Маяк и якорь

А боги смеялись всё утро и вечер —

Смешила их фраза: «Случайная встреча»…

Антон крепко и долго поцеловал Иру, отпуская её на шоппинг с подругой. Сам он подобные мероприятия терпеть не мог, за одеждой ходил раз в сезон, а в обувной, несмотря на огромную любовь к кроссовкам разных форм и расцветок, и вовсе исключительно по необходимости — слишком уж утомительной была примерка. Он, честно, понятия не имел, как Ира выдерживала всё это и даже получала удовольствие, но не осуждал. В конце концов, у каждого свои причуды. Кому-то в кайф бродить по магазинам, рыться в огромном разнообразии вещей и выбирать лучшее, а кому-то (Антону, например) — сидеть дома и лениться, или, на крайняк, бесцельно гулять по городу. Хорошо, что рядом с торговым центром находился небольшой парк, в котором можно было подышать свежим воздухом, покормить уточек в озере и собрать референсов к проекту рекламы жилого комплекса, чтобы не возникало ощущение бесполезного хождения от дома и обратно. Пришлось потратиться на булочку в ларьке, дорогущем, конечно, ибо парк любил высасывать деньги из бедных посетителей, а нормальный продуктовый магазин находился довольно далеко. Но это не мешало наслаждаться берегом небольшого озера и довольным кряканьем уток, с готовностью нырявших за быстро тонувшими кусочками размокшего хлеба, а также фотографировать интересные виды. Солнечные лучи ломались о начавшую опадать листву и поверхность воды, даря последнее в этом году настоящее тепло, природная палитра из зелёных, жёлтых, коричневых и оранжевых цветов призывала запечатлеть её на холсте, весёлое шуршание под ногами окрашивало в спокойствие шум прохожих. Как будто Антон попал в параллельный мир, где город и природа существовали в полной взаимной гармонии. Хотелось зажмуриться, греясь от мягкого осеннего света, и просто лечь на траву, жаль только, что ещё ночью шёл дождь и земля вряд ли успела просохнуть. К тому же, ему двадцать четыре, ровесники наверняка уже семейные, женато-замужние и с детьми, серьёзные люди, а ему всё баловаться. Отец бы, прочитав мысли сына, покачал головой, поджав губы, мол, что ж ты позоришь меня своим ребячеством. В потоке мыслей Антон не сразу заметил, как булочка начала заканчиваться, а утки поплыли куда-то в сторону. Там он увидел сидевшую на корточках девочку лет восьми-девяти в ярко-жёлтом плаще и лёгком на вид беретике такого же цвета. У неё в руках, помимо хлеба, был пакет то ли с крупами, то ли с семенами. Косичка мешала рассмотреть лицо в полной мере, но улыбка, красивая и такая знакомая (не опять, а снова), проглядывалась даже так. Птицы тянулись к ней, как к Белоснежке, а она с заметным удовольствием подкармливала их, создавая картину, достойную художественной галереи. «Девочка и утки». «Осенний выходной». «Птичий обед». Или что-то такое. Холст, масло, все дела. Хотя это попахивало сталкерством, он включил камеру телефона и навёл её на девочку, ожидая красивый момент для фотографии. И этот момент подвернулся очень скоро, когда она убрала косичку на другое плечо и выпрямилась, а рядом прямо на локоть приземлился наглец-голубь. Девочка рассмеялась и протянула ему пару кусочков хлеба в ладошке. Антон сделал целую серию снимков, любуясь единением юной незнакомки и птицы, которая аккуратно, но охотно клевала угощение. Пришлось отвлечься на телефон и посмотреть,  что получилось. При увеличении знакомой оказалась не только улыбка, но и лицо в целом. Цвет глаз, форма губ и странный обрубленный нос с чуть раздвоенным кончиком. Почти копия одного когда-то очень симпатичного Антону человека, но о нём думать не хотелось. Совпадения разные бывают. В руке оставалось немного булки, а утки плыли в сторону доброй девочки, так что он решил к ней подсесть. — Переманиваешь птичек на тёмную сторону? — хихикнул Антон и получил в ответ долгий любопытный взгляд. Напряжённое молчание затянулось, он уже