Две жизни

Я не умер. Но чувствовал, как приятно моё тело обволакивает что-то тёплое, заставляя снова парить и быть спокойнее. Не могу пошевелиться. Каждую мышцу тянет от тупой боли, сбавляемой, как оказалось, водой. Щекочущее движение на шее, плечах, руках и ниже, до самых пальцев ног. И я даже посмотреть не могу, что происходит, ведь один глаз заплыл, похоже, синяком, а второй не поддаётся из-за ослепляющего света, заставляющего меня только сильнее щуриться. По мозгам бьёт даже сквозь закрытые веки. Пересилив эту боль от резкого освещения для моего сознания, мне удаётся уловить всего на секунду образ. И он всё тот же, что я видел перед тем, как отключиться. Только вот длинные волосы мужчины теперь собраны в небрежный пучок, а взгляд, уже не такой угрожающий, полностью сконцентрирован на мне. Сидит рядом со мной, перекидывая руку через борт ванны, и орудует до приятного мягкой тряпкой, счищая всю ту оставленную его подчинёнными грязь, будто ему правда есть до меня, куска мяса, какое-то дело. Совсем никакого ведь, да? Хочется отдёрнуть руку, но получается только сморщить нос, ведь это не так больно. Я не слабак. Нет. Хоть и такой немощный сейчас, что аж от самого себя противно. Вода скользит между расслабленных ягодиц и раздражает задницу, заставляя меня поджимать её, дрожать от боли и вспомнить то, почему я сейчас в таком положении. Чёрт. Снова слёзы, скатывающиеся по щекам самопроизвольно, будто это плачу не я, а моя тонкая душевная организация подводит. Даже усилий не прикладываю, совсем перенапрягшись до этого. — Тс-с-с, — успокаивающе эхом доносится до меня голос, а влажная тряпочка касается осторожно побитого лица от самого лба и до подбородка, умывая меня и скрывая водой мои страдания. Мне хочется, чтобы это был Питт. И потому не придумываю ничего лучше, как заставить себя представлять, что это он сейчас рядом со мной. Такой нежный, добрый и сочувствующий. Обманываю самого себя, чтобы было не так больно. Ставит мгновенно всё на свои места чужой голос, совершенно не родной: — Всё будет хорошо, — тут и улыбка эта едкая вспоминается, и взгляд, кричащий о том, что я заслужил то, что со мной было; и сам Питт, предавший меня, отвернувшийся, когда нужна была помощь. — Как же ужасно он поступил, позволив сделать это с тобой, — и я ужасаюсь от того, что соглашаюсь с этим человеком, чувствуя горестную обиду внутри.

***

Очередной раз очнулся я, ощутив, как свежо пахнет бельё мягкой постели, на которой я спал. Мята. Оно даже хрустело подо мной, стоило мне пошевелиться. Как долго вообще я был без сознания? За панорамным окном, нависшим вместо стены первого этажа, медленно падал снег: крупный, похожий на перья, и освещающийся отблесками солнца, скрытым за облаками. Они покрывали полностью всё небо, придавая лесу около дома вид ещё более мрачный, если долго вглядываться вглубь деревьев. Мне хватило сил подняться и осмотреться. Комната в минималистичном стиле: кровать у одной стены в центре, два комода, напротив, у другой стены, массивный стол, на котором аккуратно, в педантичном порядке расставлены вещи. «Ничего интересного», — думал я, потому снова повернул медленно голову к окну. Хотелось подойти к стеклу и коснуться холодной его поверхности, ощутив эту свободу, которая есть у природы. Я помнил, что сейчас не свободен, и это подтвердил звук шагов, спугнувший меня и заставивший снова лечь, укрывшись быстро одеялом. Дверь открылась, и появившийся стоял там, в проходе, наблюдая за мной. Я это чувствовал всем телом. Что-то заметили? Нет