Maverick

Если бы кто-то сказал мне, что прохождение отборочного теста, определяющего склонность к той или иной фракции, станет одним из наиболее травмирующих опытов, я бы ни за что не поверила этому человеку. Возможно, где-то в глубине сознания в силу собственной наивности во мне зрела уверенность в безболезненности всего процесса, но, как только я столкнулась с ним лицом к лицу, каждый внутренний орган покрылся коррозией — металлические стены, напоминавшие тюремные камеры в лабиринтах Оркуса, и матовые стёкла, не пропускавшие ни единого земного луча света, источали терпкий негласный запах безысходности. Особенно едко он прослеживался в обезличенных фигурах студентов, сливавшихся в единое отравляющее марево, формирующее угнетающий купол бессознательности, сомкнувшийся над нашими головами. Безучастный каменный лик Минхо в отдалении поразил меня больше всего. Он напоминал живой труп, чьи стеклянные холодные глаза не фокусировались ни на чём, механически выполняя простые движения, словно каждая его конечность была подвязана на нить и руководилась опытными руками неизвестного кукловода. В какую-то секунду мне даже показалось, что я навсегда потеряла его, испытывая ужасающий диссонанс от факта, что ни он, ни сотня других учащихся, за считанные минуты превратившихся в безвольный материал для таинственного эксперимента, не осознавали происходящего — они словно пребывали в глубоком трансе, медленно растекаясь по капсульным комнатам после звука загорающегося табло. Я смутно представляла собственную участь, в отчаянии дожидаясь мгновения, что на меня спадёт та же пелена рокового гипноза, но все происходило по совершенно иному сценарию: тело горело, как от лихорадки, и каждая секунда отсчитываемого времени все стремительнее и стремительнее подводила к грани, когда я вот-вот была готова закричать в неверии и в абсолютном непринятии происходящего, изо всех сил подавляя дикое желание вцепиться в плечи каждого, дабы привести всех в чувства. Это больше напоминало какую-то театральную постановку, трагикомедию в сюжет которой меня забыли посвятить, поэтому я явственно ощутила мощный удар клинка одиночества, чьё лезвие застряло где-то меж позвонками. Дышать было просто невозможно, и в адском подозрении, что любой мой шаг может быть засвидетельствован камерами, красные огни которых норовили прожечь сетчатку глаза до основания, руки невольно задрожали. Это был не тест — это был действительно кошмарный эксперимент, о котором максимально чётко в своё время отозвался Хан. Администрация школы стремилась добиться практически невозможного и путём симуляции узнать о нас всё: потаённые страхи, наклонности, фобии, которые могли быть неугодны фракции и, соответственно, Государству. За занавесом мнимого выбора скрывалась ревущая пучина подчинения — мы были лишь пешками, жалкими бесформенными винтами в безжалостной системе, которая стремилась отточить нас подобно камню в угоду собственным желаниям. Мы фактически предоставляли обыкновенный биологический материал и ничего более, а свобода выбора — это просто-напросто дешевая иллюзия, которой нас неустанно кормили с пелёнок. Вопрос возможности борьбы за самоопределение и собственное будущее буквально связал меня по рукам, поскольку я резко осознала, что он вовсе зависел не от меня, а от того, кто пропишет в электронной карте процент фракционной предрасположенности. Именно сейчас, в данную секунду от меня ничего не зависело — я была жалким рабом и оказаться на симуляционном стуле с тонной проводов, которые в итоге подобно змеям полностью окутали все тело, было лишь делом времени. — Это не больно, обещаю, — произнесла Легат, прикрепляя к вискам несколько проволочных шнуров, которые ближе к компьютеру, встроенному в поверхность бетонной кафедры, возвышавшейся по середине полутёмной залы, превращались в увесистые тросы, источавшие ярко-голубой свет. — Сама процедура занимает не больше десяти минут. Я просто посмотрю на то, как ты реагируешь в непредвиденных ситуациях. Я нервно сглотнула, плотно сжимая челюсть и стараясь не напрягаться, чтобы не выдать предательской тревожности, которая в отличие от всех остальных подопытных не переставала держать в трезвой сознательности. Я задержала дыхание, невольно останавливая сосредоточенный взгляд на узком безэмоциональном лице женщины, чей оттенок глаз поразил больше всего: это были два аспидно-серых диска с тонкими алыми вкраплениями, замысловатым бутоном простиравшим свои многочисленные лепестки из чёрного центра. Такой невообразимый контраст был волнующим и притягательным одновременно — ни один представитель фракции не обладал сей редкой особенностью, казавшейся лично мне крайне нестандартной. Лишь отдельные Архиепископы, достигая почтенного возраста, приобретали светло-серый, практически кристально чистый белый цвет радужки — это было неким символом приближённости к Пасису: чем светлее, тем ближе, как считалось, ты соприкоснулся с Владыкой. Однако я от рождения обладала двумя практически зеркально ясными стратосферами вместо глаз, которые мама неустанно с самого детства отсылала к древним божественным молитвам, будучи убежденной, что я оказалась поцелована одним из Святых Духов. Тем не менее Легат сдержанно обвела меня взглядом, заметив, что я весьма скурпулезно рассматриваю её, и практически невесомо кивнула, приказывая сомкнуть веки. — Видение начнётся, как только подействует введённый раствор, и закончится, когда я отключу тебя от системы, — спокойно проинструктировала она, нажимая на кнопку какого-то рычага сбоку, после чего я сразу же ощутила болезненный укол в шею, моментально зажмурившись, стремясь подавить возникшую дрожь. — Главное, дыши глубже. Препарат может вызвать легкую тошноту или головокружение, но они обычно тут же угасают, как только перед глазами возникают первые картины событий. Удачи, 2981-я. В горле запершило, но я попыталась абстрагироваться от неприятного чувства, концентрируя все внимание на одной единственной несуществующей точке на потолке, которая моментально начала рассеивать сознание, побуждая окончательно сомкнуть веки и сдаться. С каждой секундой дышать становилось всё труднее, и я вдруг услышала биение собственного сердца, замедлявшееся с поразительной скоростью. «Что же это? Разве такое возможно? — продолжало буйствовать сознание, до последнего сопротивляясь тесной хватке забвения, накрывшей меня с головой. — Пульс?.. Неужели это-… искусственная кома? Они намеренно умерщвляют организм, чтобы было проще залезть даже в самые тёмные уголки разума?» От этой мысли окончательно стало не по себе, и впоследствии я испытала невыносимый укол негодования, который обработался только мозгом, но не телом — последнее было более неподвластно. Каждая мышца обмякла, и в дымчатом полубреду я рассмотрела мраморно белое лицо Легата, подсвечиваемое синим экраном компьютера, — но и оно вскоре стало частью отягчающего душу мрака, колючей проволокой обвившей моё беспокойное сердце. Сначала была кромешная темнота. Однако спустя несколько мгновений она стала порождать отрывистые крики, лязг металла, топот копыт и бесконечный вихрь движения, который я испытывала наравне с ужасающим холодом на коже. Дурманящей лавиной на меня снизошёл мятежный ветер, ледяной воздух и удушающий запах влаги, от которой всё естество не переставало содрогаться. Где-то в недрах грудной клетки затесался звериный рёв боли, но он осел благодаря внезапному ощущению рыхлой земли, просачивающейся меж тонких пальцев. Как только я распахнула глаза, то тут же рухнула обратно на бесприютную илистую поверхность, грозившуюся поглотить в своих жестоких объятиях. Мироздание словно совершило кульбит, и я, будучи оглушённой канонадой ударов и выстрелов, сжала голову меж локтей, испуская жалкие стоны и стремясь избавиться от ультразвука в ушах. Барабанная дробь, отбиваемая мечущимся сердцем, вынудила припасть лицом к угольно-чёрной земле, дабы излить всю накопившуюся боль в немом вое, но резкий металлический смрад, ядовитой вуалью припавший к стенкам внутренних органов, оказался как никогда отрезвляющим: я механически провела по губам языком и тут же ощутила убийственный металлический привкус. Тело пронзила лихорадочная судорога, и я инстинктивно выпрямилась замечая, как по крохотным прожилкам вздыбившейся под ладонями земли текла густая бордовая кровь. Казалось, словно земная твердь разразилась истерическим криком, содрогаясь и пульсируя, подобно мученику, когда я невольно подняла взгляд, замечая в нескольких метрах от себя холм из обездвиженных человеческих тел, утонувших сером в облаке пыли, напоминавшем золу. Они были закованы в металлические доспехи, поверх которых были наброшены некогда белые накидки с изображением лиллии, полностью исполосованным и изничтоженным красными отпечатками с примесью грязи, напоминавшей густые полосы дёгтя. Я рассеянно пошатнулась, вставая на нетвердую стопу, будучи заворожённой ужасающей картиной, когда дымка постепенно рассеялась, открывая обзор на