открыл рот, чтобы его прервать, как собеседница мягко покачала головой, а косичка затанцевала, почти гипнотизируя. — Извините, пожалуйста, но меня учили не разговаривать с незнакомыми людьми. И отвернулась к птицам. Антон на мгновение потерял дар речи. Ребёнок, вежливо отстаивавший свои границы, был явлением очень редким. Родители, должно быть, провели хорошую работу в сфере предупреждения насилия. Да и сама девочка, видимо, хорошо усвоила их уроки и держалась молодцом. Правда, это мешало коммуникации, но так даже лучше. — Давай тогда познакомимся? Меня зовут Антон, — имя почему-то вызвало заметный интерес и медленный кивок со стороны, как будто в маленькой голове сложился пазл. — Мне двадцать четыре года, я учусь в университете. И, если что, мы сидим в оживлённом парке, а я никуда тебя увести не пытаюсь и не буду пытаться, потому что не хочу. Я просто здесь тоже уточек кормил и заметил, что они подозрительно дружно уплывают к тебе. — И вы решили, что друзей надо держать близко, а врагов — ещё ближе? Умно, — своей скромной улыбкой она опять напомнила того самого человека: так же растягивала губы, так же чуть морщила носик, так же еле заметно прикрывала глаза. Антон в своё время выучил эти особенности, как свои пять пальцев, за несколько лет они никак не поменялись. И милая девочка копировала их один-в-один. — Ладно, поверю вам. Меня зовут Кьяра, мне восемь лет, я учусь в пятнадцатой школе во втором классе. Тут вот, уточек кормлю. — О, круто, я тоже пятнадцатую окончил. А английский вы уже начали изучать? — Да, Екатерина Владимировна такая добрая и нас понимает! — вздохнула Кьяра, чуть ли не захлёбываясь от восторга. Ну да, второй класс, новый предмет с новым учителем, подобными открытиями каждый захотел бы поделиться со всем миром, что уж говорить о человеке, который в твоей школе когда-то учился и прекрасно понимает, о чём ты. Антон улыбнулся. Перед ним сидела не просто девочка, а лучик, согревавший покруче солнца на небе. — Роберт, мой друг, конечно, жалуется, что ему ничего не понятно, но мне пока всё понятно. — Это самое главное, — он кивнул, будучи уверенным, что и к Роберту учительница обязательно найдёт подход. Это было её особенностью: она объясняла так, что понимали и отличники, и троечники, а потому к классу четвёртому двоечники по предмету магическим образом испарялись. А к девятому испарялись и троечники. — Передавай привет ей от Антона Шастуна. Кьяра нахмурилась. — От кого, простите? — От Антона Шастуна. Она закусила губу и вздохнула, а потом виновато опустила взгляд. Прикольная. — А можно я просто вас опишу? Антон, высокий, со светлыми кудрявыми волосами и браслетами и кольцами на руках. А то я не вспомню фамилию. — Конечно, только я, когда учился, не был кудрявым. И переставай уже обращаться ко мне на «вы», как будто мне сорок лет! Своим наигранным возмущением Антон вызвал ответный кивок и такую нужную новую улыбку. Эту искреннюю смешливость и удивительную для восьми лет понятливость надо запечатлеть на картине и вывесить на выставке с концептом по типу «человечество ещё не потеряно». Ещё бы нарисовать её умниц-родителей (которые научили обозначать личные границы, но почему-то оставили дочь одну в парке) — он уверен, что они такие же красивые и яркие. — А ты одна здесь? — Нет, со мной папа, он просто ушёл мне за чаем и себе за кофе и, наверное, в очереди застрял. Главное, что не за хлебом на пятнадцать лет. — Это хорошо, а то я уже успел плохого надумать. — Мы с папой очень дружные, иногда вместе гуляем, если у него есть время, ходим в театр и в кино, играем, а ещё он помогает мне с уроками. Он очень добрый и меня любит. Я слышала, что у многих не такие папы, и я очень рада, что он у меня такой. И люблю его сильно-сильно, естественно. У Кьяры так горели глаза, что Антон понял: она не врёт и даже не приукрашивает. И кивнул. Действительно, такие отношения с отцом, тем более