Champs-Elysees

      — Ричи стал странным. — растерянный голос мамы вывел меня из сонного состояния от слова «совсем». Я напрягся, не подавая виду, и вопросительно посмотрел на маму.       — Помнишь, когда машинка сломалась, и он весь день был жутко странным, — начала она, — вот тогда он изменился. Той ночью, сразу после того, как мы вернулись, он чуть было не вытрахал из меня все живое и неживое!       Я промолчал. Раньше я бы посмеялся, ведь для нас обсуждать подобное — обычное дело, но сейчас мне было не до смеха. Я думал, на этом она остановится, но это было только начало.       — И главное — никаких прелюдий или романтики, как он обычно любил. Просто грубый секс, да такой, словно он меня ненавидит. — Мама готовила оладьи, стоя в своей излюбленной майке. В ее голосе проскакивали нотки насмешки, а я не понимал, почему. — А в начале, представляешь, у него чуть было не встал. Я подумала, импотенция… Не может быть! А он сел, как-то подозрительно нахмурившись. Ну сел и сидит, не отзывается на мои оклики и думает о чем-то. А потом у него все резко встало, член как дубинка буквально, и все это моментально! И после он будто силой взял меня. Я, конечно, была не против, но чувствовала, что спать с ним, да и вообще с кем-либо, я не скоро смогу.       Я слегка смутился, раздраженный тем, что должен был выслушивать подробности их секса. Но ведь это мне и на руку? Я наконец смог хоть немного приблизиться к тому, что Ричи запер в себе на ключ, который выбросил в море моих разочарований.       Неужели он так ведет себя из-за меня? Нет, не может такого быть. Мир не крутится вокруг тебя, Эдди, угомонись.       — Еще я заметила, что он за весь наш тот секс ни разу не посмотрел на меня. Либо закрывал глаза, либо в сторону — но не на меня, хотя раньше он делал это постоянно. В смысле, смотрел на меня, шептал нежности. А с утра я нашла на полу использованный нами презерватив. Он столько времени ебал меня вчера, и знаешь, что? Он так и не кончил!       Она замолчала, ожидая моего ответа. Что я должен был сказать?       — Не знаю… — я опустил голову, глядя на глянцевую поверхность стойки. — Может, на работе что стряслось?       Недоговаривать маме было неприятно, но я уже так свыкся с этим чувством, что это стало частью меня. Но какая-то другая часть еще прежнего меня рвалась рассказать маме обо всем, что стряслось, попросить прощения и совета, но я умело отгонял эти мысли.       — Не может же у него кто-нибудь появится. Да и зачем тогда водить меня за нос? — она выложила на тарелку приготовленный завтрак и поставила грязную сковороду в раковину. Нет. Бросила. — Я даже не уверена, нравится ли он мне как раньше.       — Что?       — Он начинал меня раздражать своей обходительностью, а потом вообще стал каким-то отчужденным. Не знаю. Он нравится, но не так, понимаешь?       — Что собираешься делать?       — Не знаю. Наверное, ничего. Оставлю все как есть. — Она пододвинула ко мне тарелку. — Ешь, Эдди. В школе все равно за еду не возьмешься.       Я не хотел спорить и покорно зажевал мамину оладью. Бывает такое чувство, будто на плечах какой-то очень тяжелый груз, который, кажется, еще чуть-чуть, и окончательно раздавит тебя. Ты пытаешься сопротивляться, не можешь и не хочешь мириться с тем, что этот груз тянет тебя на дно. Но это неминуемо. Рано или поздно ты умрешь, утонешь, а все потому, что ты попытался поцеловать взрослого парня, верно, Эдди?       Я не представлял, как буду сидеть на занятиях. В голове не было места для знаний, все было занято Ричи, размышлениями о том, что же будет между нами, и стыдом. Паршиво было и то, что я не сделал ни единого домашнего задания и сегодня наверняка получу много плохих отметок. М-да. Я сел за парту, доставая учебники из портфеля.       Однако день прошел весьма удачно. Конечно, пару плохих оценок я успел получить, но это не было так критично. Мне повезло. Я даже сумел отвлечься от тревожных мыслей и разрисовал целый лист тетради по английскому людьми X.       Но ничего не могло идти так гладко, как хотелось, и в этом я убедился тогда, когда увидел машину Ричи у ворот школы.       — Привет. — Я молча сел в автомобиль, сразу пристегивая ремень. — Что-то стряслось?       Глупый вопрос.       — Здравствуй, Эдс, — Ричи завел машину, потянувшись к бардачку. — Что любишь слушать?       — Эм, — я задумался, — я не особо слушаю музыку.       — Мне показалось, я видел у тебя на двери плакат Queen? — Ричи поворошил бардачок в поисках нужной кассеты, достал ее и вставил в автомагнитолу.       Я вслушался в песню, заигравшую на весь автомобиль, и удивился, что узнал ее.       — The Hero?       — Альбом?       — Flash Gordon.       — А сказал, что не любишь слушать. Это малоизвестный альбом.       — Я этого не говорил. Просто сказал, что редко.       Ричи улыбнулся. Я улыбнулся в ответ. Мне показалось, что у меня в животе запорхали бабочки. Так это называется?       — Мы поедем? — спросил у Ричи я, не замечая, что он собирается нажимать на педаль газа.       — Слушай, Эдс. — он постучал пальцами по рулю, — насчет того случая.       Волна встревоженности прошлась по моему телу. Я напряженно посмотрел на Ричи, ожидая, что он будет смотреть также. Но Ричи продолжал улыбаться. Его выдавало лишь нервное постукивание пальцев по рулю. Я знал, этот разговор дается ему также нелегко, как и мне, но не понимал, почему. В глубине души я надеялся, что в тот день Ричи действительно хотел меня поцеловать и что я не облажался…       — Я не сужу тебя за то, что тебе нравятся парни, Эдс.       — Я не гей.       — Тогда зачем ты…       — Хватит, Ричи.       — Эдс… Я в отношениях с твоей мамой, ты же это понимаешь?       — Ты смотрел на мои губы.       — Это ничего не значит.       — Ты прижался ко мне! Что мне оставалось думать?       — Послушай, Эдди… — Он поджал губы. Его голос стал тише.       Мне захотелось выйти из машины. Почему я всегда хочу убежать от проблем?       — Я тебе нравлюсь? — задал вопрос я, глядя Ричи прямо в глаза. Мне нужно было знать наверняка. Не знаю, для чего. Наверное, чтобы больше не мучиться от ложных надежд?       — Мне двадцать пять, Эдди, и я люб… — он запнулся, — встречаюсь с твоей мамой.       Я решил проигнорировать тот факт, что, кажется, Ричи сомневается в своих чувствах к моей маме. Что там между ними — их дело, пускай разбираются сами. Сейчас мне нужно было знать, что Ричи чувствует по отношению ко мне, потому что точного ответа от него так и не последовало.       — Ты не ответил.       — Я не могу, понимаешь? — Ричи ударился лбом о руль. — Черт!       — Ричи?       — Нет, Эдди, ты мне не нравишься. Я не люблю парней. — Ричи почти вскрикнул, но к концу своего монолога сбавил тон и заговорил спокойно. — И детей.       Мне казалось, что меня проткнули ножом, и причем несколько раз — я слегка пошатнулся, стараясь не разрыдаться прямо перед Ричи. Держись, Эдди, только не плачь! Конечно, этого и следовало ожидать, и я сам прекрасно знал, что, даже если Ричи и чувствовал ко мне что-нибудь, он бы все равно не смог быть со мной. Я несовершеннолетний… Но разве это такая уж сильная помеха? Но он четко дал понять, что я ему не нравлюсь. Ресницы задрожали, я почувствовал, как по моей щеке скатилась горькая слеза. Я отвернулся к окну.       — Я не ребенок.       — Конечно, Эдс. — Он вставил другую кассету.       Я почувствовал, как тряхнуло машину и как закружились колеса — мы двинулись, наконец отъезжая от школы. Слеза упала на мои синие джинсы, оставляя кривой мокрый след. К Ричи я больше не оборачивался.       Мы ехали недолго, я жил недалеко от здания школы. Как только я оказался в квартире, то сразу побежал в комнату, запираясь внутри. Ричи ничего мне не сказал, но я слышал, как он коротко вздохнул и, переобувшись, направился на кухню. Он поставил чайник на плиту, а я зарылся лицом в подушку, уже не сдерживая своих эмоций.       