широкую панораму сражения, где пулеметная очередь безжалостными ударами вспарывала небо. Горизонт казался ещё более бескрайним в силу несметного количества людей, сошедшихся в беспощадном бою, бесконечно роняя крики немощи или рёв отчаяния. Металл от орудий нагревался в их ладонях, стреляя на поражение, и в этом жгучем смятении практически невозможно было разобрать лица — лишь сумрак белых и чёрных теней, рвавшихся друг к другу с неугасаемым рвением и жестокостью. Ладони были чёрными от влажного чернозёма, и только тогда я в полной мере ощутила всю тяжесть собственного тела, которое было малоподвижно в силу ремней, туго сходвившихся на рёбрах для плотного прилегания громоздких наплечников из тёмного сплава. В узких металлических наручах мелькнуло острие стилета — единственного оружия оказавшегося на руках, и я взволнованно спрятала его поглубже, в страхе в любой момент быть застигнутой врасплох. Где-то в нескольких метрах раздался оглушительный вой выстрела, и я инстинктивно пригнулась, замечая, как огромная бурая лошадь, подбитая на скаку, сделала массивный рывок вперёд, прежде чем упасть, опрокидывая навзничь собственного всадника. За считанные мгновения он оказался зажатым её содрогавшимся, но по-прежнему боровшимся с ужасающим лицом смерти телом, издавая отрывистый хрип. Полутона терпкого юношеского голоса избавили меня от оков смятения, пробуждая в груди смутно знакомый отголосок прошлого, за который я моментально попыталась ухватиться, тут же бросаясь в его сторону. В облаке серого дыма я рассмотрела профиль Чонина, исказившийся в приступе невыносимой муки, и, невзирая на канонаду взрывов, магическая колесница счастья и надежды понесла меня прямиком к нему — припав на колени, я жадно сжала его лицо в своих ладонях, решительно не веря, что он здесь прямо передо мной и жив — несомненно жив!.. Живее всех живых, черт возьми! — Л-Лин?… — неуверенно сорвалось с его губ, когда я в отчаянии принялась высвобождать его, замечая, что ноги утонули меж рёбер бившегося в агонии коня. — Нет! Нет! Ты не сумеешь!.. Оставь! Немедленно отправляйся к нашим и передай, что пора отступать! Нас сомнут, и магия тут больше не поможет! — Какая ещё к черту магия? — взревела я, не в силах понять нечленораздельный ропот и наконец отваживаясь на то, чтобы сдвинуть тушу в несколько сотен килограмм. — Ну уж нет — однажды я повелась на всё это и потеряла тебя! Хватит с меня ошибок и утрат! Я вытащу нас отсюда любой ценой, слышишь? Не вздумай терять сознание!.. — Ты только тратишь время! Они узнали, что мы нападём с юга и отправили туда половину своих отрядов! — истошно закричал Ян, резко хватая меня за плечи и грозясь пробить дыру в груди своим душераздирающим взглядом, вынуждая шокировано застыть на месте. — Нас возьмут в круг и уничтожат, если ты срочно не доберёшься до Верховного Жреца или форинга! Мы не можем пожертвовать всеми до единого! Иди же!.. Иди! Должно быть, в это мгновение я смотрела на него, как на душевнобольного, поскольку ни одно произносимое им слово мною не воспринималось — он словно говорил на совершенно ином языке, перечисляя то ли имена людей, то ли ранги, о которых я не имела ни малейшего представления. До меня также не доходило, почему мы оба были закованы в одинаковые матово-чёрные латы, напоминавшие чешую рептилии, и почему он каждую секунду отчаянно стремился передать свою армейскую куфию, дабы я скрыла собственное лицо. Однако моя непреклонность в это мгновение разрушала все горизонты, поэтому я в очередном яростном порыве уперлась руками в корпус лошади, испуская нечеловеческий вопль, когда вдали неожиданно сформировался шар ярко-голубого света, поглотив в себе несколько силуэтов воинов и впоследствии навзничь опрокинув как всадников, так и коней в радиусе нескольких метров. Ударная волна в мгновение ока достигла и нас, частично оказав помощь с перемещением туши мертвого животного и в то же время безжалостно отбросив меня в сторону. По телу словно прошёлся разряд электрического тока, и в попытке подняться я ощутила, как ладони раскалились до невообразимого градуса, удерживая часть передавшейся энергии и мгновенно побуждая влажную землю просесть под влиянием высокой температуры. От едкого чувства, что я вот-вот увязну в болоте, желание распознать твердь под собственными ногами оказалось как никогда высоким, однако моё намерение обратилось в вихрь горевшей в воздухе золы, так же стремительно угасая и превращаясь в небытие, когда в нескольких сантиметрах от виска пронеслась чья-то стрела. Я невольно коснулась края уха, обнаруживая кровь, и тут же обернулась, замечая крепкий силуэт лучника, восседавшего на чистокровном тяжеловесном тинкере, белом как первый выпавший снег. Конь был облачен в позолоченный налобник и попону, богато украшенную кистями и металлическими пластинами, плавно воссоединявшимися к центру, образуя крайне знакомое изображение крыльев Феникса — герба одного из самых властных домов, чьё имя как нарочно в силу испуга покинуло мою голову. На груди наездника был альтернативный знак, который весомо выделялся на фоне белых лат, и его холодный взгляд неотступно следил за каждым моим движением из под массивного шлема. Инстинктивно схватившись за рукоять меча, лежавшего неподалёку, я тут же поспешила отразить атаку, когда незнакомец, спешившись, мгновенно обнажил лезвие. Мой взгляд остановился на Чонине, которому практически удалось выбраться из под коня, и в этот момент я сразу поклялась себе, что не подпущу к нему противника ни на шаг, даже если это будет стоить мне собственной жизни. Неумение держать в руках оружие ни на секунду не остужало непреклонной готовности вступить в бой — ладони распалялись ещё стремительнее, и я ощущала поразительный прилив тока, игравшего на кончиках пальцев и медленно перекочевывавшего на острие меча. Тем не менее мощь воина, с которой он наносил удары снова и снова, не позволяла сконцентрироваться, и накопившаяся энергия моментально стала рассеиваться — запястья ослабели, а оружие практически вылетело из рук. Однако я успела его удержать, резко делая выпад от бедра и в оглушительном нападении срывая шлем оппонента с лица. Он инстинктивно отпрянул, отворачиваясь и хватаясь за скулу, на которой разросся длинный кровоточащий след, но стоило ему обернуться, как ступни вбетонировались в землю и я выронила меч из ладоней — легионером оказался Хёнджин, и это был несомненно герб его дома — дома Хван, над которым неустанно бдили мудрые глаза бессмертного Феникса. Я механически стала отступать назад, не смея делать и шага против него, когда он разгневанно отнял руку от щеки, смеряя меня ненавистным, чуждым всему естеству взглядом. Внутри все затвердело и покрылось ледяной коркой — его доселе прекрасные безмятежные глаза теперь источали такой безумный поток отвращения с примесью скорби, что я, не в силах вынести этой удручающей боли, в любой момент была готова просто пуститься в бега лишь бы не навредить ему. Однако при следующей же атаке он нанёс практически фатальный удар в солнечное сплетение, сбивая меня с ног и приставив клинок к горлу, когда я из последних сил в последний момент успела обнажить стилет, направив его на его шею и не позволив прикончить себя на ровном месте. — Не смей двигаться! Иначе, клянусь Пасисом, я-… В горле застыл рёв отчаяния, когда его багровые губы искривились и задрожали — концы снежных волос были окроплены кровью, как, впрочем, и вся щека, и я ещё крепче сжала густую белоснежную прядь, всматриваясь в дрожащие тёмные зрачки, которые прямым каналом проецировали весь тот ужас, сгустившийся в самом эпицентре содрогавшегося сердца. — Как ты могла так поступить со мной?!.. — дрожащим голосом вдруг выкрикнул он, заставив увидеть всю глубину печального омута, сосредоточившегося в его мятежной радужке. — Ты дала обещание и не сдержала его! Я же отдал тебе всё-… всё, что у меня было! Не оставил в себе ни грамма чувства, которого не мог бы разделить с тобой! Этот мир-… эта проклятая Вселенная-… я готов был бросить и её к твоим ногам, расплатиться, чтобы просто-… просто держать тебя ближе! Ты ведь всё, всё, всё знала изначально, и тем не менее ушла, бросила, отставив наедине в Мире, где я был одинок и отброшен! Почему не сказала правду? Почему выбрала именно их?!.. — Убери оружие и давай поговорим, умоляю, — судорожно прошептала я, но он лишь ожесточённее вжал меня в землю, постепенно перекрывая доступ к кислороду. — Предательница!.. Теперь я понимаю, почему они так надёжно прятали тебя! Говорят, ты особенная, и твоя связь с Магией крепче, чем у любого другого Жреца или шамана! Так где же вся сила? Жалкая Непризнанная — столько лет тёрлась среди отбросов и даже сейчас, когда примкнула к Отщепенцам, всё равно остаёшься никчёмной! Говорят, если ты рождён с дурной, грязной кровью, что бы не предпринимал, исход будет один — печальный конец. Хочешь, я напоследок окажу тебе славную услугу? — Нет-нет-… — тихо прохрипела я, судорожно делая несколько глубоких вздохов, истошно