родным, — большая редкость, и он был искренне рад, что подобное всё ещё существовало в стране, где половина детей воспитывались в однополых семьях из мамы и бабушки. Не сказать, что он сам сильно страдал от собственного отца, но тот и не полностью соответствовал чужому описанию. Антон знал, что его любили, но всегда чувствовал некую отстранённость и холодность и, скорее всего, поэтому был более всего привязан к отцу. Он отслужил (почти) год, отучился четыре на физика, сдал на права и даже пробовался трудоустроиться, казалось, ради простого «сынок, я горжусь тобой, ты молодец». И без тупых вопросов по типу «я же молодец?» ещё ни разу его не добился. Конечно, были и совместные покатушки на велосипедах, и обсуждение книг, и рыбалка один раз, и много чего ещё (наверное), но всё это смешалось, смазалось и перекрылось чуть раздражённым «не отвлекай, я работаю». Он не верил ни тогда, ни сейчас в полное отсутствие даже крупицы свободного времени раз в день и выходного раз в неделю. Почему потерянному мальчику постоянно приходилось ловить одного из самых родных и дорогих людей? На этот вопрос Антону, наверное, никогда не суждено найти ответ. — Круто, я реально рад. Таких хороших пап и правда мало. Кьяра кивнула и, отщипнув немного хлеба, бросила его в воду. За ним тут же кинулся селезень со светло-голубым пятном на лбу. А вот пшено из пакета в небольшом количестве оказалось на берегу, ради него вышла небольшая сероватая уточка. Через пару мгновений к ней присоединился другой селезень с жёлто-зелёным пятнышком у глаза. — А давай их как-нибудь назовём, — предложил Антон, закидывая остатки своей булки селезню с голубым пятном. — Вот эти у берега на нас похожи, они будут Кьяра и Антон, — хихикнула девочка, насыпая ещё немного пшена. Птицы очень культурно делили между собой еду, не ссорились и не дрались, как и их человеческие «версии» мило общались. Было бы глупо на полном серьёзе бороться за внимание животных, которые их забудут в следующий момент. — А того с голубым лбом будут звать Арсений, потому что так зовут моего папу, а у него глаза такого цвета примерно. — О, у тебя появился новый друг? — произнёс знакомый голос чуть сзади и несколько секунд шуршания по листьям спустя присел рядом с Кьярой. — Отстоял очередь, твоего любимого малинового не было, но был облепиховый, его ты тоже, вроде, любишь. Я так понимаю, ты не скучала без меня. — Да, большое спасибо, пап, — она приняла из чужих рук картонный стакан, открыла крышку и, подув, сделала пару глотков. — Это Антон, он тоже здесь уточек кормил и подошёл, потому что они постоянно уходили от него ко мне. Повернув голову, Антон на мгновение потерял ощущение реальности. С чуть красными от осенней прохлады щеками, полным хаосом на голове из-за ветра и красным шарфом, который одновременно не сочетался с синим пальто и прекрасно его дополнял, Арсений выглядел совершенно обычно, но казался таким родным и знакомым, что сердце, как восемь лет назад, сделало пресловутый ебоньк. Но ебоньк не школьника, влюблённого в красивого учителя, а взрослого человека, нашедшего потенциального близкого друга. Ебоньк, после которого ты думаешь: мы с ним через огонь, воду и медные трубы пройдём. Идеальный коннект. Арсений улыбался так, как никогда до этого не улыбался, по крайней мере, на памяти Антона: растерянно, но мягко и с вежливой нежностью. Видимо, тоже не ожидал встречи. Хотя не ожидал ли сам Антон — тот ещё вопрос, поскольку ещё с начала учебного года ощущение, что судьба насильно пыталась свести его с определённым мужчиной, никак не покидало беспокойный мозг. Даже в начале их с Ирой общения, до отношений, столкновения не были такими ощутимыми. А тут как будто другие люди исчезли, оставив за собой лишь фоновые фантомы, а настоящими остались преподаватель фонетики и в прошлом безнадёжно в него влюблённый студент. — Антон, привет, рад тебя видеть, — Арсений