Пилигримы

Неделя выдалась сумбурной. Репетиционные дни забирали своё, а до премьеры нового концерта с симфоническим оркестром оставалось не более месяца. Силы медленно кончались, а рутинность постепенно забирала их остатки. Странно получалось: жизнь, о которой большинство мечтало, теперь медленно разрушала её владельца. Хотя Арсений уже давно был не уверен, имел ли он власть хоть над чем-то, что происходило в его буднях. Все события шли будто бы одно за одним, не давая возможности даже проанализировать, найти время на «подумать», отрефлексировать произошедшее и спланировать будущее. Те, кто мечтал о существовании в искусстве, не учитывали один момент, что чаще всего искусство существует внутри человека и руководит им, а вовсе не человек находится в «творчестве» по выбору. Композитор много лет думал о том, что как бы сильно он ни пытался отвертеться от понятия «избранности», всё равно рано или поздно приходилось обратиться к поэтам, художникам и музыкантам старых эпох, чтобы в очередной раз понять, что страдал от своего «таланта» не только он. Служение искусству сложно выбрать, и, наверное, это и есть тот рок, о котором уже так много сказано не одним поколением. Выбираешь увлечение, выбираешь интересующую профессию, выбираешь даже любить или не любить то или иное дело, но вот «рок» как таковой — не обуздать. Поначалу долго переживаешь, если своё творческое начало, стремящееся к воплощению, загоняется в условия «ненужности». Напоминаешь себе, что не заработать деньги «музыкой» или «писаниной», а жить «как удобно» намного лучше, ведь так безопаснее. Не приходится ни с чем бороться, не приходится идти против общества. Все одобряют «верный выбор» — пусть этот выбор и не одобряет нутро. И только через годы смиряешься, что не воплотил в себе то, что так долго носил внутри, что требовало развития и, как цветок, было срублено на корню, даже не пустив первые лепестки. Что так и не отпустил себя в служение искусству и пошёл против себя самого. Арсений об этой исключительности думал бесконечно много и время от времени сходил с ума от этих мыслей. Кто-то восхищался его композициями, кто-то завидовал мастерству, кто-то удивлялся, как можно было достичь такого уровня в игре. Люди были разные, но всех объединяло одно — странное обожание чужой жизни. Это противоестественное желание «быть таким же». Но в обыденном разговоре, когда речь заходила о том, на что же искусство обрекало, люди слегка тушевались. Музыкант действительно хотел бы не чувствовать всего того, что с ним происходило. Вся эта маслянистая боль, поглощающая его сердце, рождалась из гиперчувствительности, из постоянного осмысления, из сотни метаний. Он часто смотрел на своего старого знакомого — банкира Сергея. И несмотря на всю глубину души этого человека, тот не бросался в мысли о «нужности или ненужности жизни». У него были свои проблемы, и мучило его бесконечно много различных вещей, но он никогда не пускался в ту рефлексию, которая порождает убежденность в безвыходности. Он искренне любил своего друга и был рад каждой встрече, был не прочь встретиться после концерта, но каждый раз ему очень тяжело давались очередные терзания про «быть или не быть». Этот мужчина в пальто искренне завидовал людям, которые просто жили, просто чувствовали на том уровне, когда могли совладать с чувствами, просто крутились в своих проблемах и переживаниях, но оставались при том вполне здоровыми и способными к испытыванию счастья. Арсений много анализировал. Настолько много, что мозг начинал взрываться. Он хотел бы «выкрутить реле на максимум и вообще, — все подчистую стер бы». Он хотел бы перестать ощущать столько всего. Иногда приходилось закрыть уши и сидеть, слушая собственное дыхание и биение сердца, чтобы просто остановиться в этом потоке мыслей. Он уставал от самого себя, и то самое искусство, которое годами его вытягивало, начинало медленно задавливать. А служение ему — становилось каторгой. От боли — писались гениальные композиции, от ужасной пустоты — рвались уже написанные страницы, от радости — стучала педаль фортепиано. И каждый раз рояль становился той самой бойцовской грушей для битья. Арсений бы хотел перестать ощущать всё это, хотел бы просто приходить домой и смотреть телевизор, а не в очередной раз, закрываясь в своей спальне, перебирать старые фотографии, потому что «нахлынуло». Любая нота композиций Таривердиева вызывала поющую боль, любой советский фильм — несоизмеримую тоску, любой запах из детства — желание взвыть. И каждый раз, сталкиваясь со своим прошлым, музыканту приходилось браться за метроном и клавиши, лишь бы забыться, лишь бы не думать. Просто раствориться в музыке, закрыть глаза и представить, будто бы ничего этого не существует. Есть только настоящее, а чего нет — то ещё можно вернуть. Но прошлое не вернёшь, как и свою голову на другую не поменяешь. Арсений мечтал больше никогда не играть. Он последние годы совсем не понимал, почему его профессией так восхищаются. И пока все хотели научиться играть так же — он мечтал забыть нотную грамоту, забыть, как определять свои переживания. Лишь бы только больше никогда не страдать даже от знакомого дуновения ветра, от знакомого вида Адмиралтейства, от незнакомых