пытаясь вернуть былое самообладание. — Ты не Хван Хёнджин. Ты лишь жалкий сторонний страх, который живёт глубоко в моем подсознании. Хёнджин бы ни за что не сказал подобного… Это всё просто мираж, и тебя не существует. — Хочешь проверить эту теорию? — ядовито просипел он, теснее прижимая лезвие к чувствительной коже и каждой эмоцией провоцируя меня на ярость, когда я лишь капитулирующе отняла стилет от шеи, что возбудило в нём нескрываемое удивление. — Какого черта ты творишь? Борись! Борись до конца!.. — Ты нереален и я-… я не боюсь тебя. Эти люди здесь и этот бой — это ведь всё в моей голове, не так ли?.. И Чонин-… — Я повернула голову в сторону взволнованного юноши, который, наконец избавившись от бремени, воинственно сдерживал в дрожащих руках арбалет, — в действительности ты мёртв. Тебя не должно быть здесь… Вы все — лишь плод моего воображения. Хёнджин порывисто схватил меня за плечи, занося клинок над головой перед мгновением самого удара, на что я просто закрыла глаза, ощущая мягкую волну, напоминавшую эфир и подхватившую дрифтующее на пенистых волнах сознание, смывая за собой мрачные картины и стирая все доселе ощущаемые чувства — холод, влагу, боль, тоску и отчаяние. Была только я и моя свободно блуждающая мысль, возвратившая к истокам и позволившая ощутить небывалое облегчение — вокруг будто бы сгустился кислород, на ресницах сыграла опьяняющая свежесть, и в следующую секунду чья-то ладонь мягко накрыла плечо, поспешно вырывая из сонного марева. На фоне ярких дисков шести фонарей, источаемых медицинской лампой, я слабо распознала профиль Легата, однако её обеспокоенный голос быстро заставил привыкнуть к яркому свету, хотя я никак не могла восстановить полный контроль над головой и телом. Женщина бросилась отсоединять меня от проводов, и я рвано закашлялась, когда она резко подняла подголовник кресла, вынуждая тут же схватиться за подлокотники, чтобы не упасть от дикого головокружения. — Вот выпей. Она протянула стакан с прохладной водой, и я жадно припала к нему, делая несколько лихорадочных глотков, параллельно замечая, как она настороженно бросилась к компьютеру, начиная стремительно что-то печатать. — Вместо положенных десяти минут твоя галлюцинация затянулась-… на полчаса, — быстро отчеканила она, и только тогда я заметила, сколько напряжения было сосредоточено во всей её фигуре. — Тебе нужно немедленно собираться и уходить, пока мы ни у кого не вызвали подозрение такой долгой проверкой. — Но-… разве не вы начинаете и завершаете симуляцию? — слабо откликнулась я, растеряно осматривая её сосредоточенный лик, когда женщина молча вытащила тонкий диск с голограммой, на которой была, должно быть, изображена моя электронная карта со всеми сведениями и результатом прохождения теста. — Кто я в итоге? К какой фракции принадлежу? Буквально на моих глазах она резко разломила носитель на две части, поспешно замещая его на новый и впечатывая какую-то дополнительную информацию, от чего я взволнованно замерла, проследив, как она выбросила более не нужный кусок металла в бак для утилизации, впоследствии вручая бланк о стабильных физических показателях. — Уходи и не задерживай очередь, — отрешенно бросила Легат, моментально разворачиваясь и стремясь уйти, но я тут же порывисто схватила её за руку, болезненно приподнимаясь с кресла и неверующе сжимая лист бумаги. — Н-нет, постойте, а как же результат?.. На что указали мои действия? — рассеянно лепетала я, в результате чего женщина механически произнесла, грубо вырвав собственное запястье из ладони и с тонко уловимым следом потаённого страха отпрянув: — Бесстрашная. Восемьдесят девять процентов Бесстрашия. Её голос гонгом отозвался где-то в самых недрах груди, полоснув по рёбрам и заставив инстинктивно опуститься обратно на сиденье, ибо непрекращающаяся слабость во всем теле и свинцовая клетка, в которую была закована каждая конечность, тугим ремнём затянулась на бледной тусклой коже, лишая кислорода и вынуждая глухо усмехнуться в ответ на всю сумбурность нестройного водоворота мыслей. — Этого-… просто не может быть, — нестабильно прохрипела я, судорожно облизывая потрескавшиеся губы и с мольбой взирая на суровый взгляд Легата, который с ещё большей отрешенностью вспарывал болезненные нарывы, грозящиеся массивной облавой лишить последнего остатка сознательности. — Моя мать — Архиепископ Мудрых, а мой отец-… Тут я запнулась, потому что никогда не знала, кем в сущности был мой отец, поскольку мама не распространялась о нём, лишь однажды в глубоком детстве упомянув, что прежде чем отправиться на тот свет, он несколько лет отслужил при одной небольшой церквушке во второй зоне на посту обыкновенного чтеца. Тем не менее даже эта скудная информация не заставляла усомниться, что во мне течёт чистая кровь одной из самых могущественных фракций, которая и по сей день занимает лидирующие позиции. Столь неожиданный результат оказался буквально ударом под дых, с которым я просто не могла смириться, поэтому глаза судорожно забегали по документу, в котором кроме базовых сведений о необходимых жизненных показателях ничего существенного не находилось. — Это, должно быть, какая-то ошибка… Мы могли бы повторить симуляцию ещё раз и-… — Второго такого глубокого погружения твоё тело просто не выдержит, — ожесточенно произнесла Легат, проникая своим глубоким сведующим взглядом прямо под кожу. — Данный тест не выносит окончательный приговор — ты всё так же вольна выбрать любую другую фракцию в день От-… — Вы лжёте! — воскликнула я, чувствуя, как густой туман ярости заполонил голову, побуждая враждебно поравняться прямо с сотрудницей и скрупулёзно всмотреться в графу её имени. — Нацоми-… Нацоми Араи? Так вас зовут? Вы ведь знали Ян Чонина, не так ли? Он рассказывал мне о вас!.. Кажется, вы были близки, правда? Он упоминал про какую-то связь, о которой никто не должен узнать и что все дороги ведут вниз, и-… — Если ты сейчас же не покинешь зал, я буду вынуждена вызвать Миротворцев! — наперерез грубо прорычала она, шагая обратно в сторону компьютерного блока, но я преградила ей путь, делая судорожный вздох и решаясь говорить, как можно более откровенно, ибо иного шанса могло просто и не представиться. — Вы ведь на самом деле не Легат, верно? Давайте тогда заключим обоюдное соглашение: я не выдам вас, а вы скажете настоящий результат теста, — решительно заключила я, повергнув женщину в сильнейший шок, в результате чего её серая радужка стремительно наполнилась волной бордовой агонии, с которой она поспешно заключила меня меж собой и металлической звуконепроницаемой стеной, со сверхъестественной силой заламывая локоть за спину и лишая какой-либо возможности на дальнейшее отступление. — Послушай, я не собираюсь вступать в дешёвые торги: можно сказать, делаю тебе величайшее на свете одолжение и спасаю жизнь! — ядовито прошептала она, напирая всем весом собственного тела и побуждая сжаться от инстинктивного чувства покорности и безысходности. — В этом Мире теперь ты для всех Бесстрашная, ясно? Это будет зафиксировано в системе и в документах, поэтому никто не посмеет притронуться к тебе с лишними допросами и подозрениями! Однако если будешь вести себя, как дикарка и разбрасываться подобными заявлениями, не доживешь до конца и этого месяца — быстрее окажешься на эшафоте без головы на плечах! Здесь для тебя все враги, слышишь? Абсолютно все!.. Никому нельзя верить: друзьям, преподавателям — даже собственным родственникам! Будь мудрее и сдержаннее, обдумывай каждое произнесенное слово, потому что в итоге оно может быть использовано против тебя. Для всех ты здесь чужая, поэтому найди кого-то из Проводников — они помогут научиться контролировать собственную магию. Все запомнила? Я истошно закивала, боясь проронить лишний звук или скопившиеся в уголках слезы, когда Нацоми напоследок втиснула мне в руку крохотный обрывок бумаги, предварительно нарисовав на нём несколько замысловатых знаков, которые толком невозможно было разглядеть из-за недостатка освещения. — Покажешь это, как только найдёшь кого-то из наших, уяснила? Тебе непременно помогут. Я судорожно сжала крохотное послание, тесно прижимая его к груди и полностью покоряясь приказу Нацоми, чьи глаза теперь источали столько неисчерпаемого сожаления и страха за мою собственную жизнь, которого я сама более не ощущала, будучи полностью поглощённой слепым исступлением, в котором не было входов и выходов — это был бесконечный лабиринт, состоящий из миллиарда недосказанностей, породивших самый главный испуг — непонимание, кто я есть на самом деле и что в действительности из себя представляю. Оказавшись совершенно одна в чёрном беспространном холле, я осознавала только одно: все моё прошлое и слова мамы об отце были огромным несмываемым пятном лжи, благодаря которому теперь я была абсолютно потеряна, слепо очутившись на Чужой Земле, где на каждом углу поджидала лапа когтистого монстра, в любую секунду готового отобрать то, что я когда-либо имела.