же, я успел. Закрылась дверь, заставляя меня тихо выдохнуть, но тут же напрячься снова, когда по полу отчётливо ступали шаги. Прошёл к столу. Сел. Чёрт, даже дышать не могу теперь спокойно. Слышу мягкое клацанье клавиатуры ноутбука, тянущееся где-то минут пять. — И долго это будет продолжаться? — не выдержал мужчина, подав голос. — Вижу ведь и чувствую, что очнулся. Всё равно я не решаюсь сделать хоть одно движение, чтобы показать, что это так. Лежу, как парализованный, делаю вид, что всё-таки сплю. Но не смогу ведь притворяться всё время. Храбрости поддаёт только единственный интерес, и я медленно, стараясь не смотреть в сторону стола, сажусь на постели. — Где Питт? — поднимаю глаза, видя перед собой идеальный силуэт, рассмотреть который при дневном свете я могу, как он есть: на широких плечах пиджак карамельного цвета, так контрастирующий с чёрными волосами, снова спадающими до торса; кожа оттенка слоновой кости, длинные, но тонкие губы, и тот самый взгляд карих лисьих глаз, вызывающий внутреннее дрожание органов. Ни одного внешнего изъяна, будто человек не настоящий. — Продолжаешь переживать о том, кто не переживает о тебе? Я стараюсь не обманываться располагающей внешностью, помня, что идеальная обёртка может скрывать за собой гнилую начинку. Много у меня уже причин так считать, я думаю. — Ублюдки, кто вы, блять, такие? — может и не вовремя, но меня охватила настоящая злоба. — А ты не знаешь? Он что, издевается? Знал бы я, то, наверное, как и Питт был бы готов ко всему, что произошло. Хоть чёртову смазку приготовил б, мать вашу. — Без понятия абсолютно, — говорю холодно, всё так же продолжая гореть ненавистью к этому человеку. — Ты уверен в этом? И он встаёт с места, чтобы подойти ко мне и сесть рядом. — Подумай лучше и скажи мне, куда дел твой муж важные для меня бумаги, — брови мои от удивления подскакивают вверх. Мы вроде уже решили данный вопрос, нет? По телу, будто током бьёт, ведь я чувствую напряжение, снова начинающееся в мою сторону. — Я не имею никакого представления о том, что вам нужно. — Ваша упёртость меня злит, — он лыбится, но я понимаю, что за всем этим стоит на самом деле. — Ты ведь муж учёного, — факт. — И вы что, совсем никогда не обсуждали тихими вечерами рабочие передряги? И никогда рот Питта не позволял себе сболтнуть лишнего, выдать какой-нибудь секрет? — красивое лицо мужчины придвинулось ближе ко мне, и никто из нас не отводил друг от друга взгляд. Лично я хотел показать, что не боюсь, несмотря на дрожание пальцев ног под одеялом. — Тихими вечерами рот Питта был занят другим, как и мой. Нам всегда было не до обсуждений работы, знаешь, — выплюнул я, позволив себе наглую ухмылку, не оставившую человека напротив безразличным — он засмеялся. Во мне снова проснулась привычная ирония, а значит, мне точно лучше. Лишь бы к большим проблемам это не привело. — Ты мне уже нравишься, но как жаль, что я тебе не верю. Поэтому, пожалуйста, скажи, где бумаги, — раздражение в его голосе нарастало с каждым словом, а лицо стало чистой ледяной глыбой. — Тебе нужно только сказать их местонахождение, и я отпущу тебя. Не твоего мужа, но тебя точно. Обещаю. — Я. Не. Знаю, — шиплю сквозь зубы, потому что уже устал доказывать свою правоту, которую принимать попросту не хотят. И не приняли бы, как бы не старался, не пытался достучаться до разума этих людей, пока не увидят моих страданий столько, сколько вытерпит моё тело. Крупные ладони мигом обхватывают мою шею, что я и среагировать не успеваю. Голова на подушках, не