бабушки и дедушки со своими внуками, болтающими во время прогулки. Просто по-человечески хотелось проклясть мозг за те воспоминания, за все эти махинации, которые он проделывал со своим хозяином. Арсений был готов откреститься от прошлого, зная, что тогда он потеряет всю почву для своей музыки. Почву, порождающую те самые разрушительные эмоции для написания композиций. Он был готов отказаться от музыки, лишь бы перестало быть так больно даже от одной мысли о том, что осталось «там, далеко». Но жизнь никак не собиралась вводить его в амнезию, а наоборот, подталкивала к ещё большим скачкам в этом круговороте страха и тоски. Он был уверен, что судьба с ним весело поиграла, каждый день напоминая, что пока тот не пройдет все круги ада и не примет прошлое, дальше он не пойдет. А Арсений не хотел дальше. Он хотел обратно. *** Композитор с утра до ночи работал, репетировал, и всё, на что у него хватало сил к концу дня – прийти домой, постоять под горячей водой и рухнуть в кровать, чтобы следующий день вновь повторил предыдущий. Этот ужасный день сурка сводил с ума и, может, потому перед сном приходилось долго читать книгу, лишь бы отсрочить то время между бодрствованием и дремотой, когда в голову начинают лезть мысли. Чувство ужасное, но ничем не объяснимое. Всегда кажется, что если лечь под утро, то завтрашний день и не наступит, что ему как бы дадут отсрочку. Время шло, но этот странный парень из сквера не выходил у него из головы. Точнее, слова, которые этот самый парень сказал. На визитке было написано его имя, и даже указан точный адрес, где находилась мастерская. Но сил дойти туда не было, да и рабочие часы как-то не позволяли: репетиции закачивались уже около полуночи, новые прогоны с оркестром начинались рано утром, и даже выходные были полностью забиты делами. Только к вечеру воскресенья на тёмном петербургском небе показались светлые тучи. Мужчина закончил править готовую композицию и, наконец разогнув спину, вылез из своей квартиры, которая стала для него скорее тюрьмой, чем крепостью. От этой навалившейся усталости деваться было некуда. Но и от давящих стен – тоже. Он для себя решил, что мозг в таком состоянии недосыпа и недоедания на пару с постоянными нагрузками вряд ли сейчас справится ещё с горой каких-то невыполненных планов, поэтому решение родилось как-то само собой: решить всё завтра. Это мифическое «завтра», конечно, обещало растянуться на неделю, но поделать было нечего. Сейчас стоило бы зайти в нормальный ресторан, взять еду на вынос, укутаться в своё зимнее пальто, завязать шарф потуже, сесть в такси и доехать до квартиры одного из своих коллег, чтобы за бутылочкой вина спокойно провести вечер. Но и здесь образовывалась неурядица: вместо нормальной еды из ресторана снова ожидался перекус на бегу, и Арсений уже был готов ругаться на самого себя за халатное отношение к своему собственному питанию. Вместо зимнего пальто на плечах висел какой-то утеплённый плащ, вместо такси – две худые ноги, еле передвигающиеся в направлении Невского проспекта, а вино было прекрасно заменено на два стаканчика кофе. Композитор не любил отказываться от акций, и плевать, что второй стаканчик ему передать было некому. Так, ёжась от холода и пытаясь сообразить, как в голову вообще могла прийти идея пойти гулять в снежную морось, мужчина вспомнил, что всё-таки есть один человек, которому можно было бы отдать этот стакан. Пусть и кофе в нём обещал давно остыть и покрыться корочкой льда. Он просматривал визитку раз за разом, молясь лишь на то, что указанный на картонке «Антон Андреевич» окажется на месте, что мастерская не закроется к девяти вечера, и что охранник не вытолкнет его обратно на улицу. В планах Арсения вообще не было приходить в это место, не было в планах идти вдоль Маяковской и выискивать улицу Рубинштейна, да он совсем не планировал и промокать насквозь. Это должна была быть прогулка, «чтобы проветрить мозг», а не «чтобы проветрить свои лёгкие». Катя несколько раз писала своему соседу за последние несколько дней, прося зайти к ним в гости, а тот только оправдывался работой. Ей пришлось этим вечером даже прийти в чужой флигель, чтобы узнать, насколько долго продлится такое заточение между концертным залом и квартирой, и в конце добавить своё коронное: «Когда вообще ты придёшь тискать Сёмочку!». Она и не подозревала, что виноватый взгляд «воскресного дяди» и его оправдания в связи с тем, что он только через пару недель сможет взять неделю выходных, окажутся лишь удобным подспорьем для совершения каких-то безбашенных поступков. Если бы Позовы узнали, что их давний друг, вот так, от какой-то внутренней безысходности, в ужасный полузимний питерский холод сейчас выискивал по дворам одну мастерскую лишь потому, что какой-то странный незнакомый парень предложил туда сходить, они бы точно решили, что кто-то двинулся окончательно. Он аккуратно постучался в деревянную резную дверь, искренне надеясь, что горящий свет от настольной лампы, отражающийся в окне – признак того, что ещё не все сотрудники разошлись по домам. Плащ промок практически насквозь, а на мокрую пушистую чёлку было грустно смотреть. Но внешний вид сейчас волновал меньше всего. Внутри магазина сияли высокие