***

Последующие дни тянулись в самом примитивном ключе, больше напоминая злополучный круг, когда я из раза в раз прячусь от Йеджи и она в конце концов несомненно меня настигает с тонной ошеломляющих вопросов, которые могут быть сконструированы лишь её незаурядным умом, поскольку скрыться от собственной соседки была задачей явно не из простых. Поиграв несколько суток в больную, я с успехом непритязательного к учебе студента пропустила уйму занятий, укрываясь плотным шерстяным одеялом, привезённым когда-то из родной зоны, и тщательно размышляя над тем, как двигаться дальше. Факт того, что мне удалось увидеть вымышленного персонажа из видений Чонина во плоти, просто не давал покоя, и, теперь медленно приходя к осознанию, что всё сказанное им в полубреду имеет заслуженное право на звание истинной правды, вызывало жуткий мороз по коже, потому что реальность резко начала искажаться, принимая совершенно новые краски и давая понять, что всё увиденное не является подлинным лицом, в котором я всю жизнь была уверена. Люди, на протяжении этих лет сохранявшие частичку моей души, моментально перешли на второй план, ибо я не смела им открыться, не смела признаться, что мое видение вызвало ошибку системы во время прохождения теста и что я проклятый параноик, который слышит голос ещё одного не менее странного парня, чьё появление каждый раз буквально лишает почвы под ногами — но не потому что я его боюсь или опасаюсь, как вполне заслуженно делают очень многие, а потому что он выглядит совершенно иначе, чем все те, которых я когда-либо знала и видела. Наша школа на протяжении многих столетий принимала людей разных национальностей и сословий, но ничто не смело переубедить меня в том, что Чхве Ёнджун был скроен совершенно иначе. Его закрытая, но вполне богатая аура выдавала в нём весьма образованного и зрелого не по годам юношу. Не взирая на весьма нестандартный подход к учёбе, он имел одну из самых высоких академических успеваемостей в нашем классе, и его незаурядный ум слыл далеко за пределы той информации, которая ежедневно штудируется из учебников. Он явно знал намного больше, чем любой энциклопедический словарь, но, что ещё сильнее сбивало с толку, так это совершенно сумасшедшие навыки паркура, которые просто не укладывались в голове наравне с курением сигарет и бешеной езде на мотоцикле. Подобным вещам явно не учат в Цитадели Бесстрашных, и я могла фантазировать сколько угодно, извечно догадываясь, кто научил его играть в таймрестлинг и безжалостно убивать людей. Помимо гремучего симбиоза из экстраординарных умений его внешность словно была олицетворением этой отнюдь не идиллической натуры — он был пугающе дерзок, прямолинеен и строптив, но это нисколько не умаляло тех явственных достоинств дикой красоты, о которых кричало его скульптурное мраморное лицо. Бледность кожи и чёрные как уголь волосы, казалось бы, свидетельствовали о том, что он мог быть выходцем из северных зон, поскольку южане отличались светлотой локонов и молочным оттенком лица, что, например, наглядно демонстрировали Минхо и Сана, но его необыкновенные рубиновые глаза абсолютно сбивали с толку — подобный цвет был огромной редкостью, которую отмечали поголовно все. В тайне от друзей и благодаря несказанной поддержке госпожи Им я в неограниченном количестве времени могла пользоваться библиотекой, стремясь укротить буйное стремление узнать о доме Чхве Ёнджуна всю подноготную, но к огромному удивлению в древних рукописях, датируемых прямиком к шестнадцатому веку, о его предках практически не говорилось ни слова, кроме слабых упоминаний об одном закрытом военном клане, служившем вплоть до девятнадцатого века императорской династии Бэ. Тем не менее сама фамилия восходила к роду высокорожденных единоборцев, которые во времена войны Трёх работали преимущественно в качестве наёмных убийц, образуя отдельную достопочтимую касту, чья история практически утратилась в мраке прошлого. Однако это были весьма влиятельные люди, независимые от воли императора и долгое время ведшие полукочевой образ жизни. В некоторых источниках упоминается, что они поклонялись Тангуну Вангому, якобы дарующему им силу для свершения магических обрядов, но и этот факт остаётся весьма сомнителен. Единственное, на что можно было опираться, это его имя, которое дословно означало «исключительная храбрость», однако я никак не могла отделаться от мысли, что и оно обладало оттенком поражающей древности. — И кто так называет в наше время своих детей? — бубнила я, пробираясь сквозь тесную толпу и устремляясь к выходу, ведущему к заднему дворику. — Может я просто перенервничала и мне все это показалось? Телепатией никто не владеет уже на протяжении столетия! Чертов шаман, дикарь, колдун, чтоб тебя побрал-… — Лин! Пересекая узкую анфиладу, украшенную резными изображениями, я невольно обернулась, замечая посреди лужайки несколько столиков для ланча, за одним из которых сидели Сана, Минхо, Хан и Йеджи. Последняя радостно подскочила с насиженного места, сверкая копной белокурых волос и с разбега тут же набрасываясь на меня с оглушительными объятиями. — Вот так и знала! Так и знала!.. — лепетала она, не замечая, что я покраснела от пылкости её хватки, грозившейся лишить воздуха. — Почему не написала, что всё-таки уйдёшь из общежития? Мы бы покушали вместе!.. — Что-то аппетита особо нет, — сдавленно улыбнулась я, видя, как она искренне просияла, побудив с нежностью посмотреть на её прекрасные, блещущие толикой лукавости глаза, которые с неизменной теплотой оказывали радушный приём. — Ну пойдём посидишь с нами! Минхо тоже наконец-то пришёл в себя, и мы даже видели его родителей, представляешь? Тест показал, что он на девяносто процентов Предприимчивый! Они были так рады!.. Однако сам Ли явно не был счастлив, и об этом свидетельствовало абсолютно всё, включая его потухший взгляд, который вспыхнул лишь на единственный короткий миг, когда я, всё же решившись скрасить их милую компанию, направилась к столику под руку с хохотавшей Йеджи, с уст которой не прекращал литься водопад из последних новостей, выдаваемых с той же невообразимой скоростью, с какой диктор обычно зачитывает предложения. И хотя даже на расстоянии ощущалось его инстинктивное отчуждение, с которым он моментально отвёл глаза, фокусируясь на собственном обеде, я посчитала собственным долгом, не взирая ни на что, поддержать его, поэтому, приблизившись, тут же сбросила сумку на траву, ныряя под руку и тесно примыкая щекой к его крепкой груди, когда он резко закашлялся, чуть не выронив ложку и взволнованно уставившись на меня своими крупными ореховыми глазами. — Как же я скучала по этой картине! — прощебетала Йеджи, хлопая в ладоши и с довольным прищуром замечая выступивший на щеках парня румянец — он тут же поспешно оттолкнул приборы и тарелку с рисом в сторону, хватаясь за стакан с водой из невозможности прожевать пищу. — Когда вижу вас вдвоём, у меня в душе сразу наступает спокойствие, как будто последний пазл от полноценной картины наконец найден! — Я, между прочим, до сих пор жду дату, — хмыкнул Хан, радостно подхватывая лист салата и кусочек самгёпсаля. — Надеюсь, мы оторвёмся сразу после окончания школы. — Ты о чём это? — отстранённо пробормотала Сана, подозрительно косясь на приободрившегося друга. — Как это о чём?.. Послушай, ты же в курсе, какие у меня консервативные предки!.. Они даже на дне рождении погулять нормально не дают, так что вся надежда только на то, что Минхо закатит классную свадьбу и мы все дружно напьёмся. — Я тебе говорил, почему мы используем две палочки и почему у тебя есть два глаза, да? — прохрипел Ли, поведя челюстью и угрожающим взглядом смерив смеющегося юношу, на что тот сразу спрятался за Сану при отсутствии какой-либо готовности обороняться. — Я скорее дождусь, что это твои прекрасные родители подыщут тебе блестящую партию с их-то характером, — саркастично отметила Чой, пытаясь отодвинуться в сторону Йеджи, которая всё это время наблюдала за эскалацией удачной шутки, тем не менее пронёсшейся как-то совершенно отдалённо мимо меня, поскольку я по-прежнему испытывала крайне сильную вину перед Минхо, совершенно не зная, какой реакции теперь ожидать. Однако лишь немного насторожившись, он впоследствии расслабился, тесно обвив мои плечи своей тёплой рукой и поощрив смутную мысль теснее прижаться к мягкому наплечнику его богато украшенного охровыми нитями мундира, скроенного из коричневого бархата и на широких от локтя рукавах благодаря изображению молота выдававшего в нём нового члена фракции Предприимчивых. Я, в свою очередь, не решилась отправиться в швейный корпус за одеждой Бесстрашных, поэтому одела старое серое платье Непризнанной, иначе все присутствующие потеряли бы дар речи от внезапного преображения, хотя готова поспорить, что родители Минхо позаботились, чтобы он выглядел сообразно новому статусу, который объективно ненавидел, поэтому преподнесли такой изысканный и дорогой подарок. Он выглядел измученным и по-прежнему глубоко погружённым в собственные мысли, к которым мне не было доступа, поэтому я печально приподняла голову, скользя взглядом по острой линии челюсти и аккуратным матовым губам, когда он безмолвно подцепил палочками кусочек жареной свинины, протягивая его мне и тихо шепча: — Знаю, ты ничего не ела. Йеджи мне все рассказала, включая то, что ты на несколько дней решила забаррикадироваться в собственной комнате. — Прости, что не отвечала на звонки, — пробормотала я, без всякого энтузиазма прикрывая глаза и прожевывая угощение. От Ли непривычно пахло хвоей и лесом, и я неожиданно утонула в этом запахе, наконец обретая внутри какую-то внутреннюю стабильность и с умилением рассматривая лучезарный профиль Йеджи, которая вступила в очередной спор с Саной и Ханом относительно результатов теста, о котором я просто не смела произносить ни слова. Мне не хотелось ничего утаивать от самых близких людей, но даже тот факт, что теперь по всем спискам значусь в качестве Бесстрашной приведёт их в неописуемый шок. Рассматривая Хван, мне почему-то становилось необычайно тепло на душе — она выглядела необычайно красивой в своём шёлковом пурпурном одеянии с россыпью геацинтов на искрящейся ткани и с тонкой полупрозрачной диадемой, закреплённой в выпрямленных волосах. Каждая деталь выдавала в ней представительницу крупного дома, но простота манер, которая так бесконечно мне импонировала, была удивительной — она не кичилась влиянием собственных родителей, как, впрочем, и Хан, чей отец занимал весьма видное положение при банковском институте второй зоны. Однако влияние дома Хван невозможно было отрицать, и иногда меня посещало едкое ощущение чужеродности, хотя моя мама была приближенной самого Патриарха Мудрых и тоже являлась значительной фигурой. — То есть ты не помнишь своего видения? — с любопытством повторила Сана, обращаясь к Хану, впервые за эти несколько недель одарив меня смущенной улыбкой и неловко протянув часть своего салата. — Мне кажется, они специально стирают нам память, чтобы результаты были максимально честными. — Как по мне это всё проклятая манипуляция, — прямолинейно выпалил Минхо, поморщившись, как от страшного сна. — Я не помню ничего с того самого момента, как вошёл в кабинет к доктору. Из-за этой идиотской суматохи после взрыва в директорском кабинете все как с цепи посрывались. Оглянись вокруг!.. Только посмотри, сколько солдат они нагнали! Я напряжённо обернулась в унисон с поворотом головы Йеджи, которая тоже встревоженно стала озираться по сторонам, замечая, как в углах обеденной зоны и на