могу вздохнуть, но очень хочется. Потому и пытаюсь избавиться от сдерживающих моё право на жизнь рук, прилагая усилия к тому, чтобы скинуть их с себя. Идеальное лицо напротив меня, не выражающее ничего в этот момент, но на лбу которого так отчётливо набухла венка от злости и напряжения. Он наклонился ещё ниже ко мне, прежде, чем сказать, сжимая при этом мою шею сильнее: — Я спас тебя от насильников, скотина. Спас от людей, в которых нет никаких моральных устоев. Отмыл. И ты несколько дней проспал в моей постели. Так в чём твоя проблема отблагодарить меня? Я впивался в его руки отросшими ногтями, надеясь, наконец, сделать ему больно. И ему было больно, ведь я слышал, как он тихо шипит, но продолжает вдавливать меня в постель. И что, я снова вот так потеряю сознание, не будучи действительно в чем-либо виновным? Или, может, я правда делаю что-то не то? Точно ли не знаю, где эти непонятные моему разуму бумаги? Стоит ли пробовать вспоминать, когда глаза закатываются, а светлое помещение начинает темнеть, и я не могу ничего сделать? — Я…не вру…, — выдавливаю из себя скорее как рыба, не умеющая говорить, но пытающаяся. — Точно? — я стараюсь на последнем издыхании качнуть головой, давая ответ на поставленный вопрос. Лицо мужчины меняется на настоящее недоумение, и он отпускает меня, заставляя сделать глубокий хриплый вдох. Такой, что разболелись лёгкие. Такой, от которого разрывает кашлем, так как вдох был слишком резким, хоть и таким долгожданным. — Сукин сын, — тру шею, лишь бы перестать реагировать на это сдавливающее чувство. — Где Питт?! — наверное, именно ощущение обманчивой свободы, которую мне дали попробовать на некоторое время, вселило столько мужества. А он всё улыбался и молчал, будто ничего и не произошло; смотрел как на ребёнка, решившего покапризничать. Кто он, чёрт возьми, такой? — Можешь посмотреть сам, — наклоном головы мужчина указал на дверь. — Если, конечно, дойдёшь. Угрозы не понимаю, ведь ноги у меня на месте и не сломаны. Подрываюсь с места, ведь где-то там дорогой мне человек в опасности. И чувство любви моей сильнее обиды, практически исчезнувшей в понимании того, что, может быть, на месте Питта я бы поступил так же, как и он. Я хочу узнать причину его поступка. Давлю на металлическую ручку двери, тяну ту на себя и наивно ликую от своей победы, разглядывая в увеличивающемся проёме коридор. Но даже на половину не успел открыть дверь, как та с громким хлопком закрывается под давлением руки человека, вставшего позади и дышащего в мой затылок. Было ожидаемо, но я вздрогнул. — Хотя, знаешь, тебе может не понравиться то, что ты увидишь, — и только сейчас, когда по телу побежали неприятные холодные мурашки от самых стоп, я почувствовал, как тело покрывает одна длинная футболка. Рукой залез под подол. Трусы, благо, тоже есть. Я не могу сдержать нервного смешка и касаюсь лбом двери. Я правда на что-то надеялся? Меня всего трясёт. Дрожь пробрала, как при начавшейся температуре. Я хочу выйти. Хочу увидеть Питта и знать, что с ним всё хорошо. Но всё, что получаю — надежду, разбивающуюся о реальность неведения и слова, заставляющие чувствовать себя просто ужасно. Могу ли я по-настоящему хоть что-нибудь сделать? — Так кто из вас чаще всего снизу? — неожиданный и неуместный вопрос застаёт врасплох, делая из меня снова рыбу, закрывающую и открывающую пасть в невозможности выдавить из себя хоть слово. — Ты крупнее Питта, но что-то мне подсказывает…, — он делает паузу, чтобы гаденько улыбнуться. — Прав? На бедро легла