Maverick

В воздухе застыл густой запах благовоний с примесью аромата белых хризантем, и я медленно открыла глаза, слабо обводя взглядом всех присутствующих: такого количества людей во время похоронного ритуала мне никогда не доводилось встречать, и я слабо представляла какую-либо возможность стать свидетелем древнего обряда, в нашем мире, в сущности, мало актуального. Хоронили в основном тех, кто погибал естественной смертью в результате, предположим, ранения, которое приводило к летальному исходу, но в силу того, что Время для каждого было и великим даром и наказанием, сам факт свершения смерти представлялся чем-то из ряда вон выходящим. Люди стремились к вечной жизни даже перед лицом нищеты и упадка, и не было ничего более дикого и страшного, чем видеть перед собой ещё совсем юного человека, чьи зеницы так и не сумели увидеть дня собственного триумфа — когда тело побеждает над роком старения, и ты, вечно закованный в доспехи своей бессмертной плоти, осознаёшь, что именно в таком обличии проведёшь остаток отведённых Владыкой дней. Теперь я избегала любой возможности смотреть на собственное отражение, упорно противясь осознанию того, что смерть Чонина по стечению совершенно необъяснимых обстоятельств подарила мне Нетление. Больше всего я страшилась, что его дух не сопроводят к Пасису должным образом, поскольку самоубийство расценивалось Государством как свершение одного из самых великих грехов, и тела всех самоубийц обычно сжигали, не отпевая и даже не предавая земле. Мое сердце не вынесло бы такой участи для человека, чья плоть и кровь по-прежнему где-то в глубине души была частью меня. Я была последней, кто его видел, и последней, кто замолвил за него слово перед Верховной Коллегией, сумев убедить всех и каждого, что смерть Чонина — чистой воды случайность. Конечно же, из моих уст это прозвучало, как бред сумасшедшего — тем более со слов обыкновенной Непризнанной — но кто-то из властьимущих сумел донести мою тревожную речь до самого директора, поэтому Ян Чонина отпевали как простого смертного — без доли почестей и хвалебных слов, скромно и практически бесшумно. Как бы не стремилась моя душа воздать ему по всем заслугам и гордо провозгласить, что он — один из самых драгоценнейших людей, которых я когда-либо знала, приходилось проглатывать горькую пилюлю и отстаивать в стороне, невзирая на всю несправедливость совершаемого. Если бы в моих силах было увековечить его лик на мемориальной плите, на которой были высечены имена всех Предприимчивых, удостоенных великой честью стать вечным олицетворением Воли и Блага для всех ныне живущих, я бы непременно сделала это. Однако то, что свершалось в моем сознании, шло в колоссальную рознь с реальностью: его поминали с непозволительной для меня скупостью, как несформировавшегося по традициям ребёнка, чья душа, спустившись с Неба, практически варварским способом была скоропостижно туда возвращена. В моей груди зрело пламя ненависти и жалящей скорби, которую трудно было рассмотреть под чёрной вуалью головного убора — оно и к лучшему, поскольку в воздухе и так витало тревожное напряжение. Я знала, что Чонин погиб не как Предприимчивый — он погиб, как Девиант, которого подтолкнули к смерти, и теперь ничто не смело отвратить меня от одной единственной цели: узнать, кто посмел так с ним поступить. Возможно, окружающие люди предпочтут игнорировать эти тревожные звонки, начавшиеся с сожжения ратуши и ряда восстаний в нижних зонах, но когда дело доходит до гибели невинной души, на месте которой мог бы оказаться каждый из нас, избегать проблему просто невозможно. Закрывать на неё глаза — свершать подлинный грех, потому что один сгинувший безвозвратно человек возможно приумножит процент смертей втрое, и я просто не смела стоять в стороне против подобной несправедливости. В центре руин полуразрушенной ратуши был возведён большой по размерам алтарь, совершенно не вписывавшийся в общую атмосферу подавленности своей бесконечной красотой. Портрет Чонина взирал на меня с прежней живостью, и его глаза, такие добрые, нежные и трепетные, все также неизменено ласково смотрели на меня, будто пытались утешить, пока я, молча стискивая зубы и не издавая ни звука, вслушивалась в слова последней молитвы священника. На отпевании присутствовала практически вся фракция Предприимчивости, большое количество Эрудитов, Мудрых и, на удивление, Бесстрашных. Насколько я знала, учение последних не позволяло быть частью общих похорон, поскольку им предписывалось предавать земле только братьев из собственной фракции, и этот обряд значительно отличался от простых традиционных установок. Однако я не могла избавиться от навязчивого желания найти среди них одного единственного человека, который отчаянно не покидал мои мысли уже третьи сутки подряд. Его лицо мерещилось повсюду: в холлах, аудиториях, библиотеке, но он не присутствовал ни на одном занятии и так и не появился в ратуше — в моих глазах это было наивысшей формой предательства и отступничества. Рубиновые глаза буквально въелись в кору головного мозга, потому что ничто не могло переубедить в ошибочности суждения, что он также находился на крыше все то время и, возможно, даже слышал наш с Чонином разговор, иначе ему бы просто-напросто не удалось вытащить меня из смертельной бездны в самый последний момент. Но зачем? Зачем он снова пошёл на риск и спас меня? Как оказался на крыше до моего прибытия и с какой целью? Я страшилась возлагать на него какую-либо вину, но Чхве Ёнджун непременно выступал в качестве отправной точки моего расследования, и теперь я просто обязана была выяснить, как именно он оказался причастен к гибели друга. Возможно, вертеп всех безрассудных мыслей невольно передавался и Минхо, который, стоя немного позади с закрытыми глазами, судорожно нащупал мою ладонь, крепко сжимая ее в своей. Я неловко обернулась, обращая внимания на черный поминальный костюм, который оттенял всю бледность его тонкого уставшего лица, погрузившегося в неустанную молитву. В какой-то степени это было шокирующим, потому что он никогда не молился — это было его неким жизненным принципом, которого он придерживался всю сознательную жизнь, поэтому, воочию увидев, как он упорно адресует свои таинственные мольбы Владыке, я невольно содрогнулась. Мне никогда не приходилось видеть его в подобном состоянии, потому что он имел склонность держать негодование и иные противоречивые чувства в себе — со мной он не был жесток или порывист, демонстрируя только самые лучшие стороны, не перестававшие поражать сознание. Должно быть, из-за того, что он проявлял столько бескомпромиссного упорства, держа себя в узде и желая изливать все самое сокровенное, что в нем было, только мне, я воспринимала наши отношения и его стальное самообладание, как нечто само собой разумеющееся. Или может мне просто было страшно копнуть глубже и заглянуть по ту сторону таинственной ширмы, за которой зрело нечто ещё более роковое и трепетное, что имело власть погубить нас обоих. Тем не менее я мало подозревала, что творилось в данный момент в его сердце, поэтому отбросив все сомнения и наплевав на необходимость соблюдения молитвенной позы, аккуратно переплела наши пальцы, удалившись с Ли в самый дальний угол залы и нежно прильнув лбом к его. — Мне так жаль, — практически бесслышно прошептал он, нащупывая второй рукой мой локоть и ревностно сжимая его. — Так жаль, что не смог сберечь его… — Никто не мог предсказать подобного исхода, Минхо, — робко ответила я, зажмурившись, дабы не проронить ни слезы, и накрыв ладонью затылок юноши. — Не вини себя ни в чем, потому что ты не мог отвратить этого и-… — Он был мне, как младший брат, Лин! — наперерез воскликнул Ли, однако это произошло достаточно громко, поэтому я судорожно приложила палец к собственным губам, рассыпаясь в извинениях перед присутствовавшими, стоявшими неподалёку, и совершенно позабыв о сетчатой полупрозрачной вуали головного убора, надежно скрывавшей каждую рвавшуюся на поверхность эмоцию. — Он был моим соседом, и я подозревал, что с ним что-то происходит, когда он начал возвращаться поздно ночью, вечно прокрадываясь мимо коменданта, а потом засыпая со слезами на глазах!.. Сколько бы ни бился и ни пытался выяснить, что происходит, он не проронил ни слова, решив уйти так-… так-… бесчеловечно! Как он мог так поступить, когда я любил и опекал его, как родного себе человека! Он же был-… младше нас всех, и я постоянно чувствовал ответственность за нас обоих — думал, что он испытывает то же самое, раз верил, что он делится со мной абсолютно всем!.. И что в итоге? Он просто-… ушёл, словно мы были друг другу чужими! — Нет, Минхо, нет! — с тихим зовом обратилась к нему я, сжимая края воротника. — Ты не должен воспринимать это так, словно он намеренно бросил тебя, потому что это не будет правдой!.. Я уверена: из всех нас он любил тебя больше всех и считал родным, потому что в этих стенах никто не оберегал его так, как это делал ты. Он несомненно был благодарен до последнего вздоха, но ты должен понимать, что последний месяц им руководил не прежний Ян Чонин, а вещество, которое он употреблял. — Одним вечером он сказал, что хочет прожить без сожалений в мире, где не существует социального деления и смертоносной конкуренции. Я промолчал, не зная, что ответить, и тогда он продолжил, заявив, что у нас у всех осталось очень мало Времени. — Но ты же понимаешь, что это несерьезно, верно?.. Минхо вдруг нервно сглотнул, и его зрачки, объятые туманом горящего ладана, задрожали. Он взволнованно протянул руку, подцепив тонкими пальцами вуаль, и аккуратно убрал её, с непередаваемым трепетом блуждая по моему застывшему в порыве сожаления лицу. Я не хотела, чтобы он видел моей боли, не хотела, чтобы прознал о тех мрачных вспышках совести, которые забивают по гвоздю в сердце, но, казалось, его совершенно не пугал тот факт, что мои глаза были последними, кто видел Чонина живым и стал свидетелем его неминуемой гибели, потому что он сумел рассмотреть нечто иное, что было сокрыто даже от моего сознания. Я вопросительно воззрилась на него, утрачивая стройный поток мысли, когда его ладонь робко накрыла щеку, а большой палец приступил нежно стирать каждый след от непрошеной слезы, не позволяя сделать ни единого вздоха. Его печальный взгляд неустанно выдвигал немой приговор, и я боялась