Так сильно плакать мне не удосуживалось никогда. Я рыдал, горько и надрывисто, всхлипывая, но так, чтобы этого не услышал Ричи. Мне не хотелось, чтобы он считал меня слабым. В груди все ныло. Я не знал, что мне делать дальше. Я снова вспомнил его слова: «Ты мне не нравишься». Не нравишься, не нравишься, не нравишься. Они эхом раздавались по моему сознанию, раз за разом ударяя мне в голову. Я все никак не мог перестать плакать. Боль — завядший цветок, о котором всегда заботились, но он все равно завял, осыпаясь лепестками разочарования, а внутри меня, казалось, завяло целое поле.       Чайник закипел.       — Эдс? — Ричи постучался. Я ничего не ответил. — Выходи, выпьем чаю.       — Я не хочу.       — Уверен?       — Ладно, секунду.       После этого неприятного разговора, у меня не было ни малейшего желания попадаться ему на глаза. А в таком виде, — я поднялся с постели, посмотрел на свое отражение, — тем более. Мои красные глаза напоминали глаза вечно обкуренного Генри Бауэрса, и я подумал, что он, быть может, много плачет, а не курит, но сразу отмел эти мысли. Взъерошенные волосы некрасиво падали на маленький лоб, я попытался поправить их, но они никак не хотели слушаться. Вещи все помялись и выглядели на мне скудно, и, чтобы хоть немного исправить ситуацию, мне пришлось натянуть на себя кофту. Я вышел из комнаты. Ричи сидел за стойкой, спокойно размешивая маленькой чайной ложкой сахар в своей чашке, и меня очень сильно задело его напыщенное спокойствие. Как только он услышал меня, обернулся.       — Ты в норме?       — Не думаю. — Я бросил на него недовольный взгляд, усаживаясь через стул от него.       — Как школа?       — Серьезно?       — А что не так?       — Все не так! — вспылил я. — Зачем ты здесь?       — Я не могу гостить у своей девушки?       — Да ладно. Что-то я её здесь не наблюдаю.       — Слушай, Эдс, я просто пытаюсь все уладить…       Ричи впервые выглядел неуверенно, и меня это жутко бесило. Я злился, что он вот так просто взял и позвал меня пить чаю после того, как отказал мне. Меня не устраивало, что мне были неподвластны его чувства, я хотел, до безумия хотел, чтобы он взял свои слова назад и извинился, сказал, что на самом деле любит меня так же, как я его. Чтобы он перестал быть таким придурком! Но Ричи, конечно, не проронил ни слова, напоминающего мои желания.       — Хочешь все уладить — проваливай. — Я демонстративно отодвинул чашку, что с плеском разлилась по поверхности стойки.       — Успокойся! — Ричи повысил тон.       Я лишь скривился и спрыгнул с табуретки. — Смотри, не подавись.       — Мир не крутится вокруг тебя, Эдди. Перестань вести себя как глупый избалованный мальчишка! — Ричи поднялся следом и схватил меня за запястье, не позволяя мне уйти.       — Серьезно? — я попытался отдернуть руку, но Ричи держал крепко. — Отпусти! Или ты решил попробовать снова? Ну, давай!       — Хватит, Эдди!       — Давай, прижмись ко мне ближе, посмотри мне на губы, дыши так, словно готов меня трахнуть, давай!       Ричи застыл. Я почувствовал, как его рука расслабилась и отпустила мое запястье, почувствовал его разъяренный взгляд, а следом и то, как он с размаху и со всей силы ударил меня по лицу. Теперь пожар был не только в груди, но и на покрасневшей от удара коже. Я пошатнулся, не до конца понимая, что сейчас произошло. Голова закружилась, ноги подкосились, я, словно тряпичная кукла, обмяк, почти упал, но Ричи придержал меня, прижимая к себе. Гул в ушах напоминал недавно вскипевший чайник, а еще неприятный звук свистка на уроке физкультуры, но благо бегать бы мне пришлось лишь от боли в висках, с нарастающей силой нагоняющей меня в небытие. Я пытался сконцентрировать зрение на Ричи, что размытой картинкой навис надо мной, удваиваясь в моих глазах. Мне показалось, двое Ричи даже лучше, чем один. Я улыбнулся, потянувшись к прядке его кудрявых угольных волос.       