деревянные книжные шкафы, на лакированных бордовых полках красовались маленькие скульптуры, под стеклом виднелись разные фигурки, а рядом — какое-то бесконечное количество маленьких медалек, значков и орденов в красивой коробке с ярусами. Чуть поодаль стоял стенд с пластинками и журналами, а за ним – закрытый сервант, через витражные дверцы которого блестели старенькие предметы интерьера: хрустальные и фарфоровые сервизы, серебряные ложки и вилки, подносы 19-го века и маленькие подсвечники удивительной красоты. Арсений разглядывал оригинальные картины, которыми были увешаны все три метра стены, рассматривал этажерку с детскими советскими игрушками и куклами эпохи царской России, не мог оторвать взгляда от застеклённого стола со всякими конвертами, наклейками, плакатами и открытками – всё это ему казалось каким-то запредельным чудом. Сама мастерская находилась за одними из больших дверей, которые раздвигались в разные стороны при открытии. Метраж этого магазина оказывался намного больше, чем изначально представлялось: широкий зал с экспонатами для продажи, зона «отдыха», в которой располагались два кожаных кресла и блестящий журнальный столик, широченная антресоль, выступающая вторым «полуэтажом», на которую можно было подняться по лестнице и точёное чёрное рабочее место, за которым сидела милая девушка-администратор. В глаза бросался ноутбук, который в этих условиях роскошной старины был будто бы и не к месту. Широкие двери вели в мастерскую, где проводили реставрацию полученных вещей, а ещё одни, более изящные, — в кабинет главного коммерческого агента. Он настолько долго разглядывал каждую деталь в этом тёмном помещении, озарённом жёлтым светом, что в какой-то момент показалось, что время остановилось, и всё, что осталось – это скрип деревянного пола, по которому к зашедшему гостю уже направлялась очаровательная девушка в длинной зелёной юбке и белых перчатках. — Добрый день, что Вам подсказать? – она улыбнулась и указала мужчине на аккуратную вешалку, где уже висело пару курток. — Да я как-то… — композитор замешкался, не зная, что и говорить. Ведь сам плохо понимал, зачем пришёл, и легенду даже не успел придумать о том, что ему нужно в этой винтажной сокровищнице. — А, Вы просто посмотреть? – и в этой фразе не было ни капли осуждения, словно в этом месте «просто посмотреть» было чем-то совершенно нормальным. И не «словно», ведь на Рубинштейна действительно часто заглядывали, чтобы просто посмотреть старейшую улицу Петербурга, а потом с таким же восхищением пройтись мимо памятника Довлатова, чтобы зайти в знаменитую мастерскую. Может, потому в Питере это местечко прозвали «музеем прошлого». — Нет, не совсем, — он поставил стаканчик с холодным кофе на подоконник и достал визитку. — Мне нужно найти Антона, вроде как, — отчество почему-то проскользило мимо, или Арсений просто в очередной раз попытался определить возраст человека по внешнему виду и сделал для себя вывод, что тот парень, в общем-то, старше его быть не может, — мне сказали, что у Вас здесь много коллекционных вещей можно найти. Девушка аж замялась на секунду, прокручивая в мыслях этот вопрос. — Извините, минуточку, — она отошла обратно к столу и достала какой-то блокнотик, — да, у нас много разного, смотря, что вас интересует, какая эпоха, — послышался слегка уставший вздох. — Вас приглашали посмотреть, как у нас тут всё? – гость только кивнул. — Тогда понятно. Нам недавно привезли кляссер, в нём оригинальная коллекция допетровских монет, вас должно заинтересовать, — странички листались одна за другой, а девушка выискивала что-то по датам. — Наш нумизмат приезжает только раз в неделю, в среду, сейчас Вы его тут не найдёте, но я тоже могу вам рассказать про год, номинал и детали. Арсений не совсем понимал, о каких монетах говорила менеджер, потому только глупо хлопал глазами. Он не припомнил, чтобы тот парень в парке говорил о том, что занимался исключительно монетами, да и график свой он описывал несколько иначе. — Подождите, мне нужно не к нумизмату, — мужчина протянул девушке визитку, — вот, видите, — пришлось ткнуть пальцем на имя на карточке, — я про Антона Андреевича спрашиваю. Та слегка растерялась и задумчиво оглядела посетителя, а затем кивнула, словно поняв, в чём тут проблема, и уселась за компьютер, чтобы пролистать календарь. — А, тогда я Вас просто не так поняла, — она нашла выделенное число и дату запланированной встречи. — Если Вы из филуменистического центра, то, к сожалению, Вас уже не смогут принять, время позднее, — Арсений такие слова впервые слышал, и уже точно не находил себе места из-за этих неловких несостыковок. — У меня заявлено в списке, что у Вас несколько спичечных этикеток и коробков на оценку, так что Вы можете просто оставить их у меня, я передам в мастерскую. — Я откуда? – он улыбнулся, точно не до конца осознавая, что у него спрашивают. Девушка за столом теперь уже совсем потерянно выглядела, не зная, что и говорить. В календаре у неё стояла сегодняшняя дата, на которую была заявлена встреча с представителем «Международного союза филуменистов», занимающегося историей развития спичечно-этикеточного производства. Но там числилось 16:00, а на часах давно перевалило за