пошевелиться, дабы не нарушить эту тонкую связующую нить, позволявшую распробовать его прикосновения на вкус и привыкнуть к тесному присутствию, которое никогда, тем менее, не вызывало скованности. Все, что прямым или косвенным образом было связанно с Минхо, уже давно воспринималось мной, как нечто абсолютно естественное, что неизменно вселяло жизнь и служило источником подлинного вдохновения — рядом с ним я не нуждалась в кислороде, атмосфере окружающего мира, потому что он умудрялся перекраивать эту реальность так, что мне было достаточно лишь одного его появления, чтобы обрести духовное равновесие. За эти годы кредит доверия к нему возрос настолько, что я перестала ставить факт доверия, как нечто основополагающее, потому что он давно преобразовался в особый вид глубокой привязанности, которую невозможно было облечь в словесную форму. Его прикосновение было своего рода наградой, крохотным островком среди бескрайних вод Тихого океана, на котором я смела укрыться, поэтому, томно подняв взгляд на его украшенный безмолвной эмоцией обожания лик, я мягко обхватила запястье, вкладывая щеку в чашу его тёплой ладони. — Ты невыносимо прекрасна, — тихо прошептал он, и уголки его агатовых глаз дрогнули, — и ты — всё, что у меня осталось. Может быть, Чонин действительно прав, и у нас совсем мало Времени, но я просто хочу, чтобы ты знала, что даже если фракции Непризнанных не станет, я последую за тобой куда угодно. Мои губы растянулись в слабой улыбке, и, когда священник произносил последние слова молитвы, мановением руки позволяя всем присутствующим при желании приблизиться к алтарю и высказать последние слова прощания покойному, я оставила тёплый поцелуй на внутренней стороне ладони Минхо, с придыханием шепча: — Вместе? — Вместе, — ни секунды не колеблясь, произнёс он, бесшумно притягивая меня к себе и касаясь губами виска. В тени золотых икон и древних росписей, обрамлявших стены, казалось, словно мы очутились на отдельном оазисе, где больше не существовало никого и ничего, кроме нас двоих и свидетелей в воплощении духов Святых, благосклонно взиравших на нашу отчаянную попытку остаться подле друг друга чуть дольше. Однако после возложения венков и мрачных попыток высказать Чонину всё невысказанное при жизни, люди стремительно начали покидать зал, унося за собой вуаль нестерпимой горечи, с которой я также была вынуждена отпустить Минхо, когда тот все-таки обрёл в себе силы и направился ближе к фотографии, возложенной на одеяле белых хризантем, буквально наводнявших темную обитель подобно спасительному дождю и россыпи жемчуга, украшая стены и пол. По левую сторону от анфилады стояли родители Чонина, облачённые в традиционные суконные одеяния белого цвета, которые принято было носить ещё в прошлом веке. Старые поколения всегда придерживались более каноничного взгляда на обряд прощания с умершим, поэтому с особой скрупулезностью соблюдали все правила, не забыв также позаботиться об угощениях для духов. Толпа стала плавно перетекать на улицу, готовясь проводить покойного в последний путь, и я до последнего ожидала, что священник вынесет и перепоручит родственникам красный флаг, на котором было бы вышито полное имя Чонина и его титул согласно традициям, но на руки был выдан лишь герб Предприимчивых, который предназначался для возложения на крышку гроба. Когда зала окончательно опустела, я почувствовала себя более спокойно, покинув укромный угол и выступив как можно ближе к алтарю. Под стопами хрустели сочные стебли цветов, и я бесшумно опустилась на колени в страхе быть замеченной и в итоге выгнанной. Во мне никогда не присутствовало особого религиозного духа, и я, будучи взращённой в семье Мудрых, не умела молиться должным образом — в голове не было ни единого священного текста не потому, что родители плохо потрудились над моим воспитанием, а потому, что, даже невзирая на из бесконечные увещевания и строгий режим, я всегда находила время предаваться собственным несбыточным мечтам, не имевших никакой связи с реальностью. — Мы были в этом чрезвычайно похожи, Чонин, — прошептала я, стараясь подавить дрожь и решаясь снять хотя бы перед ним головной убор, чтобы ничто не смело разделять нас. — Быть интровертом невероятно тяжело, потому что случайно происходит так, что внутри теплится сотня нереализованных надежд по отношению к людям, к миру, к себе, которые так и останутся невысказанными, и страшнее всего — жить в этой реальности, в котором твоему внутреннему миру просто нет места. Все течёт и развивается по своим, зачастую чуждым тебе законам, когда твои надежды и устремления представляют из себя лишь крохотную ячейку чего-то странного и непохожего, что не каждый способен оценить. Я понимаю, почему ты решил избрать одиночество, но проблема заключается в том, что на самом деле не мы делаем этот выбор: одиночество само выбирает нас, и знаешь-… мне не страшно. Я не хочу бояться и рада, что теперь и ты-… не боишься. Мне правда очень тебя не хватает, и я не имею ни малейшего представления, как помочь Минхо, потому что знаю, что ему, на самом деле, хуже, чем нам всем вместе взятым… Мне хочется, чтобы он знал, что я всегда достаточно сильна, чтобы подставить собственное плечо, но-… тот факт, что я была единственной, кто в последний момент не обрёл власти удержать тебя-… просто-… убивает меня. Я не смогла помочь ни тебе, не в силах помочь сейчас ему и, кажется, даже не знаю, как помочь самой себе… Я вяло уронила голову, сжимая свежий бутон хризантемы в ладони, а затем поспешно прижимая его к груди — боль была невыносимой, и я не понимала, как её унять, потому что никогда не сталкивалась ни с чем подобным. Горечь утраты — это странное, совершенно дикое ощущение, словно ты оказался абсолютно один перед лицом этого холодного чужого мира, который вот-вот грозится проделать в твоих лопатках сотню пулевых отверстий. Ни ласковые слова, ни сердечные признания не могли восполнить эту колоссальную впадину в душе, будто кому-то удалось взломать все замки и оторвать кусок твоей плоти. Половину лица накрыл лишь единственный томный луч света, пробившийся через массивное витражное окно, и я расслабленно прикрыла глаза, испытывая наслаждение от крохотного оазиса тепла, позволившего вздохнуть поглубже и отпустить напряжение. Чья-то практически бесшумная поступь вырвала меня из бурного потока мыслей, и я взволнованно вздрогнула, среагировав на эхо и заметив тонкий силуэт, опустившийся на колени практически рядом. Теснее прижав цветок к груди, я подняла испуганный взгляд, искажавший пространство благодаря пелене слез, и увидела умиротворенный профиль Хёнджина, чьи плотно сомкнутые веки слегка подрагивали от волны с трудом контролируемых чувств, которые он отчаянно стремился подавить. Это больше напоминало гонку сердца и разума, в которой сознательность всё-таки одерживала верх, поэтому в моих глазах он больше напоминал пришельца из совершенно иной межгалактической вселенной — его окружал ореол того самого крохотного луча, подсвечивая каждую деталь изящного лица, возбуждавшего совершенно невообразимую палитру эмоций. Он был облачен в чёрный поминальный мундир из жаккарда, идеально скроенный по крепкой фигуре, заманчиво переливавшийся на свету темно-синими бликами и украшенный массивными кистями, тянущимися от края широких плеч до самого бедра. Высокий воротник был полностью расшит шерстяными нитями, традиционно имитируя змеиное тело, плавными линиями утопавшее в выделке краёв и скрываемое отросшими снежными прядями, ниспадавшими на длинные трепетные ресницы. Мне частично открывался вид на его татуировку: тело мученика, приобретшего ангельскую плоть, практически исчезло в плотной ткани воротника, но массивные крылья, казавшиеся объемными благодаря артериям, выступившим на шее, не переставали покорять воображение. Пухлые алые губы переодически смыкались, высказывая последние строки, тяжелым грузом лежавшие на душе, и я с трудом находила силы, чтобы отвести взгляд, захлебываясь в воздушном облаке света, которое навевало его присутствие. Тело по-прежнему источало знакомые нотки сандалового дерева, ванили и кардамона, которые я так любила, но запах белых хризантем безжалостно их уничтожал, оставляя за собой лишь терпкий привкус печали. — На улице все уже выстраиваются в шеренги, чтобы отправиться к усыпальницам, — вдруг произнёс юноша, медленно открыв глаза и взглянув в мою сторону. — Если не готова, можешь не идти. — Н-нет, — тут же наперерез просипела я, сжав кулаки и предприняв попытку подняться, — я буду с ним до самого конца во что бы то ни стало. Хёнджин тут же бросился вперёд, чтобы придержать меня, но резко замер, уязвлённо поведя челюстью и сделав шаг назад, когда я наконец выпрямилась. — Не хочу, чтобы ты винила себя за произошедшее, — произнёс он, сдержанно складывая руки за спиной. — Ты была с ним до последнего и сделала все, что смогла, чтобы сохранить ему жизнь. Это его выбор, Лин, и мы должны его уважать. — Это ведь благодаря тебе-… похороны состоялись, не так ли? — откликнулась я, слабо улыбаясь и неловко разглаживая края лёгкого льняного платья. — Ты передал мои слова директору? — Я не мог остаться в стороне, — напряжённо пробормотал парень. — Я бы ни за что не простил себе, если бы моего друга похоронили, как самоубийцу, так и не предав земле. Кем бы я был после этого? — У тебя доброе сердце, Хёнджин, — сдавленно прошептала я, — очень доброе, и даже когда мир захочет сломить его, не позволяй никому сделать этого. Не позволяй-… забраться себе глубоко под кожу, хорошо? Я неловко поджала губы, робко подняв с пола головной убор и сделав шаг к выходу, когда Хван неожиданно громко сказал, окончательно застав меня этим врасплох: — Оно такое только благодаря тебе. Я делаю это-… не только ради долга перед Чонином, но и ради того, чтобы унять твою боль. Если бы в моей власти было осушить чашу твоей печали, я пошёл бы на любой поступок, лишь бы видеть тебя счастливой — неважно где и с кем-… лишь бы просто видеть. Можешь установить любую дистанцию между нами, но это ничего не изменит — не изменит, в первую очередь, меня, потому что я, подобно мотыльку, буду постоянно лететь на свет к тебе. Знаешь, почему? Потому что у меня есть на это Вечность — Вечность, чтобы быть рядом с тобой. Я медленно обернулась, лихорадочно сжимая меж пальцев ткань вуали и чувствуя, как