нам для чего-то в жизни нужен. — Разве это зависимость? — В условиях моей профессии – нет, по жизни – наверное, да, — парень отыскал среди опавших листьев веточки и медленным шагом направился к композитору. — Это – хобби, и даже если вы какой-нибудь искусствовед, я не думаю, что такое увлечение, даже будучи профессией, разрушит Вас сильнее, чем сигареты. Мужчина говорил так, словно сам сейчас не сидел с тлеющей никотиновой палочкой. — Не угадали, — и снова послышался этот мягкий смех. — Есть такие коммерческие агенты, у которых специализация – антиквары, и иногда эти агенты не замечают, как их слепая любовь к архаичному начинает управлять ими, а не они ей. Так, я час назад проиграл больше двухсот тысяч рублей на одном аукционе, — он только грустно улыбнулся, — поэтому я не уверен, что табак может разрушить меня сильнее, чем любовь ко всему историческому и прошлому. А ведь Арсения уже разрушила эта любовь. — Повторите, пожалуйста, что Вы сказали, — он на секунду даже запнулся, не понимая, не ослышался ли он. — Не расслышали? – такой глупый вопрос, но отчего-то заданный с такой простотой, что в голове мысли в секунду стали мешаться. — Повторить про что конкретно? Про деньги? — Про прошлое. — Я сказал витиевато, наверное, но суть в том, что есть более страшные вещи, чем одна дурная привычка. Считайте, что, сделав любовь к прошлому своей работой, подписываешь контракт с азартной зависимостью, как если бы начинал играть в покер. Причём и не бросишь это, потому что любишь этот ужасный покер. Оба снова улыбнулись. — Получается, не бросите, пока любите? – почему Арсений это спросил – оставалось загадкой даже для него. — Получается, что и не хочу бросать. Это так кажется, что «не можешь», а на деле – сначала не осознаёшь, что ностальгия умеет в прямом смысле слова убивать, а потом делаешь свою проблему своей профессией, и всё, не отдаёшь отчёт в том, что происходит, — парень ухмыльнулся, подходя ближе. Мужчина протянул ему зажигалку, и отчего-то ещё больше помрачнел. — Вам хотелось поговорить, да? Поделиться с незнакомцем? – прозвучал такой наглый вопрос, и прямо в лоб. Парень подпалил сигарету. — Я присяду? – ему кивнули. — Нет, на самом деле, я не знаю, зачем Вам это рассказал. Я, так-то, просто пару минут бродил по парку в мыслях. Хотел закурить, потянулся за пачкой, и понял, что забыл зажигалку. А внутри сада желающих получить штраф почти никогда нет, — оба взглянули друг на друга и усмехнулись. — Ну, я и подумал, что похожу ещё, и если найдётся кто-то дымящий – значит, мне повезёт, если нет – значит, так надо. — А Вы ужасно бодрый для человека, который просадил столько денег. — А Вас зацепила моя маленькая история, — он снял очки и повернулся к незнакомцу. — Это не игра в факты. Они синхронно затянулись и молча откинулись на спинку скамейки. Парень в плаще-пальто был ужасно прав. Человек, работающий со всей субстанцией прошлого в её чистом виде, теперь напрямую показывал итоги этой любви. А Арсений не мог понять, бывает ли в жизни такое. Когда вот так просто, на одном из жизненных перепутий, в те минуты отчаянья и дикого желания вернуться назад, где было «хорошо», тебя встречает кто-то, кто напоминает, что того иллюзорного «хорошо» уже нет, а всё происходящее – воронка, которая рано или поздно убьёт. Человек, чья работа соткана из копаний в прошлом, вот так спроста заявляет, что рано или поздно это станет зависимостью. Жаль, что композитор не понимал, что стало уже, и нынешней жизни будто бы не существовало, а мерцало только то, что осталось позади, такое трогательное и пленительное. — Вы коллекционируете прошлое, это не может быть неинтересно. — Это интересно только тем, кто с настоящим работать не хочет. Вот и ответ на вопрос, который так сильно мучил Арсения последнее время. — Может, Вы и правы. Они на секунду замолчали, выпуская дымок. — А вы думали об этом раньше? – он так странно вгляделся в глаза композитора, что тому стало не по себе. — Почему спрашиваете? — Обычно так же выглядят люди, которые находят случайно какую-то вещь у меня в мастерской, и она внезапно погружает их в свои личные воспоминания, никак не связанные с той же скульптурой Афродиты или репродукцией картины Да Винчи, — молодой человек снова поправил волосы и расстегнул пару пуговиц на пальто. — А я похож на такого человека? – оба снова усмехнулись. — Знаете, а ведь я буквально живу в советской эпохе, и, наверное, ваши слова многое объясняют. — Не совсем понимаете, почему не отпустить это? Чаще всего именно такой вопрос мне задают люди, которым вроде не хочется покупать что-то, но они всё равно отдают все свои сбережения. Тот покачал головой. — Понимаю, но как Вы правильно сказали, может просто «не хотеться» отпускать, и объяснять эту любовь тоже. Мне, вот, в моей любви хорошо, — а это и был главный вывод, звучащий как-то оглушительно в этой полузимней тишине. — Но тогда бы Вас всё устраивало, — он уселся поудобней, — а Вас что-то смущает, — Арсений странно на него покосился, будто бы осознавая, что говорит с незнакомцем настолько искренне, насколько не говорил ни с кем последние годы. — Смущает, что прошлое не вернуть, а вместо того, чтобы отпускать, приходится его реконструировать и искать предметы для этой реконструкции, — мужчина тихо вздохнул. — По сути, вы занимаетесь тем же. И снова повисла тяжелая тишина. Даже ветер как-то поутих, оставляя двух странных незнакомцев на скамейке. Парень встал, бросил бычок в урну, подвязал пальто и надел очки, собираясь прощаться. Он определённо куда-то спешил и, без того затянувшийся, перекур сейчас совсем не предполагал своего продолжения. — Вы заходите к нам в антикварный салон на Рубинштейна, 25 – там мастерская есть, винтажная барахолка, — молодой человек достал визитку из своего дипломата. — Думаю, что Вам там понравится, а если нет – то хотя бы узнаете что-то по истории искусств от моих коллег. — А Вы там как работаете? – Арсений хотел спросить часы, но его будто бы перебили, сразу понимая, о чём речь. — Вечерами, кроме воскресенья. Заезжайте. И фигура быстро удалилась. Композитор остался с визиткой, горой мыслей и уточками, причалившими обратно. Ну, что же, Антон Андреевич развеял иллюзию на этой дороге.