восемь и, в общем-то, представителя уже никто не ждал. О других приближающихся событиях она ничего не могла сказать, что смущало невыносимо, заставляя сомневаться в том, не забыл ли главный менеджер о каких-то намеченных планах. — Тогда я ничего не понимаю, — она развела руками. — На завтра стоят ещё переговоры с коллекционером масштабных моделей автомобилей, но больше ничего, — Арсений старался не показывать своей растерянности. Теперь он сам сомневался в том, что вообще попал в нужное место. — Вы на какое число записаны? — Ни на какое, — композитор пожал плечами, от чего у девушки выгнулись брови, — я не знал, что у Вас помимо Антона Андреевича работает ещё один человек с таким же именем, вот и произошла неурядица. — Так, хорошо, это прояснили, — менеджер теперь нервно постукивала ручкой по столу. — Теперь давайте определим, как это Вы не записаны ни на какое число, но приехали на встречу? Он только тяжело выдохнул, уже точно ничего не понимая. — А у Вас, чтобы поговорить с человеком, нужно записаться, я так понимаю? – Арсений ухмыльнулся, но ему только кивнули с максимально серьёзным видом. Конечно, мужчине это всё казалось забавным, учитывая, что он не осознавал вообще ничего и не до конца отдавал себе отчёт в том, как здесь всё работает. В его случае – с ним мог связаться любой, кто захотел бы, несмотря на определённую известность в городе. — Да, правильно понимаете, — она взяла ручку, готовясь что-то записывать, — Вы по какому делу? – и снова открылся злосчастный блокнотик. — Ближайшее свободное окошко – вечер десятого, это через неделю, вас устроит? «Как к врачу записываться», — подумал композитор. — Ну, тут как к врачу нужно записываться, — это он и озвучил. Оба улыбнулись, но менеджер свои попытки добиться ответа не бросила. — Можно и так сказать, — послышался звонкий смех, а следом за ним – шуршание страниц. — По итогу, что скажете, оставляем десятое? – мужчина даже не успел сказать ей «нет», настолько быстро девушка что-то записывала в блокнотике. — Только скажите с каким Вы коллекционным товаром, чтобы мы понимали, сколько времени понадобится на оценку. — Нет у меня товара, — на него взглянули совсем отрешенные глаза, — я вообще ни по какому вопросу, меня не нужно записывать. Я приехал, знаете, — он думал, как правильно сформулировать, — посмотреть, как вы сказали изначально. — Молодой человек, Вы меня окончательно запутали. — Я не коллекционер, не антиквар, не занимаюсь монетами, марками и чем-то ещё, не привёз вам товар на оценку и у меня не назначена встреча с Антоном Андреевичем, — мужчина выпалил это на одном дыхании, — вот. Девушка только поправила причёску, встала из-за стола и направилась к одной большой двери. — То есть Вы хотите просто посмотреть? – она улыбнулась. — И увидеть Антона Андреевича, вероятно. Во всей этой эпопее с кучей интриг действительно родился какой-то неподдельный интерес к этой загадочной персоне, с которой назначены встречи на неделю вперед. И как-то это всё не сходилось с образом того парня из парка, рассуждающего о прошлом. — Хорошо, ладно, — девушка устало улыбнулась, — я Вам тут уже ничем не помогу, — она развела руками. — Имя скажите своё, пожалуйста, — менеджер медленным шагом подошла к двери, дёрнув за ручку. — Арсений. «Но вряд ли это имя внесёт хоть какой-то грамм трезвости в эту куролесицу», — прошептал композитор. Она постучала, и с той стороны кабинета послышался знакомый голос, который тихо уточнял, что случилось, ведь просили не беспокоить под конец рабочего дня. — К Вам приехал на встречу Арсений, — девушка сделала шаг в кабинет и сразу же повернулась к нему, прося сказать отчество. — Сергеевич. — Арсений Сергеевич, — дверь чуть прикрыли, и теперь музыкант начинал нервничать. — Кто? – тот парень говорил совсем иначе, более вымотанным тоном, с совершенно отсутствующим ехидством и сатирой, которые приходилось слышать ранее. — Я задала такой же вопрос. Не коллекционер, не из того международного центра. Она мельтешила по кабинету, оставляя несчастного мужчину с другой стороны чахнуть в своих сомнениях по поводу того, правильно ли вообще было сюда приезжать. — Назначено? – коммерческий агент потёр глаза, встал из-за своего стола, отвлекаясь от дел, и направился в зал, чтобы выяснить, кого там принесло. — В этом-то и проблема. Нет, не записывался. Антон Андреевич выглянул из своего кабинета, и в секунду его утомлённое работой лицо посветлело. — Значит, Арсений, — он ухмыльнулся. — Ну, добрый вечер. Тот только услужливо кивнул. — Вы бы хоть сообщили, что к Вам приедут не по работе, а то я уже волноваться начала, что забыла внести какое-то собрание в список, — девушка выдохнула, забрала блокнотик и вернулась к начальнику. — Оксан, спасибо, я заработался, забыл, — видимо, этому человеку просто очень не хотелось ещё больше вгонять в краску своего менеджера. — Закрой кассу, пожалуйста, я на сегодня уже совсем всё. Она только кивнула и закрыла за собой дверку, оставляя мужчин наедине. Арсений отошёл к подоконнику, взял этот стакан с отвратительно холодным кофе и скрестил руки. На него смотрели, внимательно изучая. Как выяснилось, главный коммерческий агент всего центрального района, один из самых уважаемых антикваров