внутри все воспламенилось, обжигая стенки рёбер изнутри и не позволяя дышать. Лицо Хёнджина выглядело непроницаемым в сером дыму благовоний, но стоило ему сделать несколько решительных шагов навстречу, как я испуганно вытянула руку вперёд, не позволяя ему приблизиться ни на сантиметр и замирая в поспешной попытке восстановить самообладание. — О чем ты таком говоришь? Немедленно возьми свои слова обратно, — с мольбой в голосе вспыхнула я, когда он безапелляционно сжал мою горящую ладонь, теснее прижимая её к собственной груди. — Ты — Старший Импер Эрудиции, а я всего лишь Непризнанная, и мне запрещено не то, что говорить, но и смотреть в твою сторону!.. Этим безумством ты только подвергаешь себя лишению титула, к которому так долго шёл! Умоляю, остановись и не говори подобных вещей — ты и так сделал достаточно, чтобы я думала о тебе в том ключе, в котором совершенно не смею!.. Не понимаю, чего ты добиваешься всем этим, черт побери? — Твоего доверия. Твоего расположения. Тебя, — непреклонно заявил он, неожиданно перехватывая мой локоть и оттесняя в самый угол иконостаса, где горело лишь несколько свежезажённых свечей напротив древнего изображения однокрылой птицы. В горле распростерлась жаркая пустыня, и я предприняла механическую попытку оттолкнуть Хёнджина, но он был в тысячу раз сильнее, должно быть, впервые воспользовавшись собственным превосходством, направив его против меня и вжав в золотое ограждение алтарной преграды. Ладони инстинктивно легли на его беспокойно вздымавшуюся грудь, закованную в плотную ткань мундира, и я рвано выдохнула, когда его рука накрыла мою поясницу, мягко притянув к себе и не оставив ни миллиметра пространства между нашими телами. До этого мне было достаточно лишь одного его взгляда, чтобы скоропостижно утратить твёрдую почву под ногами и всё выстроенное годами достоинство, но иметь возможность находиться настолько близко, ощущая каждым дюймом кожи ритм его дыхания и мгновенно капитулируя перед неосознанным желанием держать его ближе, пересекало все границы разумного. В голове разгорелась колоссальная баталия, но её огонь стихал так же стремительно, как тело привыкало к чужеродной ласке практически невесомых касаний, будоражащих все изнутри и невольно пробуждавших потребность, чтобы они задерживались чуть дольше. Лавина запаха его одеколона с одурманивающим ароматом кожи окончательно умертвила во мне рациональное, и я рассеянно подняла глаза, когда его вторая ладонь ласково обвила шею, подавляя какой-либо намёк на сопротивление. — Клянусь Пасисом, ты сошёл с ума, — рвано прошептала я, но тщетная попытка образумиться провалилась с треском, когда в каменных стенах застыл мой глухой призыв, напомнивший ничего не значащий писк, преисполненный мольбой. — Это нарушение внутреннего устава: нас заключат в коррекционные камеры, отстранят от занятий, а потом-… — А потом — неважно, — наперебой ответил Хван, предательски медленно скользя по контуру нижней губы большим пальцем и оттягивая её вниз, — потому что я смогу защитить тебя, если станешь частью Эрудиции. Тест определяет лишь склонность к одной из фракций, но выбор — он до последнего останется за тобой. Я не могу предсказать будущего, Лин, не могу знать, что будет завтра или через месяц, но могу утверждать одно: если протянешь мне свою руку в ответ, я сумею оградить тебя от любой будущей потери и невзгоды. В Верхней Коллегии творится целая революция — они боятся, что слухи о смерти Чонина дойдут до Центриона, но я-… я по-настоящему боюсь потерять лишь тебя, потому что ни фракция, ни навязанный титул — ничего из этого не представляет настоящей ценности... — Прошу, не говори так! — взмолилась я, жадно сжимая в ладонях его воротник и балансируя на тонкой грани, чтобы не сорваться на крик. — Все Эрудиты возлагают на тебя столько надежд! Ты любим, обожаем Клириками и преподавателями, Иеромонах вверил тебе право возглавлять Совет Эрудиции — уничтожить всё это ради-… ради меня было бы в высшей степени безрассудством! — Я никогда — слышишь — никогда не желал для себя подобной участи!.. — с отчаянием процедил Хёнджин сквозь плотно сомкнутые зубы, алчно обхватывая моё растрогавшееся в порыве медленного принятия всего того адского количества боли, скопившегося в глубине его лазурных глаз лицо. — От меня хотели этого отец, мать, сестра, дедушка, бабушка и ещё миллиард родственников до десятого колена, которых я знать не знаю, но долг перед которыми просто обязан был выполнить! Все в моем роду имели почётное звание Эрудита и считали свящённой обязанностью когда-нибудь слечь в гроб с золотым крестом на груди, но однажды, когда я признался собственному отцу, что считаю такую судьбу ничем не заслуженной блажью и величайшей на свете глупостью, он ударил меня и заявил, что я — позор дома Хван. Пока все эти годы во время летних каникул Йеджи ездила обратно в Оксонию к родителям, я оставался здесь, как в заточении, выполняя мелкие поручения Легатов в надежде, что меня наконец заметят. Спустя три года этой проклятой ссылки я наконец смогу повидать родной дом, Лин, и на меня не будут смотреть, как на отщепенца, представляешь?.. Но знаешь, что самое необъяснимое для меня во всем этом? Да в том, что из сотни всех тех людей, которых я когда-либо знал, одной лишь тебе было плевать на то, кто я, откуда и к какой фракции принадлежу!.. За всё то время, что мы знаем друг друга, ты никогда не пыталась повесить на меня очередной ярлык, и я так-… так бесконечно благодарен за это! Ты единственная, кто сказал мне, что я должен продолжать петь, когда все остальные утверждали, что это всего-навсего очередная прихоть. Ты вообще в курсе-… что у счастья именно твоё лицо, Хва Лин? Последняя реплика подобно гонгу содрогнулась где-то в глубине сознания, напрочь оглушая и вынуждая обессиленно выпустить смявшийся воротник из собственных рук. Мне страшно хотелось его обнять, утешить и унять боль с той же отдачей, с какой он обоюдно бросился на помощь, но от столь безрассудной близости, с которой он не переставал сдерживать меня, сознание пустело снова и снова, и я боялась только одного — опустить взгляд на его губы. Это стало бы роковым приговором для нас обоих. Когда одна из тёплых ладоней Хёнджина покинула мою пылающую щеку, я растерялась, инстинктивно потянувшись к нему навстречу, но в следующую же секунду он достал из внутреннего кармана мундира небольшой бархатный мешочек, выуживая из него небольшой кулон причудливой формы на тонкой серебряной цепи. — Ч-что это? — невзначай сорвалось с уст, и Хван ласково скользнул пальцами по обнаженной ключице, побудив повернуться к нему спиной и убрать часть локонов набок. — Это кельтский узел, — прошептал он, аккуратно застегивая замок и прядь за прядью мягко зачёсывая волосы обратно. — Он изначально достался моей прабабушке от прадеда, который был Кентурионом когорты во время войны, и с тех самых пор этот амулет передавался по женской линии из поколения в поколение: сначала его носила бабушка, потом мама, а теперь — ты. Я взволнованно обернулась, трепетно сжимая хрупкое изделие в кулаке и робко взирая на прозрачные искрящиеся глаза Хёнджина, жадно блуждавшие по лицу и уверенно кравшие кислород из лёгких. — Но это же семейная реликвия!.. — сдавленно пролепетала я, по-прежнему не веря, что он может столь свободно вручать мне вещь подобной ценности. — Разве я смею носить её? Я же не являюсь частью дома Хван. И что означает этот символ? Я зачарованно провела пальцем по изящным краям, инкрустированным крохотными вкраплениями горного хрусталя, сосредоточившего на себе тусклый желтый свет от свечей, рассыпаясь многочисленными разноцветными отблесками на чёрной поверхности тонкого льняного платья. Деликатные линии переплетались друг с другом, напоминая непропорциональную звезду, не имевшую конца, однако стоило взглянуть на неё под другим углом, как она магическим образом приобретала очертания дикой розы. — Задай этот вопрос при следующей нашей встрече, и я обещаю непременно на него ответить, — тихо произнёс Хван, околдовывая своей безмятежной улыбкой и пробуждая теснящий душу трепет в груди. Внутри зрело столько нерастраченной нежности, которую я просто не знала, как излить, что на языке застыли те самые слова, которых страшилась больше всего. — Мне нужно сказать тебе кое-что, — силясь перебороть волнение, нечленораздельно прохрипела я, потупив взгляд в землю и коснувшись края полупрозрачной перчатки, достигавшей локтя, когда Хван, наперекор всем словам, порывисто обхватил мой затылок ладонью, лихорадочно зарываясь пальцами в волосы и трепетно прижимаясь губами ко лбу. Кулак невольно разжался, и в следующую же секунду перчатка оказалась на полу — я бессознательно закрыла глаза, отдаваясь дикому искушению, боясь проронить лишний звук или сделать очередной вздох — мне страшно захотелось, чтобы он забрал и его. Никогда ничьи губы не навевали идею сбежать от этой реальности, но близость с Хёнджином была совершенно иной — чистой и эфемерной, как кристально белый цвет его энергии, тёкшей по моим венам и наполнявшей каждую артерию. Это было чуждое, совершенно неподконтрольное желание раствориться в водах его неизмеримой ласки, за которой крылось ещё нечто более сильное и властное, и мама всегда учила избегать этого чувства. Она говорила, что оно приводит к тому, что ты видишь человека, как его изобразил сам Владыка, и теперь я могла только степенно соглашаться, потому что для меня Хёнджин был богоподобен, и я никак не могла этого изменить. Я желала его так, как того не описывал ни один устав или закон нашего Государства, и это, должно быть, был самый грешный помысел, который мог посетить меня только в ратуше перед лицом всех Святых и Великих Духов. Я испуганно подняла дрожащую ладонь, когда он самозабвенно отпрянул, останавливаясь переливавшимся лазурью взглядом на ещё незажившей, но уже зарубцевавшейся ране, и тут же порывисто хватаясь за собственное запястье. В зрачках застыл немой шок, и он поспешил стянуть кожаную перчатку с собственной руки, тут же воссоединяя наши ладони воедино. — Этого просто не может быть, — сдавленно пробормотал он, неловко проводя пальцем вдоль линии воспалившейся кожи. — Они же-… они-… идентичны. — Знаю, — растерянно откликнулась я, неловко поджимая губы и не обретая сил, чтобы оторвать взгляда от двух абсолютно одинаковых