балконе второго этажа стояли Миротворцы, сжимавшие по огнестрельному оружию. — Как будто не в школе, а в казарме, — презрительно пробормотала она, принявшись недовольно опустошать тарелку с рисом. — Ещё бы мечи наголо выставили, было бы вообще, как в тюремной камере. — Ситуация серьезная, потому что весь последний этаж опечатали. Подрывники заранее уничтожили камеру и скрылись, поэтому улик не осталось, — скептически заметила Сана, взволнованно поджимая губы. — Когда я проходила мимо, то почувствовала-… как будто сильный сгусток энергии. Там воздух намного плотнее, дышится тяжело, и я сразу поняла, что природа взрыва оказалась совершенно другая. — Опять эти твои колдовские штучки? — хмыкнул Хан, на что чуть не получил от Чой очередную оплеуху. — Можешь смеяться, сколько угодно, но моя интуиция точно не подводит!.. — с противоборствующей интонацией бросила она. — Клянусь Пасисом, но там явно что-то не чисто. Воздух заряжен током, а такое бывает только после скоплений магии, которые не успевают быстро рассеиваться, если заклинание оказалось слишком сильным. — Хочешь сказать, кто-то пробрался в кабинет директора, скакал с бубном и проводил обряды? — иронично заметил Минхо, тут же неверующе кивая и продолжая довольно подкармливать меня, пока я с мастерством величайшей на свете актрисы пыталась сделать вид, что тема всего разговора никак меня не касается. — Надо будет рассказать обо всем Чанбину. У него точно найдётся на это вразумительный ответ. — Постой-постой, ты что нашёл, как с ним связаться? — с облегчением воскликнула я, вцепившись в предплечье друга, на что он утвердительно закивал, никак не реагируя на осуждающий взор Йеджи. — Да, он отправил короткую телеграмму, пообещав, что расскажет всё при встрече, так что надо будет к нему наведаться. Он прислал адрес. — Э, нет-нет! Даже и не думайте, вы оба! — оскалилась Хван, привстав с насиженного места и адресуя все свои претензии преимущественно Минхо, который как всегда был главным инициатором подобных нелегальных поездок. — Сейчас пересекать зону и выезжать в открытый город это полнейшее безумие!.. Неужели не слышали, что творится на улицах? Люди бастуют, все бары и таверны накрывают миссионеры! Чтобы ехать в это пекло, нужно быть полным отморозком! Очнись, Минхо!.. Я не пущу Лин с тобой, понял? — Понимаю, что ты давно прописалась ей в матери, но давай мы сами решим, что нам делать, ладно? — оскорбленно выступил парень, и я тут же расположила руку у него на плече в успокаивающем жесте, взирая на опешившую подругу, глаза которой буквально кричали: «И ты ещё встаёшь на его сторону?». — Послушай, Джи, мы не видели Чанбина несколько недель после последнего инцидента и просто обязаны встретиться с ним с глазу на глаз. Больше никакой работы, обещаю, но я правда должна отдать ему кое-что, — убедительно ответила я, на что Хван демонстративно фыркнула, хлопая себя по колену. — Уже достаточно того, что ты ему, между прочим, жизнь спасла! Ты вытаскивала из задницы Минхо, Минхо — тебя, а потом на горизонте появился ещё один ненормальный, который потом пол ночи возил тебя чёрт знает где на байке!.. Я это как расценивать должна? Нужно быть бездушным, чтобы просто так отпустить вас туда! Хан, Сана, скажите этим бестолковым, наконец! — Это правда очень плохая идея сейчас, — сказала Сана, неожиданно крепко сжимая меня за руку и пронзительно смотря в глаза, словно пытаясь транслировать собственные мысли через одно лишь касание. — Там очаг настоящей бойни между местными, миссионерами и протестующими. В добавок, если вас поймают Миротворцы, то даже боюсь представить, что будет. Её тонкий трепетный голос балансировал на грани эмоционального упадка и истерики. Слова больше напоминали косвенный призыв, на который я просто не могла не откликнуться, чувствуя все волнения девушки и тут же обращая вопросительный взгляд на Минхо, но тот был непреклонен, отодвигая поднос и непоколебимо заявляя: — Мы договорились встретиться на окраине шестой зоны, где нет никаких бунтующих, поэтому всё пройдёт максимально тихо и спокойно. Единственное, на кого снова можно напороться, так это на Часовых, но и те в силу нестабильности отсиживаются непонятно где, так что не успеете и глазом моргнуть, как мы вернёмся. — Нет, Минхо, не нужно, — слезливо протянула Сана, теперь хватая за запястье и его. — У меня правда очень плохое предчувствие! В этот момент со стороны западного крыла на аллею высыпал отряд Бесстрашных, облачённых в церемониальные костюмы с широкими аспидно-чёрными плащами, напоминавшими вороные крылья, и я невольно сжалась, частично прячась за силуэты погруженных в спор друзей, когда из-за одной из мраморных колонн, украшенных резными ветвями виноградной лозы, выступил Чхве Ёнджун. Его невозможно было не заметить — он шёл практически впереди в окружении нескольких, очевидно, друзей — тех самых Джея и Ника, чьи лица мне теперь были более, чем знакомы. Они что-то бурно обсуждали, переодически поднимая гвалт безудержного смеха, однако сам юноша, кажется, не вникал в суть разговора, развязно садясь на спинку длинной мраморной скамьи, вместо того чтобы опуститься на само сиденье. В рубиновых полушариях резвились бесы, ярко контрастируя с матовыми ремнями, тесным корсетом ложившимися на узкий торс и закреплявшими кожаный нагрудник, по большей части скрываемый массивными эполетами, украшенными густой линией шёлковой бахромы. Серебряные кольца, к которым крепился длинный шлейф плаща, утопал в созвездии металлических пластин, имитировавших орлиные перья, и я завороженно проследила, как они формировали высокий воротник, подчеркивавший изящные линии красивой мужественной шеи, оттенявшей ровные линии острого подбородка и скул, вгонявших по отдельному гвоздю в неровно бившееся сердце. Когда его тонкие, аристократически длинные пальцы задумчиво коснулись алых припухших губ, меня невольно бросило в дрожь — я до мельчайших подробностей вспомнила, как крепко он впервые сжал мою руку. Что-то трепетное и интимное было в этом жесте — что-то, что снова и снова заставляло ладони пылать, утопая в таинственном танце согревавших душу языков пламени. Тогда, хоть и ненадолго, он подарил мне сверхъестественное умиротворение, о котором я больше и не смела мечтать. Однако сейчас, когда на кончиках пальцев снова заиграли крохотные вспышки тока, подогревая всё тело изнутри, мне непреодолимо захотелось, чтобы он коснулся меня. Снова. В голове поднялся просто рой самых сумасшедших и безудержных мыслей, которые погасли подобно свече, когда его всепоглощающий взгляд резко остановился на мне. Лишь по одному мановению густых ресниц я догадалась, что он вполне знал, что я все это время самым бессовестным образом рассматривала его. Коснуться? Ты могла бы давно попросить, брюзга. Только уточни, где именно. Его неожиданный голос, эхом застывший в глубине сознания, буквально выставил безжалостный приговор всем моим безумным желаниям, вынуждая испуганно отпрянуть от Минхо и подобно дикой лани в капитулирующем жесте схватиться за ремни сумки, чтобы поскорее скрыться, дабы избежать несоизмеримого для всех прежних принципов стыда. — Эй, даже и не думай удирать! — взбеленилась Йеджи, пытаясь ухватить за локоть и поспешно утягивая все свои вещи вместе с собой, чтобы догнать и закончить адресованные нам с Минхо наставления. — Мы ведь не закончили! Ты куда? Постой! Подожди меня!.. Я нырнула в густую толпу студентов, накрывая пылающие щеки руками, однако от этого стало только хуже — ладони горели так, что грозились в любой момент вспыхнуть, поэтому я не придумала ничего лучше, чем опустить их в первый попавшийся фонтан с ледяной водой на глазах у остолбеневший подруги, которая тщательно пыталась подобрать разумные слова на моё неадекватное поведение. — Лин, у тебя все хорошо? — неловко пролепетала она, пытаясь заглянуть мне в лицо, когда я болезненно прикусила губу, нервно тряся головой и смертельно желая утопиться. — Мне кажется, я схожу с ума! — практически взвизгнула я, судорожно увлажняя лицо и шею водой. — Да, я заметила. Это все из-за теста? Послушай, мы после него все не в себе, и ты видишь, что я не настаиваю на том, чтобы ты рассказала о результатах. Главное, не переживай так, хорошо? Или это всё мой дурной язык, который вечно опережает то, о чем думаю? Я же правда забочусь о вас с Минхо! — снисходительно обратилась она, приобнимая меня за локти, когда я снова нервно двинулась вдоль коридора, истошно пытаясь ни на чём не концентрироваться, чтобы сознание не выдало очередную бестолковую идею. — Похоже, это у меня дурной язык, точнее, мозг, — пробормотала я, на что подруга вопросительно на меня покосилась, продолжая поддерживать мою сжавшуюся от переживания фигуру. За всё то время, пока мы двигались в сторону главного холла, стремясь незаметно обогнуть скопления Миротворцев, тесно ассимилировавшихся среди студентов и навевавших неприятное ощущения скрупулёзного надзора, который в ещё более въедливой манере подобно хищнику вонзал клыки в мою хрупкую убежденность собственной невиновности в происходящем, толпа окончательно захлестнула нас в головокружительном вихре, стирая очертания древнего коридора и вынуждая разувериться в правильности выбранного направления. Я стремилась предпринять отчаянный побег от собственных страхов и подозрений, когда Йеджи ещё теснее сжала мою ладонь, припадая подбородком к плечу и удивленно оглядываясь вокруг, преимущественно бросая светлый взгляд, преисполненный великой жаждой любопытства, к широким дубовым дверям с богатыми золотыми ручками, распахнутыми настежь и ведущими прямиком в амфитеатр, доступ к которому в будние дни был обычно закрыт. В отличие от Турина, где совершались самые знаменательные религиозные обряды и встречи представителей фракций, амфитеатр был пристанищем для подлинного искусства, в котором царило только умиротворение и полное единение с голосами талантливейших хористов, отбираемых по строгим и весьма завышенным стандартам. Карьера активиста была весьма уважаемым и популярным занятием, поскольку организация всех симфонических концертов в основном лежала на плечах студентов, однако музыка как таковая не была столь сильно распространена. Все песни выдерживались в одинаковой классической стилистике, и помимо обладания безупречным голосом одним из незаменимых плюсов была игра на том или ином инструменте. Оркестр нашей школы считался одним из самых сильнейших во всей пятой зоне, поэтому это было определённым предметом для гордости и неизменным фактом того, что с каждым годом требования для прохождения неизменно росли не только благодаря упорному стремлению школьников превзойти друг друга, но и ради многочисленных привилегий, которыми наделяли самых выдающихся участников. Тем не менее меня никогда не тянуло к подобной деятельности, поскольку она не поощряла свободу воображения и в какой-то степени даже ущемляла юношеские таланты, вынуждая исполнять одни и те же классические этюды снова и снова. Однако то, что довелось услышать на этот раз, оставило неизгладимый след в душе не только у меня, но и у сотни других школьников, столпившихся прямо у входа с лицами, украшенными тайным благоговением и лаской. Несколько секунд я никак не могла разобрать слов и определить, чей столь трепетный голос, эхом застывавший в многовековых колоннах, лился подобно кристально чистому ручью, облагораживая душу и побуждая всю кожу покрыться мурашками, пока Йеджи не напрягла слух, с подозрительной резкостью утягивая меня следом за собой, с безудержным упорством подобно тарану устремляясь в самый центр скопления зевак.