горячая ладонь, и медленно ползёт наверх. Касания не такие отвратительные, но и приятными я их не считаю. Подобное просто неадекватно. Тогда какого хрена я ничего не делаю с этим? — С чего подобные выводы? — его дыхание, сначала тёплое, а потом более прохладное, щекочет верхние позвонки. — Слишком органично ты выглядел в тот вечер, — ему и не обязательно уточнять в какой, ведь видел он только один единственный. Пихаю его руку со своей ноги, но он кладёт её обратно, вжимая пальцы мне в бедро. — Омерзительно. — Прямо-таки уж? — тут я путаюсь, о чём каждый из нас толкует, но вывод: омерзительным было абсолютно всё, что происходило и происходит. Дверь открыта. Нужно только ударить. Попытаться выбраться и найти Питта. Мне надо знать, что с ним. Даже собственная жизнь теперь не заботит так сильно, потому, понимая, что в коридоре меня могут схватить — это попросту не важно. На сгибе, переходящем от шеи в плечо, снова его дыхание. Касается губами, оставляя лёгкий поцелуй. Ведёт себя нежно и заботливо, что очень подкупает и заставляет на секунду задуматься, что он и правда не такой, как те свиньи. Ведь он не участвовал тогда, правда? Только смотрел. И сказал, что может отпустить меня? Получается, что я…достоин этого? Особенный? Не виноват ни в чём. Нет. Чертовщина. Всё ложь. И это сводит меня с ума. Удар происходит, будто сам собой. Напряг руку и двинул локтем со всей силы назад, попадая в мягкое — живот, даже не обдумав наступление от и до. Больше не чувствую, что кто-то стоит ко мне слишком близко. Успеваю открыть дверь и просто мчу по коридорам, не оборачиваясь и слыша в ушах звенящий шум. От него голова раскалывается, но он завис во мне. Это всё страх. Нервы. Не смотрю по сторонам, а просто бегу вперёд, уже видя просвет зала, в котором доводилось бывать. Меня всё ещё никто не остановил. Получается, я спасён? Я выберусь отсюда и приведу помощь. Так рад и верю в это, что не могу сдержать ликующей улыбки. Но пока бегу, вижу силуэт в центре комнаты, пробирающий до мурашек. Не могу отвести от него взгляд. Он бездвижен. Это Питт? Пора бы сбавить скорость, но ноги не слушают, а тело не под моим контролем. Больше нет. Вместо того, чтобы спокойно перешагнуть выступ лестницы, я спотыкаюсь об неё и лечу вниз, на пол. Вроде бы, здесь стояло кресло? Я пролетел со ступенек не так много, но движений в попытках удержать равновесие хватило, чтобы оказаться животом на полу ближе к центру зала. Этот чёртов проклятый зал. В нос ударяет запах крови. Ощущение, что он пропитал всю комнату или меня опустили головой в кровавый таз. И стоит мне поднять лицо с пола, я понимаю, что передо мной действительно Питт. Он весь в крови, и на нём, буквально, нет живого места. Голова опущена, и кажется, он не дышит. Или всё-таки дышит? Сине-красное нечто вместо лица не похоже на то, что я привык видеть. И всё, что я делаю — смотрю, не в силах увести тревожный взгляд. Меня тошнит, когда я вижу порезы на его теле. Они глубокие, но не настолько, чтобы убить. Кровь из них идёт росой, ведь вокруг ранок та уже запеклась. Полосы крови тоже побледнели — высохли. Как долго он тут так сидит? Как долго я спал? Он так и не признался? И всё становится ещё хуже, когда я осознаю, что поймать меня никто не пытался, будто понимая, что я и не смогу куда-то отсюда деться. Шаги за спиной слишком спокойные, никуда не торопящиеся. Мне дали попробовать сбежать. Дали показать, на что я способен. Звон в голове смешивается со смехом. Это смех человека, довольного собой. — Я же предупреждал…