Питера, теперь молча чего-то ждал, продолжая улыбаться. И было непонятно, то ли он намеренно не упомянул про свой статус, забыв напомнить, что так-то он не просто работает в мастерской, а является её владельцем, то ли просто проигнорировал этот факт в том незамысловатом диалоге в парке. Он стоял, облокотившись о стену, и тяжело дышал, массируя виски. Ему пришлось снять очки, чтобы глаза не так сильно болели, расстегнуть одну пуговицу пиджака и потереть переносицу, которая уже не выдерживала этот ежедневный груз оправы. Композитор не мог найти, что и сказать, всё ему в этой ситуации казалось максимально глупым: и странная история, где пришлось тысячу раз оправдываться, объясняясь, зачем он вообще приехал, и резко открытый факт о том, кем вообще является этот парень, и безумно неловкая сцена с этой бедной девушкой Оксаной. — Я и не сомневался, что у Вас какое-то вот такое имя, — он улыбнулся, подходя к гостю ближе и забирая своё пальто с вешалки. — Какое такое? — Такое же старинное, как всё в моей мастерской. Они посмеялись, и даже не обговаривая план дальнейших действий, молча вышли из магазина на Рубинштейна. Про историю искусств Арсению так никто не рассказал. *** Шли они медленно. Антон Андреевич ради приличия всё-таки выпил этот ужасно холодный кофе и минуту на третью их прогулки запретил композитору обращаться к нему по имени-отчеству. Говорили тихо, обсуждали работу в мастерской и каждый раз широко улыбались, когда прокручивали вечернюю ситуацию. — И как думаете, я прямо похож на человека, который что-то собирает? – продолжал Арсений, доставая из кармана своего плаща пачку сигарет. — Я думаю, что вполне. Антиквар только усмехнулся и вежливо перенял предложенную сигарету. — Тогда, по Вашему мнению, что бы за коллекция у меня могла бы быть? – он затягивался, слегка ускоряя свой шаг, надеясь дойти до Владимирской и присесть на скамейку напротив памятника Достоевскому. Тот задумался, выпуская дымок и чуть ёжась в своём пальто от холода. — Открытки, — уголки губ поползли наверх. — Да, скорее всего открытки и, может быть, пленочные фотографии. — Это ещё почему? – брови взлетели в полном удивлении. — Потому что они лучше всего отражают моменты, — молодой человек пожал плечами, — а Вы похожи на того, кто очень пытается эти моменты сохранить: открытки отлично отражают воспоминания, полученные в том или ином месте, а фотографии, на мой взгляд, просто передают что-то важное, увиденное человеческим глазом. Мужчина заинтересованно оглядел знакомого и непонимающе кивнул. — Это какое-то болезненное увлечение – собирать воспоминания. — Так я о чём и говорю, — он подмигнул композитору. — Таких людей в мастерской мы встречаем, ну, раз в неделю точно. Они приносят старые альбомы, и на части снимков действительно отражены важные исторические события, обычно времён СССР. Большая часть этих альбомов после оценки получают совсем низкую цену, но их владельцы, обычно уже довольно пожилые люди, просто хотят отдать нам часть своей жизни, чтобы следующие поколения перенимали их воспоминания. Деньги оказываются не так важны. Как говорят эти люди, «так их душа будет дольше жить», — парень тяжело вздохнул. — Они обычно делятся с нами целыми рассказами о том, как эти фотографии делались, и я каждый раз замечаю бесконечное количество тоски в их глазах. Эти бабушки и дедушки понимают, что их время рано или поздно закончится, а родственникам эти снимки окажутся не нужны. Вот они и приходят к нам. Арсений потёр переносицу, будто бы в очередной раз представляя себя именно таким дедушкой, который под старость остался в одиночестве. И даже свои альбомы передать ему некому. — И что они говорят? – он поднял свой поникший взгляд, ища ответов в чужих болотистых глазах. — Ностальгируют, — лёгкий дымок быстро смешивался с потоком ветра. — Я часто говорю с ними об их ушедшей молодости. Обычно внутренний итог уже подведен, и всё, что им остаётся – делиться воспоминаниями. — Я, как Вы считаете, тоже буду таким? Антон отвернулся, разглядывая блестящие круглые афишные тумбы. — Нет, Арсений, — тот на секунду выдохнул, чувствуя какую-то надежду в этом простом «нет». — Вы уже такой. — И что же это значит? – он усмехнулся. — Вы вроде антиквар, а не психоаналитик. Молодой человек засмеялся, демонстративно поправляя узкие очки. — Эти люди обычно рассказывают, что в молодости пытались собрать как можно больше воспоминаний, и теперь вся их жизнь отражена в альбомах, — собеседник его внимательно слушал. — Только жизнь они будто бы откладывали «на завтра», и под старость это стало проблемой, — послышался тяжёлый вздох. — Понимаете, я очень проникаюсь этими историями, потому что сначала они мечтали вернуться в детство, потом мечтали запечатлеть юность на фотографиях, потом сохраняли открытки во времена молодости, лишь бы эти ощущения можно было бы пережить заново – и так до конца жизни. Я не говорю, что нужно выбросить фотоаппарат и забыть о нём навсегда, просто я за годы работы в мастерской понял, что внезапно в почтенном возрасте может оказаться, что жизнь прожита только на снимках, и в страхе «упустить моменты» многие просто забыли их прожить. Композитор молчал, ему странно было слышать эти слова. Он, может, был даже не готов