Когда мир содрогает нас

В попытке лишить почвы из под ног,

Из страха перед завтрашним днём

Мы на время отдаём друг другу собственные чувства.

Но вода так глубока — как же нам дышать?

Как же нам взобраться выше?

Поэтому мы остаёмся в этом хаосе,

В этом прекрасном хаосе сегодняшнего дня.

Томная судорога объяла всё тело, когда передо мной предстала роскошная сцена с массивными позолоченными колоннами, недавно прошедшими реставрацию и изображавшими изящные фигуры ангелов с арфами или венками, благосклонно взиравшими прямо в сторону выступавшего, чей тонкий силуэт слился с ослепительным светом прожекторов — шло прослушивание, и стройная линия столов, предназначенных для жюри, свидетельствовала о серьезности события. — Боже мой, а он что там забыл? — неожиданно воскликнула Йеджи, накрывая рот ладонью и тем самым привлекая внимание несколько рядом стоявших людей. — Поклялся же, что больше ни за что туда не сунется!.. Бесконечно извиняясь, я приподняла подол собственного платья, пытаясь аккуратно обогнуть несколько человек, когда голос хориста ещё стремительнее и с более страстным запалом заполнил каждый диаметр огромного зала, вынуждая робко подняться на мысочках и выглянуть из-за плеча нескольких незнакомцев. — Этого просто не может быть! Он невероятен!.. — доносилось со всех сторон, и я наконец сумела занять наиболее удобную позицию для наблюдений, внезапно распознавая утонченные черты лица Хёнджина, которые теперь пылали как-никогда ярко, ослепляя своим терпким и опьяняющим очарованием, не позволяя сделать полноценный вздох. Мелодика его прекрасного голоса завибрировала меж стенок рёбер, отыгрывая сладостную симфонию на струнах души и пробуждая яркий залп самых разнообразных светлых эмоций, в крепкие тиски зажавших сердце — он был облачён в чрезмерно простой для собственного статуса мундир из нежно-голубого жаккарда, который необыкновенно шёл ему к лицу, транслируя всё то богатство чувств, которое он доносил, избрав шокирующую тематику песни и тем не менее мгновенно очаровавшую публику.