шрамов. — Я очень боялась признаться тебе в этом, но-… В это мгновение в каменных стенах застыл шум чьих-то тяжелых шагов, и Хёнджин моментально подхватил с пола мою перчатку, разрывая замок из рук и наскоро доставая несколько зажженных свечей из подсвечника. Мы выступили из тени практически одновременно, сохраняя полную невозмутимость и сжимая в пальцах по медленно тлеющему огоньку, грозящемуся потухнуть в любую секунду. Однако перед лицом Иеромонаха из фракции Мудрых, неожиданно шагнувшего навстречу в сопровождении трёх Миротворцев, я мгновенно растеряла какую-либо уверенность и тут же стыдливо склонилась в глубоком поклоне, не смея поднять глаз. — Ваше Преподобие, — прогремел стальной голос Хёнджина, разорвавший гнетущую тишину, от которой не прекращали дрожать ладони. Кристально белая мантия священника, расшитая древними руническими знаками и спадавшая на холодный каменный пол, оказалась лишь в жалком метре от нас. Я нервно зажмурила глаза, молясь всем Великим Духам, чтобы ни единая противоречивая мысль не посетила голову Святого Отца и чтобы у него не возникло никаких подозрений на наш счёт, иначе моя жизнь однозначно будет закончена, так и не начавшись. — Сияющее Благородство дома Хван. Отпрыск небезызвестного Хван Донсуна, — с толикой любопытства покровительственно протянул Настоятель, протягивая к юноше белую ладонь, украшенную многочисленными перстнями, и безмолвно приказывая ему выпрямиться. — Чист и прекрасен, как первый нераспустившийся подснежник. При виде твоего отца всегда задумывался, какие у него дети. Слышал, ты занял весьма высокое положение в этой школе. — Меня назначили на должность Старшего Импера Эрудиции, Ваше Преподобие, — уверенно откликнулся Хёнджин, взирая на погружённый в раздумье твёрдый лик монаха, бесстрастно осматривавшего стройный силуэт студента. — Ты гордишься этим? — последовал незамедлительный вопрос. — Я горд лишь тем, что имею честь прославлять имя своего дома. На большее я и не смею рассчитывать. — Мудрые предки уже задолго до нас сформировали одну очень чёткую истину: «Дай человеку власть, и ты узнаешь, кто он». Понимаешь ли, мой мальчик, нашей душой управляют четыре невидимые силы: это любовь, смерть, власть и время. Ни один из этих элементов не должен взять над тобой верх, потому что то, что Великий Владыка дал — то он непременно и отнимет, если не сумеешь придерживаться баланса. Человек, в руках которого сосредоточено даже самое небольшое могущество, становится слаб перед самим собой. Чаша наших желаний порой переполняет чашу сознательности, поэтому даже если тебе удастся вознестись на вершину благодаря собственному уму и талантам, всегда помни: мощь — это рубашка из огня. Если умеешь носить её верой и правдой, она будет оберегать тебя и уничтожит твоих врагов. Однако, стоит поддаться гордыне и своё место забыть, тогда она самого тебя сожжёт. Тут же. — Я запомню эти слова, Ваше Преподобие, — более тихо вымолвил Хван, потушив свечу и опустившись на колени перед Иеромонахом, целуя подол его белого одеяния. — В тебе очень много огня. Будешь степенен и тогда сумеешь прославить и фракцию, и свой дом. Ты поведёшь Эрудитов к усыпальницам, не так ли? — Таково было распоряжение. — С этим милым созданием? Святой Отец неожиданно кивнул в мою сторону, и я сжала таящий воск в собственных ладонях ещё сильнее, не смея сделать ни единого судорожного вздоха. — Мы молились за упокой души нашего брата Ян Чонина Владыке, Ваше Преподобие, — приглушённым тоном ответил Хёнджин, не поднимая головы и не отнимая лба от жемчужной рясы. — Я не спрашивал, что вы делали здесь. Я спросил — выступишь ли ты в траурном параде со своими людьми или с ней, — раздался непоколебимый голос, и я вздрогнула, невольно прикусив губу и ощутив острый металлический привкус крови на языке. — С ней, — ни секунды не колеблясь, соскользнуло с уст юноши, и я шокировано распахнула веки, с болезненной медлительностью слегка поворачивая голову в его сторону с искренним желанием наброситься и придушить. Но в это самое мгновение Святой Отец неспешно шагнул в мою сторону, внезапно смыкая пальцы на подбородке и вынуждая поднять корпус, дабы посмотреть ему прямо в глаза. С первого взгляда могло показаться, что это лицо не относилось к духовенству в силу своей сравнительной моложавости, которую не была в силах скрыть даже длинная борода. Однако мимика, язык тела и голос отождествляли в нем древнего старика, видавшего виды и ступавшего по этой земле уже на протяжении нескольких столетий. Я даже предположить не смела, какой у него возраст, но из под опущенных век на меня смотрели два умиротворенных чёрных зрачка, которые, казалось, обладали магической силой видеть всё насквозь. Голову украшала золотая митра, с которой на меня покойно взирали нескольких святых, объединённых венками, сплетенными из лилий, и её увесистость формировала несколько глубоких морщин на лбу Иеромонаха. Расплавленный воск стал капать на тыльную сторону ладони, неимоверно обжигая кожу, но я не подала виду, безмолвно смотря на одухотворенный лик Настоятеля, чья рука, закованная в золотые кольца и наручи, не покидала моего подбородка. — Наша кровь, — тут же произнёс он. — Нежный Цветок из дома Хва. Что ты делаешь в одежде Непризнанных? — Я-… я в поиске своего пути, Ваше Преподобие, — истошно стремясь подавить дрожь в голосе, пробормотала я. — Ты — воплощение лучших устремлений и достижений фракции Мудрых. Я молюсь за благоденствие наших детей подле других членов духовенства каждый день и видеть тебя, закованной в эти скупые рясы, разбивает мне сердце. Что бы сказала твоя мать, если увидела в таком виде? Её Высокопреосвященство Хва Гёнхи — одна из самых благородных женщин, которых я когда-либо видел. Она адским трудом добивалась сана Архиепископа, и я просто не мог не заметить вашего поразительного сходства. — Ваше Благословение, шеренги для парада уже практически сформированы, — внезапно раздался голос одного из Миротворцев. — Директор передал своё пожелание видеть вас впереди, поэтому было бы целесообразно отправиться к нему прямо сейчас. — Но в вас есть одна колоссальная разница, — будто не расслышав слов стража, непреклонно продолжил монах. — Владыка подарил тебе её внешнюю красоту, усовершенствованную до невообразимых масштабов, но что происходит у тебя внутри? Кто ты и кому принадлежишь? Сияющее Благородство пало перед могуществом Нежного Цветка, и он не единственный. Ты прелестна и невинна, как маленькая горная лань, но твоя красота фатальна и погубит ещё очень многих. Бойся себя и своей силы, иначе она уничтожит хозяина. Выбор фракции для тебя необходим: он определит твоё процветание или гибель. Он отнял ладонь, смеряя меня задумчивым взглядом, и устремился к выходу в кругу Миротворцев. Дождавшись, как только Святой Отец немного отойдёт, я выронила погасшую свечу и лихорадочно выбежала на улицу следом, отчаянно глотая непрошеные слезы, сформировавшиеся то ли от невообразимой физической боли, то ли от услышанных слов. Казалось, они ещё больше отдалили меня от собственного дома, мамы и предписанной с детства фракции. Я не видела и не представляла собственной жизни среди духовных лиц, не хотела избирать аскетический образ жизни, но после заключительной реплики ощутила себя подлинной грешницей. Стоило оказаться снаружи, как я тут же углубилась в огромную по размерам толпу. В груди затеплилось разъедающее чувство тревоги от невозможности сориентироваться, но по похожим льняным одеяниям я все-таки опознала шеренгу Непризнанных — они замыкали парад. Впереди на пересечении Предприимчивых и Эрудитов я заметила гроб, вынесенный четырьмя мужчинами, среди которых удалось узнать отца Чонина. В сердце затерялось чувство отравляющей скорби, не позволявшей принять, что всё это действительно происходит на самом деле, когда две тёплые ладони невесомо сомкнулись на моих плечах. Я испуганно обернулась и передо мной выросло печальное лицо Хёнджина, заставившее начать судорожно утирать мокрые дорожки от слёз. Мне ужасно не хотелось, чтобы он засвидетельствовал мой страх и сломленность. Мир грозился в любую секунду перевернуться вверх дном, однако впоследствии ладонь юноши нашла мою, умиротворяюще вкладывая в неё платок, который я просто не посмела принять. — Ты просто чёртов безумец, Хван Хёнджин! — жалостливо вспыхнула я, изо всех сил пытаясь выглядеть серьезной, но внутри просто не находилось мужества, чтобы дать ему какой-либо отпор. — Немедленно иди к своим, к директору и возглавь парад! Они нуждаются в тебе, и ты должен всем доказать, что ты — Старший Импер Эрудиции! Тебе не место здесь среди Непризнанных! — Я никогда не оставлю тебя, особенно в таком состоянии, — чрезмерно спокойно произнёс он, сжав челюсть и выхватив из рук платок, мягко прислоняя его к моей щеке. — Я засвидетельствовал это перед Иеромонахом, Великими Духами и самим Владыкой. Если мое место не рядом с тобой, тогда скажи, где я должен быть? Прикажи мне, и я тотчас окажусь там. Его глаза прожигали неистовым огнём, и я рвано выдохнула, чувствуя, как шеренга содрогнулась, всё стремительнее и стремительнее начав отдаляться от нас. Ни единая мускула на его лице не дрогнула, пока я дышала стойкой убежденностью, что он всё же сдастся и бросится догонять своих. Но он стоял недвижимо и непоколебимо, трепетно прижимая свой платок к моей щеке и позволяя увидеть настоящую галактику в собственных глазах. Миллиарды созвездий искрились вокруг, стирая очертания ратуши, школы, людей, странно косившихся в нашу сторону, подчиняя всё мироздание лишь ритму одного его дыхания. Плечи обессиленно упали от волны наваждения, в которую погрузил его немой призыв, и, я, не помня себя, тесно обвила его шею руками, зарываясь пальцами в жемчужные волосы и чувствуя, как его руки в унисон жадно сомкнулись на талии и лопатках, слегка отрывая меня от земли. Залп дурмана окутал сознание, в горле пересохло, а на языке застыли сотни слов о невысказанных чувствах, но я ощущала, как его тело, переплетенное с моим, транслировало их все без необходимости что-либо озвучивать вслух. Я прижалась щекой к крылу его татуировки на шее, медленно открывая глаза от переполнявшего сердце счастья и распознавая чёрные силуэты отдалявшихся от нас людей. Однако спустя мгновение я заметила, что один из них стоял, не отрывая от нас холодного взгляда. Это был Минхо.