к такой правде. — Извините, наверное, эти слова были лишними, — парень отвёл тяжелый взгляд и засмотрелся на афишу, чувствуя, как его приятель ускоряет шаг. Тот молился, что на круглой высокой тумбе никто не разглядит знакомое лицо, а потом не задаст миллион вопросов. Всё быстрее они направлялись к Владимирской. — Нет-нет, Вы, в общем-то, правы, — он продолжал ёжиться от холода в своём щупленьком плаще, — но… — ему не дали закончить. — Но что-то Вам не даёт покоя в моих мыслях, — тот только улыбнулся, аккуратно приостанавливая Арсения за плечо. Мужчина практически летел по проспекту, не обращая внимания на людей вокруг. То ли он так торопился поскорее выйти на более тихую улочку, то ли просто в потоке мыслей сам начинал спешить. — Вы прозорливы. Музыкант усмехнулся, теперь пытаясь переключить внимание Антона с пропадающей позади афиши. — Такой грешок имеется, да, — молодой человек только засмеялся, сворачивая голову, чтобы удостовериться, не ошибся ли он в своих догадках. Уж больно сильно портрет какого-то пианиста, сидящего за фортепиано, напоминал мужчину напротив, который нервно перебирал пальцы, не желая останавливаться ни на секунду. И попытки антиквара хоть как-то сбавить темп ходьбы нисколько не срабатывали. На плакате всё также сияли голубые глаза, а «легендарный петербургский оркестр консерватории» маячил позади этих океанов. Менее банального сравнения парень для себя так и не нашёл. Он прекрасно видел, что об этом никто здесь говорить не хотел. Ко всему, уж слишком жёсткий взгляд прожигал его шею, когда совершались попытки хотя бы на секунду заострить внимание на месте проведения концерта. — Знаете, Антон, мне почему-то плохо верится, что только из-за того, что вы много работаете с людьми, у вас появился такой навык – чувствования чужих потаённых проблем, — Арсений всё-таки заставил того повернуться. — Я Вам рассказывал, что я и сам напрямую связан с прошлым, и даже выбор профессии этим обусловлен. Его изучали. Нет, музыкант не пытался заглянуть в чужую душу, он скорее пытался понять, откуда в этом молодом человеке было собрано столько знаний о мире. Это чувствовалось не благодаря нескольким заумным фразам, а очень тяжёлой печали в болотистых глазах. Создавалось впечатление, что человек не просто стал коллекционером, потому что всегда интересовался чем-то архаичным, и не просто стал разбираться в людях, потому что работал в мастерской, где приходилось часто общаться с гостями. Что-то в нём хранилось большее, намного большее, что цепляло, вселяя интерес. Арсений плохо помнил, когда позволял себе вот так просто прогуливаться с незнакомцем, следуя прямо к любимой улице писателей. Он также плохо помнил то, когда ему было так спокойно. Его уже не раз уличили в чём-то слишком личном, будто бы слишком внезапно раскрывая все карты: вот ты на собирателя открыток похож, вот ты пытаешься запечатлеть моменты, а не прожить их, а вот ты и уже на старика похож, поставив крест на своём будущем. Этот парень читал его, как настольную книгу, и именно это удивительное стечение обстоятельств наводило на мысль, что человек, не переживший ничего подобного, вряд ли бы смог так быстро обнаружить схожую линию судьбы в другом. — Я это помню, — он, слегка тушуясь, обернулся к своему собеседнику, — но у меня всё же есть вопрос. — Задавайте, — тот только снял очки, протёр их рукавом и теперь глядел на мир через замыленные стёкла. Композитор не знал, имел ли хоть какое-нибудь право об этом спрашивать, но ещё он не знал, когда в следующий раз ему представилась бы такая возможность. И представилась ли бы вообще. — Есть ощущение, что такая эмпатия, о которой Вы говорите, и такое сочувствие чужим людям, которые просто приносят вам свои альбомы и что-то рассказывают, ведь тоже не возникают на пустом месте, — мужчина говорил не совсем связно, пытаясь подобрать слова. — И я это не о том, что я как-то не одобряю такое вовлечение в работу, — Антон выгнул бровь, пытаясь понять, к чему ведёт Арсений. — Просто любой другой человек мог бы и дальше спокойно заниматься этим процессом: получать снимки, проводить оценку, складывать их в архив, или как это у вас происходит, и дальше продолжать заниматься своим делом, — он пожал плечами, — а для вас это больше, чем «просто фотографии» и больше, чем просто работа. — Я думаю, что это и так было очевидно, — антиквар улыбнулся, поправляя очки. — Да, вполне очевидно, — композитор всё ещё подбирал слова, — но я немного о другом. То, как Вы быстро предположили, что бы я мог коллекционировать, а потом так же быстро пересказали мне ситуации с этими старичками, — он лишь задумчиво взглянул на тёмное небо, — это же тоже не берётся из ниоткуда. — Так, это тоже вполне понятно, — молодой человек удивлённо повёл бровью. — А вопрос-то в чём? Арсений чуть замедлил шаг, давая себе отдышаться. — Наверное, нетактично будет спрашивать о каких-то подробностях, но что-то Вы да скрываете, — послышался тихий усталый вздох. — Редко бывает такое, что с бухты-барахты получается так попасть в цель, если самому не приходилось переживать ничего похожего. Знаете, как я часто говорю, остаются какие-то отпечатки на лице за годы приобретения жизненного опыта, и потом, по схожим отпечаткам