И теперь нам больше нечего терять,

Мне не важно, что все говорят и делают.

Ничего более не желаю,

Ибо наша любовь неприкасаема.

Звуки, проецируемые его губами, казались чем-то несбыточным и несуществующим, как, впрочем, и он сам — Хёнджин настолько глубоко погрузился в мятежную бурю собственных эмоций, что их отчаянная мольба, будучи окружённой вуалью невообразимого сладкоголосия, распознавалась как-никогда явственно. Он пел о том, что тяжелым бременем зрело и набухало в самом эпицентре его беспокойного сердца, наконец, безжалостно вырываясь наружу, невзирая на предписанные уставы — он был первым, кто за последнее столетие исполнил на этой сцене что-то не имевшее отношения к прославлению государственной системы и равенства фракции, ибо был выше и благороднее всей этой мирской напыщенности, дрифтуя на бескрайних волнах своей ослепительной уникальности. Хван осмелился использовать свой голос, как свободный человек, а не слепой последователь, и, пока он пел, я доподлинно могла дышать, жадно впитывая каждый аккорд и каждое слово.

Когда краски обращаются в блеклый морок

И все огни превращаются в тень,

Мы без оглядки погружаемся друг в друга,

Невольно возвращаясь обратно в реальность.

И даже на линии огня,

Когда всё уже поставлено на кон

И когда положение кажется безвыходным

Наша любовь неприкасаема.