***

Солнечный диск медленно утопал за горизонтом, освещая небольшой оазис древней библиотеки, чьи двери гостеприимно были раскрыты не только со стороны главного коридора, но и общей площади, пролегавшей прямо на глазах, стоило выйти на узкий балкончик. Анфилады рам располагались вдоль всего зала повсеместно с французскими панорамными окнами в пол, впуская много воздуха и света, чего обычно не хватает всем помещениям с колоссальным количеством книг. Очень часто все здания и постройки прошлых веков прочно ассоциируются с духом старины и чего-то давно отжившего, но главная библиотека нашей школы, где был сосредоточен эпицентр всех литературных памятников, сохранившихся со времён приобретения Оксонией независимости и зарождения первого Государства до дня провозглашения равенства всех фракций, представляла собой отдельную вселенную, где можно было потеряться: лабиринт из стеллажей, возвышавшихся на несметное количество метров, хранил в себе не только книги, но и исторические хроники на древнеквинкейском, к которым прикасалась рука только самых отважных. Я бесконечно любила это место не только за его масштабы или госпожу Им, которая содержала этот храм науки в идеальной чистоте на протяжении нескольких десятилетий и вечно подкармливала меня разнообразными сладостями, привозимыми из первой зоны, но и за то, что здесь легко можно было затеряться и побыть в одиночестве, а также разделить лучшие минуты отдыха с друзьями. Медленно приоткрыв глаза, я увидела перед собой крохотный островок голубого неба, окаймленного полукруглым выходом на балкон и массивными прозрачными шторами, окрасившимися в золотой оттенок благодаря мягким солнечным лучам, нежно обласкавшим все пространство вокруг, превратив его в расплавленный металл. От глаз не укрылись толстые гранитовые балюстрады, позади которых раскинулась сочная листва деревьев Меморианской пустоши, при свете дня мало производившей ужасающее впечатление. Наоборот, мне всегда хотелось обнаружить там перелесок или, по возможности, рощу, о которой могли бы знать только я и кто-то другой, кому бы я осмелилась раскрыть своё новое секретное место. Возможно, я поделилась бы о нём с Йеджи, и мы смогли бы проводить ещё больше времени вместе, как обычно позабыв обо всем на свете, нарвав тонну ромашек и сплетя из них друг другу венки. Когда дело доходило до детских забав, я могла думать только о ней, и даже сейчас, когда все вокруг были погружены в учебники по философии, сохраняя полную тишину и лишь изредка обмениваясь деловыми ремарками, она радостно опустошала коробку с кокосовым лукумом, сердечно выданную мне госпожой Им, не издавая ни слова и напоминая милого хомячка. Я тут же схватилась за карандаш и тетрадь, пытаясь незаметно сделать несколько набросков, но словно по неведомому зову она подняла взгляд, облизывая пальцы от сахарной пудры и резко замирая. — Вот даже и не думай! — сорвалось с её уст, и она поспешно отодвинула от себя угощение. — Знаю, из меня натурщица хоть куда, но не смей рисовать в таком виде! Это слишком жестоко!.. Хан, не медля ни секунды, оторвался от своего эссе, заглядывая в мою тетрадь, и довольно хохотнул, толкая в бок Сану, чтобы та тоже взглянула на ещё не родившийся шедевр. — Не смей стирать! — пролепетал парень. — Это можно будет потом использовать в качестве компромата, когда она в очередной раз решит к нам подмазаться, чтобы не идти дорабатывать материал. Хван тут же запустила в безоружного друга ластик, и тот болезненно ойкнул, потирая покрасневшее место на лбу, когда она снова демонстративно притянула коробку к себе, запихивая сладость за щеку и уверенно рассуждая: — Да делайте, что хотите! Хоть в качестве герба вывешивайте на первом этаже, чтобы все полюбовались!.. Минхо однажды сказал хорошую вещь: «Я не пряник, чтобы всем нравится». Все там берегут свои фигуры, сидят на капусте и помидорах, чтобы впечатлить какого-то очкастого соседа напротив, а я вот думаю — оно мне надо? Зачем вообще нужен парень, когда есть Лин, которая любит, кормит, пускает спать к себе под одеяло после очередного дурацкого сна и не смотрит на увеличившиеся щеки после очередной коробки лукума? Я накрыла рот ладошкой, чтобы не засмеяться слишком громко, в то время как Хан не упустил шанса тут же вступить в полемику, деловито смыкая руки на груди и наблюдая за беззаботно жующей Джи. — Любящему парню будет всё равно на твои щёки, потому что он будет находить их милыми и считать, что ты выглядишь очаровательно, когда опустошаешь очередной пакет сладостей. Если он дорожит тобой, то точно не будет сажать на помидоры и капусту — он будет даже в твоих несовершенствах видеть совершенства, — воспротивился он, заставляя подругу задумчиво причмокнуть губами и выпалить: — Ну ты такой интересный, конечно! Я очень рада, что у тебя максимально здоровый взгляд на отношения, но оглянись вокруг, дружочек: ни в твоей, ни в моей фракции нет ни одной адекватной пары, которая продержалась хотя бы больше года вместе. Все то сходятся, то расходятся, потому что думают, что Бессмертие дано только ради того, чтобы бесконечно гулять направо и налево!.. В этом есть несомненно свой плюс, но где мой принц-эрудит, который скажет: «Милая, я увезу тебя в первую зону, и ты будешь есть все, что угодно, ни в чем себе не отказывая», а? Где этот прекрасный мужчина, которому будет все равно, что у меня вся пижама в баранах, а на носках — улыбающиеся авокадо? Нет, всем подавай красивых и стройных в кружевном белье! Идите вы знаете куда!.. — Не хочу прерывать вашу высокоинтеллектуальную дискуссию, но никого не интересует, почему Минхо уже третий день нет на занятиях? — вмешалась Сана, поджимая губы и наблюдая за недовольной физиономией Хана, который лихорадочно соображал относительно нового контраргумента, чтобы выступить против Хван. — Я вчера прибежала к нему прямиком в общежитие, но он так и не открыл мне дверь, — скуксившись, пролепетала Йеджи. — Его похоже жестко накрыла депрессия после похорон… Может послать к нему тебя, Хан-и?.. Эй, прекрати так таращиться! Ты напоминаешь агрессивного бурундука! — Думаю, лучше это сделать Лин, — пробубнел парень, задумчиво делая несколько пометок в тетради. — Он всегда её слушается. По моему с его-то характером не было ни одного раза, чтобы он не пошёл ей навстречу. Я невольно сжалась под взглядом друзей, смутно догадываясь о причине такого поведения со стороны Ли, и верность этой догадки навевала противоречивые мысли, которые кровожадной лапой смыкались на шее, не позволяя дышать. В сознании чересчур четко отпечатался его взгляд, когда он увидел нас с Хёнджином вместе напротив выхода из ратуши, и, зная, как сильно Минхо его ненавидит, я даже представить себе не могу, что именно он почувствовал в тот момент, завидев нас вдвоём. Должно быть, я принесла ему колоссальное разочарование, но разве это правильно, что он теперь не отвечает ни на единый мой звонок или сообщение? Он никогда так не вёл себя с самого начала нашего знакомства, и почему-то в этой ситуации я полностью ощущаю всю вину на себе. Но как я могу честно говорить с ним о Хёнджине, когда сама толком не могу разобраться, что между нами происходит? Я смущенно улыбнулась и уронила голову на стол в полном незнании, какой стоит дать ответ. Йеджи тут же придвинула стул ко мне, утягивая к себе на плечо, и я болезненно сжала губы, чувствуя ещё более сильный удар под дых от совести, которая самым скандальным образом вопила где-то в глубине черепной коробки: «Ну и что теперь? Когда наконец расскажешь ей, что после каждой встречи с её братом у тебя развивается инсульт?». — Нам все-таки стоит тогда сходить к Минхо всем вместе и попробовать поддержать его, — виновато протянула Сана, зажав меж губ край ручки, и мой взгляд тут же остановился на её перебинтованной ладони. Я очень хотела поговорить с ней о своём видении, но девушка мало шла на контакт, и даже в окружении друзей я чувствовала, что она испытывает повышенную настороженность, стараясь практически не обращаться ко мне лично. Это очень сильно ранило, и я видела огромную необходимость застать её где-нибудь наедине, чтобы все выяснить, однако она уходила либо намного раньше, либо просто игнорировала меня, разрушая какие-либо надежды на прежнее сближение. Я даже не смела предположить, что именно вызвало такое резкое изменение в её отношении ко мне, но это непременно было как-то связано или с Чонином, или непосредственно с тем, что она также могла увидеть что-то другое во время нашего маленького обряда в Меморианской пустоши. — Мы непременно это сделаем, но перед этим я хотел вам кое-что показать, — произнёс Хан, поспешно ныряя рукой в свою сумку и выуживая из неё небольшую книжицу, больше производившую впечатление какого-то старого потертого блокнота — к тому же обугленного на концах. — Это ещё что за дрянь? — буркнула Йеджи, приподнимаясь и упираясь локтями в стол, чтобы поближе рассмотреть диковинную вещицу. — Не говори так!.. — оскорблённо отозвался друг, бережно открывая первый лист и демонстрируя древнюю запись, явно написанную от руки каким-то монахом, потому что стиль слога очевидно принадлежал весьма образованному человеку, а учитывая тот факт, что самым просвещённым и грамотным слоем несколько столетий назад было именно духовенство, не было ничего удивительного в том, что подобный дневник мог вести какой-нибудь инок. — Не поверите, но я выкупил эту штуку в местной антикварной лавке буквально за гроши — всего лишь пятнадцать минут! Продавец сказал, что эта тетрадь принадлежала самому Патриарху Чон Донмёну во времена войны Трёх, и он записывал туда разные философские мысли. С древнеквинкейского переводить трудно, но мне удалось более-менее адекватно интерпретировать смысл вот этой части, где он говорит, что одной из причин военного конфликта была необходимость упразднить возможность бракосочетания между представителями разных фракций, потому что ребёнок со смешанной кровью в зрелом возрасте был склонен проявлять признаки девиации. А дальше он расписывает, что до того, как приняли закон о равенстве и фракционном неприкосновении, люди вступали в три разных типа любовных отношений: эрос — любовь, построенная на утолении лишь плотских желаний, людус — поверхностные чувства, больше построенные на игре и сторге — любовь, сформировавшаяся из крепкой дружбы. Но дальше он расширил эту классификацию, добавив симбиоз людуса и сторге, из которых родилась прагма — достаточно надежные отношения, основывающиеся больше на расчёте, потом совокупность эроса и сторге, которые воссоздали агапэ — любовь, преисполненную бескорыстием и самоотдачей и, наконец, смешение эроса и людуса, породившие манию — иррациональную одержимость. Это же гениально! Разве нет?.. Почему нам не рассказывали об этом на уроках истории? — Потому что это больше напоминает