можно отыскать человека, который прошёл нечто подобное. На него опустили какой-то удручающе смиренный взгляд, будто бы и не собираясь как-то оправдываться. — И Вы, как я понимаю, хотели спросить, что схожего я увидел, что предположил это самое «неумение жить в моментах»? Ему только неопределённо кивнули, а Антон не нашёл ничего лучше, чем ласково рассмеяться. — Скорее, почему вы решили, что и я такой же? – он устало взглянул на собеседника. Тот не стал выдерживать долгие паузы. — Вы в парке сказали, что вам в своей любви к прошлому хорошо, — мужчина напротив удивился тому, что его фразу вообще запомнили, — а человек никогда не отпустит то, что любит. То же самое с «не могу – не хочу». Мне всегда казалось, что человек вообще многое может, вопрос только в том, что он не хочет этого делать, — парень встретился взглядом с композитором, — не хочет отпускать, например. Я бесконечно люблю прошлое, и оно, как воронка, уже затянуло меня, заставив полностью погрузиться в него, забыв о настоящем. И, наверное, ужасно, что мне хорошо в этой воронке. — А как связано это с тем примером с фотографиями? – Арсений вопросительно потёр подбородок, задумываясь о чём-то своём. — Напрямую, — Антон ехидно улыбнулся, продолжая оглядывать собеседника. — Жизнь не идёт дальше, она стоит на месте. По сути, вместо того, чтобы наслаждаться тем, что имеешь, вместо этих вот моментов, которые происходят сейчас, приходится копаться в том, что уже прошло, — его внимательно слушали. — И, получается, что год за годом проходят, а ощущения чего-то «нового» нет, всё старое, и копаешь как раз таки в это старое. Пусть это звучит и пафосно, но даже фотографии, которые я делаю последнее время, я делаю для того, чтобы «отметить», что это событие произошло, чтобы его не упустить из вида. А проживать его, видимо, незачем, — и этот сатирический вздох моментально растворился в шумной улице. — Синдром отложенной жизни? – и послышался печальный смех. — Вот Вы смеётесь, а ведь так оно и есть, — оба только улыбнулись друг другу. — Надеюсь, не задену, но таких людей видно за километр, а если ты и сам такой, то метров за сто, — теперь они шли нога в ногу. Повисла минутная пауза. У Владимирской шумели машины, а бабушки всё также продавали овощи, сидя в рядок. Произвольный рынок, устроенный прямо на тротуаре, никто уже и не собирался прикрывать. — И Вам не сложно об этом говорить вот так, просто с незнакомцем? – мужчина проговорил эту фразу совсем тихо, надеясь, что его не услышат. — Мне скрывать нечего, — он поправил своё расстегнувшееся пальто, — да и не такие уж мы незнакомцы, — и снова взгляды встретились. — Я Ваше имя узнал только благодаря тому, что оно было написано на визитке, а Вы – моё, потому что та девушка Оксана его у меня выяснила, — Арсений рассмеялся, улыбаясь своему собеседнику. — А о том, что у Вас своя мастерская, а вы не просто там работаете, я вообще узнал только сегодня, — Антон лишь закатил глаза. — Так что мы определённо друг о друге практически ничего не знаем, чтобы считаться «знакомцами». Пройдя мимо Кузнечного рынка, оба приостановились, думая, в каком направлении дальше пойти. Они и не обсуждали план на сегодняшний вечер, не обсуждали, в какую сторону кому нужно идти. Оба собирались зайти в Графский переулок, пытаясь поймать тишину, но эта внезапная остановка резко поменяла все планы. Несмотря на спешащих людей, гул машин и какое-то бесконечное движение из стороны в сторону, между этими двумя «знакомцами» сохранялось умиротворенное спокойствие. Не чувствовалось лишнего напряжения, и даже этот незамысловатый диалог оказывался в тему. — Почему же? – антиквар демонстративно раскинул руки. — Мне достаточно было узнать, что музыканты категорически скрытные личности, чтобы считать, что мы познакомились. Вы сегодня узнали тонкости моей работы, я хотя бы выяснил, какое у Вас поле деятельности. Голубые глаза резко помрачнели, словно не ожидая, что этот парень успел заметить ту афишу. — И зря, — он лишь горько усмехнулся. У Антона в эту секунду эмоция на лице сменилась несколько раз, да ещё и в завидной последовательности: от удивления до какого-то личного разочарования, медленно сменяющегося на ощущение, что взболтнул лишнего, и совсем не в тему. — Не любите о работе? – он словно упустил слово «говорить», понимая, что разговаривать с ним сейчас вообще могут перехотеть. Тот только на минуту задумался, потирая переносицу. — Это не то, чем хочется хвастаться новым знакомым, если честно, — мужчина снова пожал плечами и, наконец, пошёл медленным шагом прочь от Владимирской. — Арсений, афиша с Вашим лицом висит в центре города, — коллекционер неловко улыбнулся, — и думаю, что она не одна такая, — на него устремили печальный взгляд. — Если бы я жил в центре, и постоянно бы видел свою фамилию на стендах, я бы считал себя самым счастливым человеком в мире. — Забавно, что Вы так думаете. И снова в его грустной улыбке показались какие-то свои личные, невысказанные терзания. — А почему Вы – нет? – этот детский наивный вопрос прозвучал настолько просто и отчего-то правильно, что музыканту не представлялось возможным сейчас что-то придумывать и лишний раз привирать. — Потому что в этом всём давно нет искусства, к