первым подал голос. Сколько времени они просто пялились друг на друга, неизвестно, но, судя по отсутствию недоумения на лице Кьяры, не дольше нескольких секунд. — Часто гуляешь здесь? — Здравствуйте, Арсений Сергеевич, — Антон кивнул, вернув взгляд потрясающе чистым голубым глазам. Спасибо жизни за стопроцентное зрение: можно беспрепятственно любоваться такой красотой. — Нет, просто Иру проводил на встречу с подругой, решил домой через парк пойти. — От универа до этого парка минут пятнадцать пешком, а тебе ехать сорок минут без пробок на автобусе. Не далеко идти? Антон аж вздрогнул. Ещё ни разу малознакомые люди не были так внимательны к тому, что он писал. А Арсений совсем не походил на человека, которому не хватало общения. Коллеги и студенты, Сергей Борисович с Димой, дочь, наверняка её мать, родители, возможно, Маша и ещё какие-нибудь друзья. Может, он просто сам по себе внимателен к собеседникам? — Далековато, но примерно столько же по времени. Автобус остановки делает и крюки, а так, через парк, напрямую получается. — Хорошо, — Арсений наклонился к Кьяре. — Моя хорошая, это Антон, мой студент, Антон, это Кьяра, моя дочь. Рад, что вы познакомились. — Я тоже! — она широко улыбнулась. — Антон классный. Мы с ним даже дали имена уточкам. А ещё он учился в моей школе. Кстати, а ты знаешь его фамилию? — Знаю. Шастун, — Арсений бросил на Антона смешливый взгляд, и тот почему-то вспомнил, как давным-давно примерял им фамилии друг друга. Такое, наверное, свойственно всем влюблённым вне зависимости от пола, но сейчас это воспринималось с некоторой долей кринжа. Ну что за дурость, как будто у них что-то могло быть! Хотя «Шастун Арсений Сергеевич» даже спустя годы звучало неплохо. И «Попов Антон Андреевич» — тоже, но не так. — Как ты так запомнил? — воскликнула Кьяра, всплеснув ручками. Арсений пожал плечами, поскольку вопрос был явно риторическим. — Надеюсь, я тоже скоро запомню. Мы ведь ещё увидимся, Антон? — Если папа твой не против, то обязательно. В ответ на мольбу во взгляде тот по-доброму улыбнулся. — Конечно, я не против. Общайтесь, играйте, кормите уточек. Я буду только рад. Внутри Антона расцвела весна в конце сентября. *** Пока Ира в комнате занималась с ученицей, Антон на кухне перебирал свои наработки и эскизы в папках старого планшета, удаляя дубликаты и всякий мусор, поскольку рабочий находился в ремонте, а вдохновлённые прогулкой идеи уже хотелось записать и зарисовать. Что угодно, лишь бы не думать в очередной раз о Поповых. Фотография Кьяры сразу по прибытии домой поставлена на обои главного экрана, а из головы всё не вылезал Арсений. Даже в сравнении с самим собой из недавнего разговора наедине он казался совсем другим. Тогда сохранял необходимость субординации, и в парке она будто перешла дочери, стирая прежнюю возрастную разницу с Антоном. Теперь он не учитель, не преподаватель, а… кто? Знакомый? Приятель? Хотя бы так. Они прогулялись с ним до конца парка в стороне его дома. Всё равно, как утверждали, никуда не торопились. И общались так, как не общались, на памяти Антона, ни в одной семье. Арсений с интересом расспрашивал Кьяру об уточках в озере, внимательно слушал поток фантазии на тему «о чём думают птицы, когда их кормят люди» и предлагал свои варианты. Вызывал у неё улыбку и смех и выглядел счастливым. Невооружённым взглядом заметно, что он любил свою дочь и старался быть хорошим отцом.   