сказку, Хан, — снисходительно обратилась к юноше Сана, обнадеживающе кладя руку на его плечо. — Ты купил этот блокнот лишь за пятнадцать минут. Подумай: его могли подделать и написать всё, что угодно, а потом заявить, что он принадлежал аж самому Патриарху!.. Если бы это было правдой, то такая вещь точно не валялась бы за бесценок в груде всякого барахла в каком-то антикварном ларьке. — А мне кажется, очень даже неплохое оправдание тому, почему нельзя мутить с парнями из параллельной фракции, — пропела Йеджи, выхватывая блокнот из рук друга и принимая вид серьезного учёного. — Как по мне, очень даже актуальненько. Я с умилением проследила за очередной перебранкой друзей, когда в коридоре неожиданно раздался звонок. Хан раздосадовано затолкал старинную тетрадь обратно в сумку, будучи явно неудовлетворенным нашими комментариями, и когда я осмелилась обратиться к нему, чтобы хоть немного обнадежить и утешить, он под руку с Саной покинул библиотеку, показывая Йеджи язык. — Такой безнадежный романтик, я не могу, — протянула Хван, удовлетворенно протягивая обратно практически пустую коробку из под лукума. — Прости, я, кажется, в этот раз немного перестаралась и съела практически всё. Надо будет где-нибудь раздобыть этот развратный деликатес и для Джинни. Он сто процентов оценит. — Разве ему нравится сладкое? — невзначай спросила я, неловко убирая учебники в рюкзак и с трудом втискивая остаток подаренного угощения. — Ой, он вечно воротит носом и говорит, что даже на запах его не переносит, но всё это полная чушь, потому что уминать подобные радости жизни — это дело чисто семейное. На самом деле, ему просто лень поднять свою тощую задницу и купить что-то, поэтому он строит из себя крутого накаченного парня, но зато если поставить ему нечто подобное прямо под нос, он сметёт все за считанные секунды. Поверь, я сама была тому свидетелем, — сердечно прощебетала Хван, кладя ладонь на грудь, и я сдавленно засмеялась, наблюдая за её неподражаемой экспрессией. — Кстати, насчёт Джинни, я могу попросить тебя об одном крохотном одолжении? Я неловко замялась, вешая сумку на плечо и неопределенно кивая. — Ты не могла бы передать ему это. Йеджи вдруг вытащила из внутреннего кармана атласного пиджака конверт, вручая его мне. Я растерянно приняла его, замечая, что она вдруг резко изменилась в лице, смущенно потирая собственную шею. — Мне правда не очень комфортно просить тебя о подобном, но это письмо от папы. Он переодически телеграфирует нам, интересуясь о наших делах, но Джинни в очень натянутых отношениях с ним и последние пол года вообще отказывается выходить на связь. Если заявлюсь к нему, он сразу поймёт, что меня послали родители, и даже не станет читать. Я вижу, что вы в последнее время вроде как сблизились… Может хотя бы после твоих рук это письмо не окажется сразу в камине. Я натянуто улыбнулась, робко проводя по белой, аккуратно сложенной и явно дорогой бумаге, и, видя с какой надеждой подруга смотрит на меня, шумно выдохнув, наконец, решительно кивнула, впоследствие оказываясь в крепких объятиях. — Для меня это правда так много значит, — шептала она, не скупясь на силу и сжимая практически до самого хруста в лопатках. — Обещаю, что все обязательно расскажу. Я в таком огромном долгу перед тобой! — Эй, вы долго собираетесь тут стоять и обжиматься? Идёте с нами на обед? Голова Хана неожиданно показалась из дверного проёма, и Хван сконфуженно фыркнула, взмахивая длинными белокурыми волосами. — А я думала, ты уже смылся в лес за орехами, назойливая бурундучья физиономия! Не с кем обжиматься, вот и завидуешь? Ладно, иди сюда. Только не злись. Ты же знаешь, что я люблю тебя, верно? Она выбежала в коридор вслед за другом, в то время как я никак не могла сдвинуться с места, чувствуя, что вручённое письмо буквально прожигает ладони. Не знаю, какие именно надежды Йеджи тешит относительно моих действий, но этот конверт больше напоминает путёвку в Ад с тарифом «всё включено», дополненным бонусной программой в размере её невыносимо прекрасного брата, неизменно становящегося моей чрезвычайной слабостью, за которую я готова платить всё дороже и дороже.

***

После сытного ланча я все-таки решила для себя, что послание — это вещь, которую не стоит откладывать, поэтому поспешила распрощаться с друзьями, чтобы позже успеть вернуться в комнату до наступления комендантского часа. Что-то в глубине души постоянно подначивало просто подсунуть конверт Хёнджину под дверь, дабы не пересекаться с ним напрямую, но с тем же успехом могла поступить и Йеджи, что ни коим образом не решило бы проблему. Я понимала, что несла определенную ответственность за донесение слов главы целого дома Хван, но смутно представляла, что смогу как-то повлиять на восприятие Хёнджином ситуации — если он и пребывает в серьёзном конфликте с отцом, то мое добродушие и искреннее желание как-то помочь вряд ли разуверят его полностью поменять собственное мнение без попытки в очередной раз обратить бумагу в пепел. Я проделала путь по старинной винтовой лестнице на самый последний этаж и медленно поплелась вдоль опустевшего после занятий коридора в надежде поскорее добраться до общежития, самый кратчайший путь к которому пролегал через правое крыло здания. Удобство заключалось в том, что главный корпус был соединён со школьным городком серией полупрозрачных застеклённых мостов, безболезненно прокладывавших путь практически к любому необходимому пункту назначения. Наверху было настолько тихо, что я невольно поёжилась, замечая через приоткрытые створки массивного дубового окна, украшенного сочными ветвями зелёного плюща, что большая часть преподавателей и студентов высыпала на улицу, довольствуясь снисходительными лучами раскинувшегося на небе солнца. Возможно, это было и к лучшему, потому что мне удасться добраться до мужского общежития без лишних свидетелей, однако я решительно не знала с какой искусной ложью подступиться к коменданту, чтобы он выдал пропуск хотя бы на жалкие десять минут. Как Непризнанная, я вызывала ещё больше вопросов, чем представитель любой иной фракции, поэтому совершенно неосознанно Йеджи подкинула весьма затейливое задание, которое упорным бременем теперь висело на шее. Я жалобно выдохнула, потирая глаза, и побрела вдоль широких проходов, отделанных замысловатыми узорами из мрамора, имитировавшими головы различных мифических существ. Это были разнообразные лаборатории, доступ к которым можно было получить только через старшего преподавателя, и я невольно задумалась, какие именно опасные вещества хранятся во всех тех шкафах, опечатанных грузными металлическими замками. Вдали засиял томный луч света, пробивавшийся через массивную дверь директора, и я ловко скользнула вперёд, замечая, что она была слегка приоткрыта. Обычно члены Верховной Коллегии спускались вниз в обеденное время, покидая свои рабочие места и присоединяясь к студентам, поэтому я удивленно коснулась деревянной панели, подбираясь теснее к стене и жутко коря себя за излишнее любопытство. Я прильнула грудью к холодному мрамору и поддалась немного вперёд к самой щели, видя лишь маленький островок кабинета, обставленного дорогой мебелью в викторианском стиле. Стены были затянуты изысканной тканью, и к ним примкнул диван с крупными подлокотниками, украшенными многочисленными атласными подушками, а также массивный гардероб, тянущийся прямиком к самому потолку. За все годы обучения мне никогда не доводилось бывать в кабинете самого директора, поэтому я невольно затаила дыхание, созерцая такую баснословную роскошь, когда перед глазами резко выступил чей-то силуэт. Я инстинктивно отпрянула с одной единственной мыслью пуститься в бега, однако крепкая рука тут же нашла воротник пиджака, бескомпромиссным движением оттягивая назад и подавляя лихорадочный крик, моментально сформировавшийся в груди. Дверь звякнула в оглушительном хлопке, и я резко оказалась прижатой против неё сильным предплечьем, закованным в металлические наручи, поверх которых покоились чёрные кожаные рукава с серебряными ремешками, сливавшиеся с однотонной перчаткой. Я, подобно затравленному зверю, испустила немощный вой и испуганно подняла глаза, сталкиваясь с испытывающим лицом Чхве Ёнджуна. Его крохотные зрачки как два кинжала врезались в мою по-прежнему сопротивлявшуюся плоть, и я рвано выдохнула, когда он поспешно отнял руку от рта, позволив частично мобилизироваться. На языке застыла сотня неподконтрольных ругательств, но от одного лишь непринужденного взгляда на его острую линию челюсти и алые подрагивавшие губы, меня передёрнуло, и я застыла, судорожно ловя кислород, который перекрывался канатом его руки, безжалостно сомкнувшейся на шее. — Что ты здесь забыла? — более смиренно произнёс он, будто моментально отказываясь от мысли, что я могу представлять хотя бы какую-то угрозу. — У меня к тебе встречный вопрос, — с усилием прохрипела я, уперевшись ладонями в его плечи, обтянутые грубой парусиновой тканью, с которой свисало несколько цепей, часть из которых была необходима для крепления плаща. Под узким кожаным жилетом, напоминавшим по форме корсет и имевшим частичные вкрапления плиссированного атласа, я рассмотрела поблескивавшие на свету края чернильной военной рубашки, идеально сочетавшейся с угольным приталенным полупальто, походившим по фасону на сюртук. Он частично был затянут массивными наплечниками, издалека имитировавшими чешую аллегатора, но вблизи открывавшими захватывающий вид на иссиня-чёрные вороные перья. Из них тянулось несколько серебряных ремней, крестом ложившихся на стальную грудь, и я невольно притихла, сосредотачивая все внимание на красивой мраморной шее, украшенной высоким воротником с тонкими фиолетовыми переливами. Если бы не его холодная хватка, я вполне бы уверовала, что он мне просто примерещился, потому что каждая деталь, невольно вспыхивавшая под скрупулёзным взглядом, свидетельствовала о его чужеродности, которую я просто не знала, как интерпретировать. С одной стороны, он был Бесстрашным, как сотни других молодых людей, но с другой — было в нём что-то завораживающе дикое, что пугало и восхищало одновременно. В ответ на мою язвительную ремарку он лишь безмолвно отпрянул и продолжил без зазрения совести выворачивать ящики ректорского стола, от чего меня буквально окатило ледяной лавиной. — Ты совсем из ума выжил? — выпалила я, судорожно оглядываясь по сторонам. — Напомнить, что мы вообще-то в кабинете директора? Сюда нельзя заходить без разрешения! Юноша бесцеремонно воззрился на меня двумя рубиновыми полнолуниями, изогнув бровь и усевшись в огромное кожаное кресло, демонстративно закидывая ноги на стол. — Хочешь быть полезной? Тогда лучше постой на шухере, — с животрепещущим умиротворением произнёс он, рассматривая мое исказившееся в судороге кромешного ужаса лицо. — С каких