сожалению, — он прикрыл глаза. — Я знаю, что звучит это ужасно пафосно и даже заносчиво, но я сейчас пишу музыку по заказу, играю по заказу, даю концерты по заказу, и по сути та главная функция, о которой все твердят, когда речь заходит о важности служения искусству, сейчас не имеет никакого значения. Вот и смысла об этом говорить лишний раз нет, — тяжелое дыхание прервала сирена проезжающей мимо «скорой помощи». — Да и моя профессия как профессия почти никогда не воспринимается. Антон внимательно смотрел на собеседника и всё никак не мог оторвать от него взгляд. Он чувствовал чужую измученность, но не мог объяснить, в связи с чем это ощущение у него появлялось. Причём речь шла совсем не о жалости и сострадании, а о каком-то человеческом понимании этой усталости от «выполнения задач» вместо «проживания минут в творчестве». — Это что, Вы музыку, получается, пишете? – создавалось ощущение, что этот человек проигнорировал всё остальное, что было только что сказано. — У композиторов такая задача, — мужчина улыбнулся, глядя в чужие удивлённые глаза. — Но иногда играю и чужое, если это не мой концерт с оркестром, — на него определённо смотрели с восхищением, — аккомпанирую где-то раз в месяц знакомой певице. — И хорошо играете? — А Вы хотели бы послушать? Зачем он задал этот вопрос – оставалось в неизвестности. Точнее, Арсений просто не мог понять, с какой целью он его задал. Чтобы что? Но вспыхнувший от интереса антиквар давал прямой ответ на этот вопрос – вот ради этого огонька в глазах. Давно никто так не интересовался его работой, давно никто не заставлял композитора захотеть рассказать чуть больше о происходящем в его музыкальной сфере. Этот странный коллекционер казался ему слишком искренним и слишком настоящим, и это «слишком» оказывалось почему-то «определённо кстати». Тем самым пазлом, которого так не хватало для составления единой картинки настоящего. — Хотите сказать, что есть такая возможность? – да, внутри этого человека разгонялся не просто интерес, а целое вожделение, желание увидеть, услышать, узнать. Он, словно маленький ребёнок, теперь также вопрошающе смотрел на музыканта, надеясь, что тот ответит простым «можно». А он и ответил. — Есть, если вы свободны в субботу, которая через две недели будет, — Арсений достал телефон, чтобы в календаре найти точную дату. — Мы как всегда в «Октябрьском», в семь, но по проходке Вам нужно будет прийти где-то за полчаса, чтобы по спискам сверили, и посадили на отведённые места для приглашённых. Обычно это партер, ряд второй-третий, но там как посадят. Антон на него смотрел так, будто бы его давнюю мечту только что исполнили, а композитор, на самом деле, просто организовывал сущую формальность. Все его близкие друзья давно привыкли, что как только выходит анонс ближайших концертов, то на следующий же день им прилетит письмо, в котором их в уважительной форме попросят посетить мероприятие, заявленное на конкретную дату. То же самое происходило, когда кто-то из знакомых театралов вкидывал билеты «для своих», и мужчина быстро сообщал своим знакомым, хочет ли кто сходить на премьерный спектакль. Билетов было туда, естественно, не достать, потому музыканта благодарили то цветами, то коньяком, то ещё списком презентов. Он только неловко улыбался и говорил, что «ему не трудно, проходок много». На деле проходки обычно выделялись только для члена «общества людей искусства» и его семьи. Но семьи не было, а билеты были, и это во многом меняло ход дела. — Я просто так никогда никуда не ходил, это как, половина суммы, четверть, или каким образом всё устроено? – парень мельтешил, чуть не запинаясь о свои же собственные ноги, и совсем не понимая, как себя вести в такой ситуации, когда тебе просто так предлагают посетить оркестровый концерт композитора, чьё имя и фамилия в Питере остаются на слуху уже не первый год. Но про последний пункт Антон пока ещё ничего не знал. — Безвозмездно, то есть даром, вот так устроено. — Вы сейчас процитировали Сову из «Винни-Пуха»‎? – молодой человек усмехнулся, чувствуя какую-то совершенно детскую радость. — А Вы эту отсылку поняли, — и оба синхронно рассмеялись. — Получается, квиты? — Получается так. До метро шли, бурно обсуждая концертные программы, последние новинки среди экспонатов в мастерской, говорили про Петербург и архитектуру, и как-то не заметили, как медленно дошли до автобусной остановки, с которой отходил автобус прямо к дому коллекционера, а на другой стороне – маршрутка, идущая до Садовой. — Ну, — Арсений протянул руку антиквару, собираясь прощаться, — до встречи? Тот пытался ещё что-то сказать, но будто бы сомневался в том, будет ли хоть какая-то фраза здесь в тему. — Уже, значит, до концерта? – и странная надежда виднелась в этих болотистых глазах. Они, по ощущениям, слишком долго жали друг другу руку. — Да, наверное, у меня план по изведению соседей своей музыкой ещё не выполнен, — композитор находил в себе силы уходить в иронию, и вот этого от себя он совсем не ожидал в общении с новым человеком. Уголки губ на чужом розоватом лице потянулись наверх, заставляя морщинки на лице проявиться чуть сильнее, чем прежде. — Если будет время, заезжайте в мастерскую. — Заеду. На том и распрощались.