Ричи что-то говорил, но я не ничего понимал, а мне и не нужно было, я готов был слушать его голос вечно, даже не разбирая слов. Но он стал говорить громче, перебивая нависший надо мной свист. «Извини» — это говорит Ричи? Но почему он извиняется? Я ведь люблю его, и ему не нужно передо мной извиняться ни за что и никогда. Я словно впал в транс, я вдруг услышал шум моря, несмотря на то, что никогда там не был. И я вдруг подумал, что даже звуки воды на побережье, гулкий бриз не сравнился бы с голосом Ричи, таким прекрасным голосом моего любимого Ричи. Я прищурил глаза, пытаясь вернуться в реальность. Наконец картинка приобрела заветную четкость, и я, отвыкая от шума прибоя, протянутой рукой уцепился за его волосы. Мягкие, шелковистые прядки защекотали подушечки пальцев, я прикрыл глаза, не понимая, почему у меня так сильно болит голова. Я заснул, не в силах больше поднять таких тяжелых, грузных век.       Я очнулся от того, как что-то холодное бороздило по моему лицу. Недовольно простонав, я отодвинул чужую руку от своей щеки. Открыв глаза, я увидел Ричи, держащего в руках мокрую тряпку. От его присутствия бросило в жар.       — Ты очнулся… Господи, прости меня, Эдди, я не знаю, что на меня нашло!       Сначала я не понял, о чем он мне говорил, но ноющая боль постепенно восстановила мне память. Я вспомнил, как он на меня замахнулся, и я, вроде как, вырубился.       — Эдс? Извини.       — Да пошел ты! — я оттолкнул его от себя, поднимаясь с дивана. — Как ты мог ударить меня?       — Эдди, послушай, — Ричи последовал за мной.       Я доковылял до зеркала. На моей скуле красовалось пятно, по цвету отдаленно напоминающее размазанную по коже смородину. Я дотронулся до него кончиками пальцев и сразу поморщился от боли.       — Извини! Эдди, пожалуйста. Но тебе правда не стоило так говорить. — Тебе не стоило меня бить, — я разъяренно повернулся к Ричи, складывая руки на груди. — Мама будет в восторге.       — Эдди… — Уходи, Ричи. Ты разбил мне сердце, разбил лицо, что ещё задумаешь испортить? —       — Извини.       Мои глаза вновь залились слезами. Я отвернулся от Ричи, облокотился о комод и начал ждать. Ждать, что все образуется? Нет. Ждать, что Ричи уйдёт из этой квартиры, потом из дома и, наконец, из моих гребаных мыслей, но ни того, ни другого так и не произошло. Ричи просто заперся в комнате мамы. Он собирается остаться здесь до вечера? Что он делает? А вообще, мне плевать. Я ушел в комнату, упал на кровать. Голова болела и гудела, щека ныла, но я не чувствовал боли. Я чувствовал лишь то, как разрывается моё сердце. Мне так хотелось, чтобы это все оказалось просто страшным сном, что завтра я проснусь, а мама с Ричи будут готовить завтрак как раньше, что они позовут меня, и мы все вместе будем веселиться… Но, к моему огромному сожалению, ничего этого больше не будет.       Я не помню, как заснул, но когда я проснулся, мама уже была дома. Ричи нигде не было. Уехал? Конечно, что ему делать здесь без мамы, ещё и со мной. Ещё и после того, как ударил меня.       Я вышел к маме. На её лице застыла гримаса то ли ужаса, то ли недопонимания. Понятно, почему.       — Эдди, что стряслось? — мама пересекла расстояние между нами за долю секунды.       — Упал.       — Тебя снова побили?       — В каком смысле побили? Меня били в младшей школе, мам! Говорю же, я упал! — я повысил голос, почти крикнул. Лицо мамы из испуганного поменялось на расстроенное.       — Ладно, извини. Но с этим что-то нужно делать, не пойдёшь же ты так завтра в школу?       — Не так уж все и плохо, просто синяк.       — Всё подумают, что тебя били.       — С какого хрена ты заботишься о том, что обо мне подумают? Я никогда не кричал на маму. Сейчас у меня дела обстоят настолько плохо, что я злюсь на собственную мать. Разве она виновата, что я влюблен в человека, с которым она спит? Разве виновата в том, что Ричи меня ударил, а я пытаюсь его прикрыть? Она не была виновата, но я злился. Злился на неё больше всего. Я словно ненавидел её. Она привела его к нам, она… Мне вновь захотелось убежать. Я не смотрел на маму. Я знал, что она расстроена, мне было стыдно, ужасно стыдно, но я был зол. Боже как же я был зол!       — Ладно, Эдди. — Я не видел её лица, но тон, которым она произнесла моё имя был… не знаю, отстраненным? — Если ты вдруг захочешь остаться дома, оставайся.       Я смотрел в пол. Мне едва был слышен её неторопливый шаг. Она ушла в свою комнату. Я все испортил. Снова.