это пор я стала твоим пособником? — возмущённо прошипела я, явственно ощущая, как обжигаюсь о металлическую корку его напускной невозмутимости, и подрываясь прямо к краю массивного стола из красного дуба, на котором величаво покоилась табличка с надписью «Директор На Ёнгук». — Мне и так достаточно того, во что ты втянул ни в чём неповинного Чонина, которого с нами больше нет именно благодаря тебе! — Если ты с претензиями, то обратилась не по адресу, — безучастно откликнулся Чхве, резко поднимаясь и распахивая очередной шкаф, полностью забитый неизвестной документацией и папками. — Нет, я с вопросами! — упорно воспротивилась я, мысленно пугаясь тому количеству отчаяния и смелости, которые в столь ответственный момент буквально вырвались наружу, полностью подчиняя себе всё сознание. Я назойливо протиснулась в узкое пространство между Ёнджуном и переполненными полками, вызвав в его безмятежных глазах толику желанного удивления. — У тебя есть десять секунд, чтобы их задать, — металлическим голосом с проблеском волнующей хрипотцы произнёс он, тем самым лишь ещё стремительнее опустошая чашу моего хрупкого терпения. — Я знаю, что это ты был там, — сдавленно прошептала я спустя небольшую паузу, всматриваясь в безмолвствовавшую радужку, которая оставила такой глубокий отпечаток на сердце, что теперь я смело могла распознать её из миллиарда других разрозненных взглядов — никто и ничто не заставляло меня чувствовать себя так, как суровая глубина его совершенно бездонных глаз, в которых я отважно рассмотрела кратор, сотню шипообразных уступов и ревущую лаву, посылавшую электрический разряд прямо под кожей. — Где — там? — не сдавался он, изучающе склоняя голову на бок и захлопывая дверцу шкафа прямо за моей головой. — На крыше, — выдохнула я, лихорадочно облизывая пересохшие губы. — Перед тем как потерять сознание-… ты сдержал меня-… от падения. Я помню твой голос и-… твоё лицо. Каждое слово давалось с трудом, но, кажется, на Бесстрашного моя робость действовала в положительном ключе — его голодный волчий взор постепенно смягчался, и я даже обрела смутную надежду услышать от него развенчание всех страшных тайн, не дававших отдыха израненному сердцу. Я чувствовала, что его терзала какая-то внутренняя борьба, не позволявшая говорить открыто, поэтому, дабы не дать ему ловко капитулировать, я обнажила рукав собственной рубашки, показывая запястье, отсвечивавшее светло-зеленым переливом цифр. — Сто шестнадцать лет, — взволнованно продолжила я, всматриваясь в неподвижное сюрреалистически красивое лицо, преисполненное загадочным ожиданием. — Ты отдал мне больше века собственного Времени. Зачем? Как никто другой ты прекрасно знаешь, насколько это количество опасно. В нижних зонах за подобное устраивают массовую резню или расстреливают. — Можешь винить меня во всех грехах, но я лишь воздал должное, — ответил Ёнджун, реагируя на столь весомое число, как на нечто само собой разумеющееся. — Это Время того Часового, которого пришлось прикончить в баре, поэтому считай, это плата за моральный ущерб. Он спокойно отпрянул и развернулся, приблизившись к комоду, на котором стояли древние хрустальные фигуры Святых и принялся осматривать шуфляды. — Тогда что ты делал на крыше? Ты ведь оказался там намного раньше меня, не так ли? — не унималась я, распаляясь в неподконтрольном чувстве негодования и ощущая едкий укол адреналина, благодаря которому в любую секунду желалось вцепиться в воротник парня, чтобы буквально вытрясти из него всю правду. — Я знаю, что это ты издевался над Чонином, продавал ему скалин, а потом просто бросал, прекрасно понимая, что он не выживет из-за сформировавшейся зависимости! Думаешь, его смерть просто так сойдёт тебе с рук? Воочию увидев, как ты расквитался с ним тогда в туалете, клянусь Всемогущим Пасисом, я предприму абсолютно всё, чтобы тебя засадили в исправительную камеру на самой вершине Ангарда, где ни одна живая душа тебя не услышит! В этот момент он достал небольшой деревянный ларец на замке, с любопытством вертя его в руках и с лёгкой ухмылкой косясь в мою сторону. — Слышать твои угрозы — это такая прелестная мелодия для ушей, учитывая тот факт, что я пытался помочь твоему ненаглядному другу до последнего, пока ты не ворвалась и все не испортила, — беспечно бросил он, вскрывая шкатулку с заманчивыми перламутровыми вкраплениями, неожиданно самодовольно выуживая из неё три ярко-голубых самоцвета. — Я бы спас его, если не эти твои бесконечные лекции о любви и чести. Я шокировано замерла, наблюдая, как он сосредоточенно сжимает меж тонких пальцев один из камней, источавших тонкую вуаль искрящегося белого света. Мне никогда не доводилось видеть ничего подобного, поэтому я с трудом могла определить, что это, должно быть, какая-то реликвия или драгоценность. Однако эту мысль мгновенно поглотил сверкающий центр горной породы, неизвестного образца, напоминавший линию тока, постоянно перераспределявшего энергию, бравшуюся буквально из ниоткуда. Взгляд Ёнджуна заметно потеплел от обнаруженной находки, однако я тут же поспешила испортить ему всякое удовлетворение от триумфа, оказавшись прямо напротив. — Ты никуда не уйдёшь отсюда, пока не объяснишь, что тебя связывало с Чонином и зачем ворвался сюда без всякого на то разрешения! Чхве расслабленно обернулся, скурпулезно скользя по моей напряженной фигуре пытливым взглядом, невольно вынуждая поёжиться, когда он неожиданно оказался совсем близко, с игривым прищуром склоняясь над моим искаженным яростью лицом. — Ты в курсе, что выглядишь крайне сексуально, когда злишься? — шепнул он, и я тут же порывисто схватила его за воротник, борясь с неестественно диким желанием отвесить ему звонкую пощёчину. — Неужели действительно полагаешь, что я не упеку тебя в Ангард? У меня мама главный Архепископ при Цитадели Мудрых! — А мой отец — Дьявол. Как думаешь, где мы очутимся быстрее: в Преисподней или в первой зоне под боком у твоей милой мамочки? — прохрипел Чхве, продолжая сыпать своими искрометными шутками. — Понимаешь ли, брюзга, ты можешь считать меня отъявленным ублюдком, но Ян Чонин сам сделал свой выбор: он желал обрести то, что закон этого Государства запрещает в первую очередь, — связь. Он прекрасно знал на что идёт, и я неоднократно предупреждал его о побочном эффекте, но дело в том, что когда ты подкармливаешь дикого волка, с каждым днём ему становится всё мало и мало твоего расположения, и в один прекрасный день он может в итоге откусить целую руку. — Но связь с кем или с чем обеспечивает скалин? — вспыхнула я, чувствуя, как каждая его реплика отыгрывает симфонию на струнах моей души. — Последний раз, когда он принял его, то практически сразу погрузился в сон, а затем начал обращаться к какой-то девушке, бормоча что-то нечленораздельное и утверждая, что если кто-то об этом узнает, то его непременно убьют. То же самое было и на крыше: он боялся, что, спустившись, погибнет от чьей-то руки!.. — На простых людей скалин действует, как обыкновенный галлюциноген, поэтому он видел и слышал то, что хотел видеть и слышать, — порывисто откликнулся юноша, невольно вселяя лишь больше разочарования. — Плод его воображения, по его мнению, облекся в физическую форму, поэтому он поведывал этому воображаемому фантому все свои переживания и страхи, которые напрямую влияют на развитие инакомыслия. Твой друг погиб в борьбе за собственную мечту и ничего более. — Нет, этого просто не может быть, — неверующе пробормотала я, дрожащей ладонью выпуская воротник и испытывая сильный мороз по коже. — Он сказал, что был среди тех, кто участвовал в поджоге ратуши, и был обязан этим людям собственной жизнью! Хочешь сказать, это тоже галлюцинация? Причём массовая? — Я не имею ни малейшего представления, с кем ещё водился Чонин, поэтому этот вопрос — вне моей осведомлённости, — резко бросил Ёнджун, разворачиваясь в сторону выхода, но я тут же преградила ему путь, судорожно ловя губами воздух и понимая, что не позволю ему ступить и шагу, пока он не выдаст всю подноготную. — Тогда откуда сам берёшь скалин? Ты его употребляешь? Знаешь, как преодолеть безумие? — Я не дилер, брюзга, как это могло бы быть в твоём понимании и не раздаю порошок всем подряд. Безумие преодолеть невозможно, потому что оно живет в каждом из нас, а скалин лишь его обостряет. — Значит, понятие о родственных душах — просто выдумка? — разочарованно бросила я, будучи почему-то не в силах смириться с этой мыслью. — Именно. Обыкновенная сказка, часть народного фольклора — именуй, как хочешь. Людей, предназначенных друг другу свыше, не существует. Я раздосадовано уставилась на него, чувствуя, как глаза наполняются слезами, и не понимая, как он может столь жестоко откликаться о подобных вещах, которые носят настолько ценный и сакральный смысл. Возможно, я и не до конца верила в теорию о родственных душах, но что-то в глубине души подсказывало о её состоятельности и правдивости вопреки всем домыслам. Однако острое как копье заявление Ёнджуна вбило крест в мои убеждения, буквально ставя всю уверенность под откос, оставляя отравляющий привкус разочарования на языке. Мне всё равно хотелось верить назло ему и целому миру, что мы все тем или иным образом предназначены друг другу. Может быть, так я пыталась дать оправдание своему непоправимому одиночеству подобно кислоте, разъедавшему стенки органов изнутри, но мне не было жаль, потому что я знала — из семи миллиардов людей на этой планете обязательно найдётся тот, кто соберёт руины моего сердца воедино. — Если Чонин действительно погиб во имя своей мечты, то я завидую ему, — решительно откликнулась я, приведя Ёнджуна в недоумение. — Он был прав, когда сказал, что нет страшнее участи, чем Бессмертие. И тем не менее в обмен на его гибель я обрела Нетление. Значит теперь у меня есть по меньшей мере сто шестнадцать лет, чтобы найти своего человека, который восполнит эту зияющую пустоту в грудной клетке. В глазах Бесстрашного затеплились неугомонные искорки, словно где-то в глубине души он мог со мной согласиться, и я заметила, что перед лицом моей неоспоримой уязвленности он вдруг немного смягчился. Его пальцы, сдерживавшие сияющие самоцветы, ловко опустили их на дно кармана, когда неподалёку раздался монотонный шум от шагов, вынудивший моментально насторожиться. Я не успела испустить ни звука, когда Ёнджун резко схватил меня под локоть, распахивая дверь платяного шкафа и рывком заталкивая нас вдвоём внутрь, невзирая практически на полное отсутствие пространства благодаря висевшим на вешалках мантиям и коробкам с головными уборами. Его тело с шокирующим упорством буквально впечаталось в мое, и я испустила судорожный писк, когда одна из его ладоней накрыла затылок, а палец второй безмятежно опустился на губы. — Только попробуй выдать нас, иначе я утяну тебя прямиком в