Отцом. Пиздец, у Арсения действительно была дочь. Самая настоящая, похожая на него зеркальным отражением, за исключением некоторых деталей. Нет, Антон и раньше допускал, что семья любимого учителя могла включать в себя не только жену, но подтверждение этого факта почему-то удивляло и даже нагружало ответственностью, будто ему положили в руки самую главную драгоценность в мире и велели беречь как зеницу ока. И он готов поклясться, что будет уважительно относиться к чужому доверию. Потому что его не прогнали, его подпустили настолько близко, насколько возможно на их уровне общения. Антон всегда считал, что «сердце защемило» — это клишированная метафора, не имеющая ничего общего с реальностью. Наивный. Объятия Кьяры на прощание довольно быстро смогли переубедить. Такая маленькая, хрупкая и весёлая девочка покорила его целиком и полностью, привязала к себе прочной нитью. Заставила думать о том, чтобы быть рядом, чтобы стать надёжным другом семьи, на которого всегда можно положиться. Конечно, тогда следовало сначала познакомиться с мамой, с которой она, скорее всего, жила, но Антон не видел в этом проблемы, ведь мама Кьяры наверняка была такой же яркой и дружелюбной, как сама Кьяра. Он знал, что в этой папке не было мусора, но всё равно ввёл выжженный на изнанке сознания пламенем прежних чувств пароль. Открыл рисунки в галерее, и на глаза чуть не пробились слёзы ностальгии и лёгкого кринжа. Арсений был красив, но не благодаря мастерству художника, а благодаря природной привлекательности и чувствам, что сквозили в каждой линии. Прямо как на портретах Иры год и больше назад: Илюха однажды даже сказал, мол, подкатил бы к такой даме, если бы не знал, кто это, и не был женат. Не зря говорили, что любимых людей часто рисуют красивее, чем они есть на самом деле. Руки задрожали в предвкушении и немом вопросе, и Антон не мог не удовлетворить их любопытство. Достал стилус и открыл рисовалку, чтобы создать новый проект. Он по-прежнему испытывал к Арсению чисто человеческий интерес и желание дружить, но дыхание всё равно перехватило, потому что он снова рисовал. Неуверенно, всё-таки триста лет к людям не прикасался, и твёрдо, немного резко даже. Рука сама вела по экрану, создавая знакомые линии. Да, сейчас у Арсения чуть огрубело лицо из-за прошедших семи лет (кто-то и за год менялся до неузнаваемости) и причёска была другая, однако так полюбившаяся когда-то красота никуда не исчезла, а лишь раскрылась. И снег в океане не растаял и не иссох. Антон потерял счёт времени и даже забыл, зачем вообще включал планшет. Существовали только он и проявлявшийся профиль, почти такой же, как последний. Сначала лингвистика, потом рисование, а что ещё должно было появиться впервые или вновь? И почему здесь опять был замешан Арсений? Может, за этим крылся какой-то замысел судьбы? — Работаешь? — он услышал со стороны двери голос Иры и, заблокировав планшет, отложил его в сторону как можно более естественно. Ещё с подросткового возраста тянулась привычка моментально убирать телефон, компьютер или планшет, как только неподалёку оказывались другие люди. Он очень надеялся, что это выглядело не слишком нервно, но, судя по родительскому «что ж за криминал ты постоянно прячешь», получалось так себе. Хотя рисунки Арсения сейчас действительно были почти криминалом. Слишком личное, да и каминг-аут в ближайшие лет десять не планировался. Для окружающих, кроме буквально пары людей, Антон — приличный гетеросексуал, который встречался и целовался только с девушками, рисовал только их и природу и ни разу в жизни не дрочил на мужчин, особенно на учителей. А ещё — взрослый и ответственный человек, без баловства. Идеальный парень и сын. Интересно, будет ли он достоин любви, если станет другим? — Не, на сегодня уже закончил. Ага, закончил. Как в школе: да, мам, домашнее задание сделал, но ты никогда не узнаешь, что на самом деле я его спишу с гдз за пять минут до урока. — Я так устала, ты не представляешь, — Ира обессиленно плюхнулась на стул рядом. Антон потянулся, чтобы крепко обнять её, укутать в тепло физическое и душевное и передать умиротворение его дня. Чтобы успокоить девушку, которую он любил так, как, наверное, никого и никогда не любил и не смог бы полюбить. Самую красивую, самую умную, самую чуткую, самую сильную духом, самую-самую, короче. А ведь когда-то Антон вздыхал, смотря на неё, и даже боялся