Ад следом за собой, — прошептал он, и его тёплое прерывистое дыхание легло томной вуалью на лицо. Я замерла, боясь сделать хотя бы одно неловкое движение, поскольку двери шкафа казались крайне ненадёжными и грозились распахнуться в любой момент. Даже в кромешной темноте лицо Ёнджуна отливало синеватым блеском из-за украденных камней, покоившихся в кармане, и я не находила сил отвести от него взгляда, испытывая странное чувство дежавю. Его объятия навевали подозрительное чувство вселенского успокоения, словно когда-то давно мне уже доводилось держать его настолько близко к себе не единожды. Все в его движениях и тесных касаниях казалось естественным и до боли правильным. Это жутко пугало, как и идиллический взгляд, благодаря лазурному свечению приобретшему нежный медовый оттенок. Его ладони по-свойски скользнули чуть ниже, смыкаясь плотными тисками на талии, и я испустила судорожный выдох, расслышав несколько залпов беспокойной ритмики его сердца, отыгрывавшего небольшую колыбельную подобно маленькой шкатулке с заводным ключом. В этот момент двери кабинета с характерным лязгом распахнулись, и мы оба, кажется, перестали дышать, вслушиваясь в канонаду реплик, раздавшихся буквально в нескольких метрах от нас. — О чём они только думали, когда отправляли туда целый отряд Миротворцев во главе с дипломатом? Это одно из самых безумных решений, которое могло прийти в голову только конченому идиоту! — раздался недовольный голос директора, вселивший столько смятения, что я невольно растерялась, должно быть, впервые за всю сознательную жизнь став свидетелем подлинной ярости одного из членов Верховной Коллегии. — Они же просто отправили их на верную смерть!.. — У Центуриона не было выбора, дражайший. Седьмая и восьмая зоны полностью в огне. На улицы выступили миссионеры в поисках Отступников. Они подвергают публичной казни практически каждого, кто выглядит подозрительно. В шестой зоне разгорелись очаги восстаний. Заражённые вступают в открытые бои с Миротворцами и развешивают знаки перевёрнутой пентаграммы. Мы не можем оставаться в стороне, когда они разворачивают военные действия на нашей территории, потому что молчание стало бы формой подчинения. Второй голос показался настолько знакомым, что меня моментально передернуло. Я широко распахнула глаза, наблюдая за сосредоточенным профилем Ёнджуна, который буквально впитывал каждое произнесенное слово, словно знал, о чём именно шла речь. Последние реплики принадлежали моей маме, и я решительно не знала, куда себя деть, не понимая, что она вообще забыла в пятой зоне и как тут оказалась. К горлу подступил тоншнотворный ком, но я сдержалась, вжимаясь лбом в грудь Чхве, чтобы ненароком не закричать от воспламенившей всё естество боли. — Но ты же понимаешь, что они не пойдут на уступки и не продолжат диалог! — раздосадовано продолжал директор. — Спускаться к ним в самое пекло просто немыслимо, потому что они не будут разговаривать. Им нужна война, милая Гёнхи, война и ничего другого, ведь самое лучшее, что они умеют делать — забирать своё силой! — Война — последний рычаг, за который нам стоит хвататься. Мы не можем повторять ошибок прошлого и снова развязывать безумную бойню. Сейчас главная цель — уберечь всех наших детей и обеспечить им безболезненное прохождение теста. Диссидентство необходимо постоянно зачищать и истреблять, иначе оно перерастёт в язву, гнойный нарост, который будет становиться всё больше и больше, пока не поглотит нас всех. — Попомни мои слова: ни один из тех, кого Центурион отправил на переговоры, не вернётся живым. Они вырежут их всех, как свиней, а головы насадят на кол и при следующей же удобной возможности вывесят вместе с флагом на очередном соборе или церкви!.. Нас спасёт только физическое отражение атаки, Гёнхи, а не пацифистская деятельность. — Я уверена, вам стоит успокоиться, дражайший, и спуститься вниз к студентам и коллегам. Там будет намного лучше, нежели чем если мы продолжим этот бессмысленный спор здесь. В любом случае, Пасис убережёт нас от любых невзгод, поэтому стоит уповать не на собственные домыслы, а на Его волю. — Мы уже схоронили одного несчастного дитя, ставшего жертвой девиации, а теперь таких будет сотня, вот увидишь, — угрюмо прохрипел директор, покидая кабинет в сопровождении Архиепископа и характерно хлопая дверью. Со скрипом защёлки я словно очнулась после транса, рассеянно всматриваясь в сосредоточенное лицо Ёнджуна, которое располагалось совсем близко от моего, посылая водоворот электрических импульсов по коже. Он резко перехватил мою ладонь, выпихивая нас из шкафа, как только я попыталась дотянуться до самоцветов, мирно покоившихся в его кармане. — Со мной такие номера не пройдут, — бросил он, по-прежнему не отпуская руки, когда я попала под влияние неконтролируемого гнева, снова ощущая, как тело начало невольно нагреваться. Воздух между нами налился отягощающим молчанием, и я почувствовала на кончиках фалангов сгустки энергии, взявшейся буквально из ниоткуда и защекотавшей ладонь. Я порывисто схватила юношу за кулак в надежде обжечь его и завладеть самоцветами, но он лишь удивленно уставился на меня, никак не реагируя на прикосновение. — Какого черта ты творишь? — произнёс он, и я с усилием сжала его руку ещё крепче, не понимая, почему моя сила никак на него не действует, как это было, например, с Саной, когда самоцветы неожиданно окрасились в желтый, ослепляя нас ярким светом и увеличиваясь в размере прямо на глазах. Я даже не успела прийти в себя, когда Чхве резко разжал пальцы, отталкивая меня в сторону и моментально накрывая собой от последующего взрыва, объявшего кабинет чёрной мрачной пеленой и забравшего следом остатки сознательности — последнего, что позволяло сохранять контакт с реальностью.

***

НЕКОТОРОЕ ВРЕМЯ СПУСТЯ

Вокруг было холодно — настолько дико и нестерпимо одиноко, что я медленно распахнула болезненные веки, замечая перед собой несколько белых светящихся шаров, которые чуть позже оказались нечто похожим на огромную хирургическую лампу. Вокруг доносился лишь лёгкий шорох белых врачебных халатов, а в воздухе витал застывший запах спирта с примесью каких-то настоек. Я рассеянно повернула голову и заметила неподалёку от себя врача в сопровождении нескольких коллег, облачённых в защитные костюмы и маски. Они недолго переговаривались о чём-то друг с другом, а затем лекарь присел рядом, доставая из застекленного шкафа шприц вместе с ампулой какого-то прозрачного белого вещества. Я постаралась пошевелиться, но как ноги, так и руки были прикованы к креслу с приподнятым верхом благодаря держателям из эластичной ткани. В горле страшно пересохло, и я немощно сжала кулаки, обводя взглядом серую звуконепроницаемую комнату с несколькими редкими настенными лампами, медицинскими шкафами и неизвестным оборудованием. В этот момент врач аккуратно ввёл иглу под кожу, и я невольно содрогнулась не в силах произнести ни слова. — Будет не больно, Лин. Не переживай, — с толикой искусственной участливости произнёс он, смотря на меня ярко-голубыми глазами, навевавшими чувство необъяснимой тревоги. Его лицо выглядело холодным и механически отстранённым, словно до меня в этом кресле побывали ещё несколько десятков других людей, которым он вколол подозрительный препарат. — Ты все равно ничего не вспомнишь, и всё, что от тебя требуется, просто быть с нами честной. Совсем скоро тебе предстоит изменить решение и стать частью одной из фракций — так пусть же твой выбор окажется правильным. Лекарь неожиданно потянулся к моему рукаву серого льняного комбинезона, наклеивая на него четырехзначный номер «2981», и, как только он высвободил мои ватные конечности из держателей, передав в руки двум сопровождавшим, на лбу выступило несколько капель ледяного пота от поразившей сознание мысли: эти цифры-… те самые цифры, которые настигли меня в мрачном ведении, когда я, Хёнджин и Сана замкнули круг!.. Однако не успело полное осознание данного факта укорениться в болезненном рассудке, как я оказалась совершенно одна в конце длинного коридора, объятого лишь томным желтовато-оранжевым светом, исходящим от поскрипывавших фонарей, затянутых решёткой. Толкнув тяжелую металлическую дверь, я внезапно оказалась в совершенно беспространной зале, наполненной огромным количеством студентов, облачённых в точно такие же комбинезоны со своими индивидуальными номерными знаками, какой был и на мне. Я испуганно затаила дыхание, замечая, что все они стояли поравнявшись, формируя идеально ровные линии и напоминая неживые восковые фигуры: их глаза были открыты, но словно пребывали под действием какого-то гипноза, не реагируя ни на единый звук или шорох. Как только я заняла свою позицию практически в самом конце, по бокам загорелись зелёные табло и присутствующие стали ритмичным шагом двигаться вперёд. Присмотревшись, я неожиданно приметила в нескольких метрах от себя Минхо — он стоял в соседней шеренге чуть-чуть поодаль, и у меня возникло непреодолимое желание окликнуть его, когда в голове наперерез каким-либо мыслям раздался чрезвычайно знакомый голос. Не двигайся. Здесь повсюду камеры. Если сделаешь лишний шаг в сторону, они сразу поймут, кто ты. Внутри все покрылось ледяной коркой, и я с трудом подавила желание обернуться, чтобы определить источник звука, пока вокруг царила мертвая тишина, не считая синхронного стука увесистых чёрных сапог. Тело подчинилось жалкой дрожи от одного лишь взгляда на безэмоциональный лик Минхо, напоминавший мраморное изваяние, лишенное духа. В это мгновение чьи-то тёплые пальцы робко коснулись моих, невесомо переплетаясь и воссоздавая ослепительный фейерверк вспышек, пронзивших каждую клетку тела. Не позволь им узнать, кто ты на самом деле. Я болезненно прикусила губу, с истошной медлительностью поворачивая голову в сторону и сталкиваясь с бесчувственным ликом Ёнджуна. Несколько долгих секунд он бессознательно смотрел куда-то вдаль, как и все остальные, чьим разумом овладел безжалостный механизм Государства, а затем с той же опасливой медлительностью его бездонные искрящиеся рубиновые глаза нашли мои. Кто ты такой? Эта неуловимая мысль проскользнула в сознании совершенно неподконтрольно, но Чхве, должно быть, услышал её, замечая мой колоссальный испуг и едва заметно кивая. Внезапный ответ, снова рикошетом застывший в голове, практически окончательно вселил в меня панический ужас. Его губы ни разу не содрогнулись, но я слышала каждую реплику настолько чётко, что почва плавно стала ускользать из под ног. Такой же, как и ты — просто другой. В каком смысле-… другой? Его рубиновые глаза подобно двум штыкам пронзили меня насквозь, имитируя два кровавых водопада. Трагическое молчание вместо тысячи объяснений. А затем — призрачное эхо двух слов, заставивших целое мироздание разразиться мятежным воем. Я — Девиант.