воображать их совместное будущее: настолько нереалистичной казалась одна мысль об этом. Скорее всего, именно поэтому она воплотилась в жизнь. — Понимаю. Ты, как домой пришла, не вылезала из компа, даже не ела нормально, что уж говорить о полноценном отдыхе. Так нельзя, Ир. В следующий раз буду после каждого занятия насильно вытаскивать тебя на кухню, — он старался звучать грозно, но не слишком, потому что уставший мозг плохо понимал иронию и шутки. — А моим ученикам ты как это объяснишь, когда я буду опаздывать? — Ира всё-таки выкупила рофл (или не рофл?) и хихикнула. Уткнулась носом в шею и прижалась губами к ключице, пуская мурашки по телу от нежности. Он до сих пор не понимал до конца, как смог её привлечь потевшими от малейшего волнения ладонями, неуклюжестью от дисбаланса в телосложении (не совсем нормально худой и ростом под два метра) и совершенно нелепыми попытками в флирт. Она же была звёздочкой факультета, которая очень талантливо пела бардовские песни и звонко смеялась над шутками Антоновых соседей по общежитию, куда заходила к подруге. А ведь познакомились они даже не в универе и совершенно случайно: на вокзале, когда комиссованный через девять месяцев после призыва в час ночи Антон пытался вызвать такси до дома, параллельно подбирая более-менее убедительную для родителей причину увольнения. Стресс — это понятно, именно из-за него возник нервный срыв, а зрение стремительно полетело вниз, из-за чего служить дальше оказалось просто невозможно. Но от чего он возник? Примерив несколько различных вариантов, Антон решил остановиться на нестабильной обстановке в части. Старшие по званию — неадекватные самодуры, товарищи по призыву просто конченные, начавшие травить буквально по мелочи. В итоге правду знал только Дима, который отлично отвлёк своими переживаниями насчёт ЕГЭ по английскому и поддержкой и принятием вытащил из говна. Ира же стояла рядом и тоже вызывала такси, пытаясь удержать тяжёлые сумки одной рукой. Антон предложил помочь донести их до остановки и поставить на лавку, и так завязался разговор. Она приехала после помощи бабушке в деревне на выходных и несла бесконечное количество соленьев и оставшихся с прошлого лета банок варенья. Такси они решили вызвать вместе и разделить сумму пополам. Обменялись контактами, но так нормально и не списались. А потом встретились в универе. — А я тебя замуж возьму, чтобы был весомый аргумент, мол, муж требует перерыв. Ира легко укусила ключицу. — То есть тебе нужна угроза моей переработки, чтобы жениться? Интересный ты парень, Антон, — тихий смех потонул в коже, согревая её теплом дыхания. Он прижал её к себе крепче. Никто никого не торопил, но им двадцать четыре и двадцать три соответственно, и родителям с обеих сторон уже хотелось и на свадьбе погулять, и внуков понянчить, так что вопрос брака стоял остро. На мозг капали сильнее Ире, но и Антон, оказывалось, поступал «не по-мужски», раз не звал любимую девушку замуж после четырёх лет отношений. И пофиг, что она сама часто повторяла «нахуй замужество», и пофиг, что им не нужны штампы (во всех смыслах), чтобы быть счастливыми вместе. Главное — любовь, а этого добра у них был вагон и маленькая тележка. — Спасибо, — прошептала Ира. На столе позади неё засветился телефон, оповещая о новом сообщении. Антон аккуратно поднял его, не отстраняясь, смахнул уведомление и тут же положил обратно, увидев одно лишь слово, которое могло значить что угодно и отвечать на какое угодно действие. Девушка в его руках приподняла голову, заглядывая прямо в душу, но не касаясь, будто уважая личное пространство. — Кто написал? — Да так, по мелочи, — он точно не знал, действительно ли по мелочи, но задумываться не хотел. Хотел лишь отдать всего себя девушке-мечте, пустить все силы на ту светлую улыбку, что день за днём, словно маяк, вела сквозь туман жизни. — Я люблю тебя. — И я тебя люблю. Арсений Спасибо