До самой последней ноты, печально сорвавшийся со струн растрогавшейся скрипки, голос Хёнджина держал меня в крепкой узде, позволяя на несколько мгновений утратить связь с реальностью и с той же стремительностью утонуть в залпе аплодисментов, содрогнувших целый амфитеатр и заставивших с приятной теснотой в груди улыбнуться, когда юноша отступил от микрофона, склоняясь в почтительном поклоне перед всеми присутствовавшими. Он выглядел как никогда драгоценным и в то же время далеким, как выставочный экспонат в музее, к которому было запрещено прикоснуться — лишь немое любование тешило мои самые нежные чувства. Я настолько сильно гордилась им, что не могла скрыть восторга, степенно сжимая серую ткань корсета вспыхнувшими ладонями, когда один из членов жюри поднял микрофон, весьма сдержанно заявляя: — Ваша лирика, уважаемый господин Хван, крайне-… интересна. Подскажите, вы сами её сочинили? — Да, профессор. — И вы действительно считаете, что она приемлема для предстоящего концерта, на котором будет присутствовать Высокоблагословение фракции Мудрых, командир первого ранга Ли Кёнсу и, дай боже, ваш достопочтимый батюшка? Вы ведь ознакомились со всеми необходимыми критериями, не так ли? — Именно, но я посчитал, что из тридцати традиционных композиций, уже включённых в программу, моя песня вполне гармонично встроится в общую картину и станет приятным дополнением. — Зря, потому что ваша-… композиция, — если её, конечно, можно таковой назвать, — нарушает общепринятые стандарты, и с подобными мотивами выступают лишь необразованные уличные бродяги, наживающиеся на жалких выступлениях в неблагополучных тавернах. Не думаю, что вашей целью было произвести именно такое впечатление, но, к огромному сожалению, оно произведено, и мне бесконечно жаль, что вы, как один из самых даровитых кадров нашего хора, представили нечто подобное. У вас неслыханный талант, но вы безбожно тратите его на столь посредственные строки. Я посоветовал бы переосмыслить выступление и предложить другую, более приемлемую альтернативу. — Позвольте узнать, профессор, с каких пор искренность стала безбожием? — неожиданно с поражающей прямолинейностью задал вопрос Хёнджин, в результате чего по толпе прокатилась волна недовольного ропота. Я испуганно обратила взгляд в строну Йеджи в надежде, что она поможет мне увести юношу со сцены и предотвратить накаляющийся конфликт, но девушка лишь шокировано застыла на месте, стыдливо накрывая щеки ладонями. В этот момент испуганная Наён тут же бросилась к столику удивленных членов жюри и как, должно быть, один из организаторов прослушивания принялась оправдываться, дабы рассеять сгустившуюся атмосферу, преисполненную явным противоборством и несогласием, когда Хван поспешно сдал микрофон, моментально покидая зал через другой выход под критические взгляды публики. Не взирая на поспешный призыв Йеджи не испарятся с её глаз в очередной раз, я проделала путь обратно, грубо расталкивая людей и в головокружительном наваждении снова выступив в главный коридор, лихорадочно пытаясь отыскать среди прохожих дорогое сердцу лицо. Хёнджин подобно неуловимому фантому пронёсся в нескольких метрах от меня, стремительным шагом увеличивая дистанцию и гневно выкидывая какой-то лист в мусорный бак. Благодаря несметному скоплению Миротворцев я не осмелилась его окликнуть, поэтому с безудержным рвением двинулась следом. Совесть запретила так скоропостижно позволить ему утратить собственную ценную рукопись, поэтому на ходу подцепила из урны отверженный кусочек вечности, который так несправедливо постигла общественная клевета. С трепетом прижав его груди, я ускорила шаг, приподняв подол платья и не спуская глаз с широкой спины. Вскоре мы невольно достигли пропускного пункта, ведущего к мужскому общежитию. Только когда юноша оказался напротив ворот, касаясь чёрных металлических прутьев высокого ограждения, чтобы окончательно скрыться, что-то внутри глухо оборвалось, и его имя в отчаянном порыве сорвалось с моих уст — я просто не могла оставить его, не смела. Хёнджин тут же обернулся, завидев меня среди прохожих, и я смущенно поджала губы, слегка подобрав подол платья и двинувшись к нему навстречу, когда он участливо выступил вперёд, не скрывая собственного удивления и взволнованно смеряя меня искрящимся взглядом. — Что ты здесь делаешь? — с нестабильной интонацией обратился он, пытаясь перейти на шёпот, но тем не менее не обнаруживая сил, чтобы скрыть трогательную улыбку. — Тебе опасно тут находится — могут возникнуть подозрения. Он инстинктивно приподнял руки, практически коснувшись моих плеч, однако резко сдержал себя, настороженно оглядываясь по сторонам и отдаленно замечая лишь кабинку коменданта, сидевшего напротив входа. — Я знаю! Знаю!.. Но я просто видела твоё выступление и всё, что наговорили жюри-… Мне правда больно осознавать, что они озвучили подобное, когда твой номер был просто бесподобным, и эта песня-… Это всё какая-то страшная несправедливость и жуткое упущение! Я бы ни за что не подумала, что они отреагируют подобным образом, но знай, кто бы что ни говорил, ты правда лучший — лучший в том, что делаешь, поэтому пусть их критика не задевает тебя, хорошо? Они правда-… глупы и слепы! Ни они, ни эта публика не заслужили этой лирики, слышишь? Не заслужили и тебя, потому что ты обходишь их всех вместе взятых, так что не смей выкидывать свои рукописи, ясно? Если захочешь избавиться от них, то лучше отдай мне! Я-… Я сберегу их все до единой! — вспыхнула я, дрожащими руками разворачивая скомканный лист и возвращая его обратно владельцу. Должно быть, мои слова снова действовали отдельно от воли, и эмоции взяли победу над разумом — я густо зардела, теряясь в собственных сантиментах и грустной улыбке Хёнджина, которая стала неподдельным глотком воздуха. Видеть его уязвлённым было очень болезненно, но и в то же время несказанно приятно. В такие секунды начинало казаться, словно сумею притронуться к чему-то более глубокому и сакральному, чем его неприступная оболочка могущественного Импера или идеального брата и сына. За ней скрывалось нечто большее, и красноречивый взгляд был тому подтверждением — два лунных диска неотступно проследили за тем, как я степенно отступила, заламывая пальцы и смущенно признавая, что в очередной раз пересекла опасный барьер, разрушая всё своим никому не нужным многословием. Вспомнив о манерах, я взволнованно ответила ему улыбкой, опустив голову и склонившись в уважительном поклоне. — Простите за небрежность, Ваше благородие. Это было крайне опрометчиво с моей стороны. Позвольте посочувствовать вам. Не смея сделать шаг ближе, Хёнджин едва ощутимо коснулся края длинного рукава, скользя выше и задевая кончиками пальцев тыльную сторону ладони. Я вздрогнула, не понимая, почему тело так странно реагирует на его прикосновения, и робко подняла глаза, когда он мягко сжал ткань, утягивая меня следом за собой ближе к коменданту, снова принимая максимально невозмутимый вид. Я судорожно засеменила ногами, пытаясь догадаться, что он задумал на этот раз. — Нам нужен пропуск, Роб, — без всяких прелюдий произнёс юноша, склоняясь к окошку, по противоположную сторону которого оказалась малоприятная физиономия рослого стража, озабоченно причмокнувшего губами и критически смерившего меня взглядом. — Это один из членов моего Совета. Она заместитель, и нам нужно обсудить последние распоряжения, отданные директором. — Вот только не вешай мне лапшу на уши, Хван!.. Знаешь же, как я отношусь к тебе, но при всём моём уважении не пущу Непризнанную на территорию мужского корпуса, — протараторил он, суетливо хватаясь за какие-то бумаги и изображая сильную занятость. — Я уже пошёл несколько раз тебе навстречу — уж хватит с меня! Давайте, чешите оба отсюда!.. Хёнджин раздражённо закатил глаза, и, поведя челюстью, что обычно было свидетельством крайней степени недовольства, для пущей убедительности вытянул руку вперёд, на что комендант мгновенно стал отмахиваться, касаясь узкой шторки жалюзи. — Сколько? — Опять за своё! Да что же это такое!.. Хватит разбрасываться Временем направо и налево! Неужели не в курсе, что вышло постановление, где чёрным по белому прописано: девушкам запрещено пересекать границу мужского общежития? Меня из-за тебя такими темпами уволят к чёртовой матери!.. Иди! Иди, давай! Я больше не куплюсь на россказни! — Она правда мой заместитель! — Если она — заместитель Совета, то я — сын Императора! Кому ты тут втираешь? — Десять минут, Роб. Дай нам десять чёртовых минут, — закипал Хван, в ответ на что страж снова предпринял попытку задернуть штору и закрыть окошко, однако парень был непреклонен, прожигая оппонента стальным взглядом и грозясь в любую минуту ворваться внутрь тесной кабинки. — Десять? Кто раздаёт пропуска на десять минут? — встрепенулся комендант, хватаясь за голову. — Ой, горе мне с тобой!.. Какой из тебя Старший Импер, когда ты торгуешься, как местный бандит из подворотни? — Если можешь дать больше, то вперёд. Пропуск на час в обмен на сутки Времени, идёт? — не унимался Хёнджин, пока мужчина нервно постукивал по краю стола, переодически переводя взгляд с юноши на меня. Я неловко потупила взгляд в землю, уже практически отваживаясь отговорить Хёнджина от этой доподлинно безумной затеи, когда Роб лукаво заметил: — Боюсь только представить, какие именно распоряжения директора вы собираетесь там обсуждать аж целый час! Сорок минут, Хван, — не больше! С тебя пять суток. — Ты чёртов грешник и грабитель, Роб, но я тебе это прощаю, — ухмыльнувшись, просипел Хёнджин, грубо хватая стража за ладонь и передавая Время согласно уговору. — Только попробуй кому-нибудь открыть рот об этом — не успеешь опомнится, как я вырву твой грязный язык прямиком из гланд. — Ты готов платить за эту девчонку чертовски много. Я приятно удивлён, — протянул страж, когда Хван поспешно отстранился, выхватывая из его руки пропускную карточку и переводя сосредоточенный взгляд лазурно-идиллических глаз на меня. Я смиренно кивнула и последовала за ним, оказываясь по ту сторону изгороди, когда в груди все горело, воспламеняясь жарким фейерверком опьяняющих вспышек, обласкавших рёбра и вызвавших приятный мороз по коже. Словно по щелчку кнопки сознание отключилось, когда мы оказались вокруг небольшого готического фонтана, возле которого порхало несколько белых голубей, скрашивавших внутреннее волнение и ласково взиравших на то, как Хёнджин стянул с плеч тяжелую шёлковую мантию, бережно накрывая ею мои плечи и помогая набросить на голову капюшон. — Никто не должен увидеть тебя здесь, поэтому воспользуемся винтовой лестницей другого входа, хорошо? Я быстро закивала, страшась произнести любое лишнее слова, когда он трепетно улыбнулся, тесно обхватывая ладонь и моментально увлекая следом за собой. Лучи солнца формировали красивую игру света и тени на его лице, гипнотизируя своим безграничным очарованием и теплом — Хван Хёнджин привязывал меня к себе безжалостно и стремительно, заставляя подобно крохотному судёнышку войти в его гавань и затеряться в бескрайних водах. Мы в спешке взбирались по бесконечным каменным ступеням, покоряя высокую башню, с которой открывался просто незабываемый вид на всю школу и цветущий лес, и я чувствовала, как стремительно он уносит меня в собственный мир, не позволяя отдышаться и очнуться от хрупких крыльев мечты, возносивших настолько высоко, что я могла лишь просто слепо следовать за ним без каких-либо вопросов, вверяя собственную сознательность и благоразумие. Здание мужского общежития было одним из самых старейших, принадлежало древней Братии, заложившей первый камень этой школы, и частично напоминало древний собор, от которого длинными рукавами распростерлись различные корпуса. Однако, к огромному удивлению, мы не пересекли ни один из них, добравшись практически до самого верха, где располагался круглый балкон с рядом комнат для привилегированных студентов. Я не переставала восхищенно оглядываться по сторонам, жадно улавливая изображения искусных фресок и пестрое сияние разноцветных стёкол, пучками ложившихся на мраморные колонны, поддерживавшие купол и образовывавшие плавные перемостки, формировавшие прямую линию с голубым горизонтом. Тем не менее стоило мне очутиться в обители Хёнджина, которая стала оплотом всего самого лучшего, что я только могла узнать о нём, внутри всё поддалось в объятия мягкой неги, навеваемой утончённой прелестью стен, которые дышали его именем. — Прости, здесь немного не убрано, — произнёс он, в спешке приближаясь к столам и комодам, на которых среди диковинных самодельных свечей, пахнущих волнующим смешением ванили и розы, и утончённых фигурок из тончайшего стекла, лежали кипы исписанной бумаги — в некоторых местах обугленной, специально надорванной или небрежно исполосованной чернилами. Его комната была раза в три больше, чем та, которую занимали мы с Йеджи, напоминая одну единую просторную гостиную с широким входом и высоким потолком, украшенным блёклыми изображениями Святых Духов, ангелами, скрывавшимися меж виноградных лоз, и диким пышущим тигровыми и белыми лилиями садом с затерявшимися в нём серафимами. Красота древних рисунков была обезоруживающей, и я слабо могла представить, насколько величественной она, должно быть, способна выглядеть вечером при свечах, когда вся эта массивная панорама, если поднять взгляд, окажется у тебя прямиком на ладони. Чуть больше нескольких столетий назад согласно легендам в этих комнатах, мало напоминавших мансардные, несмотря на похожую планировку и тесную связь с крышей, жили досточтимые клирики и послушники Императора, занимавшиеся рукописной деятельностью. Вокруг ощущался несомненный дух приятной старины, но печать неустанной творческой работы прослеживалась ещё явственнее — рояль, стоявший в углу и усыпанный очередными поэтическими этюдами, ласково приветствовал меня, не взирая на многочисленные попытки хозяина избавится от следов, выдававших в нем безудержного мечтателя. Стеллажи и шкафы из красного дуба были переполнены книгами в дорогих переплётах — похоже, единственная наравне с костюмами, присылаемыми из Оксонии, вещь, которая оказалась с юношей настолько далеко от родного дома. В отличие от всего того возвышенного, что я когда-либо замечала в Хёнджине и что отправляло нас по совершенно разные стороны баррикад на протяжении всей жизни, его комната отличалась удивительной простотой без намёка на излишества или вульгарные безделушки, которыми обеспеченные родители имеют склонность баловать своих детей. Минималистичность пространства невольно сбивала с толку, и я с восхищением обвела взглядом длинный диван, украшенный белой шкурой какого-то животного и стоявший напротив каменного камина — завидного предмета мебели, за который готов был бы побороться любой студент. На нем висело несколько шерстяных полотен, преимущественно изображавших море в самых разнообразных кондициях, и я невольно осознала, почему Хван повесил их на самое видное место — они производили практически идеальное продолжение голубому небу, открывавшемуся с балкона, буйно охваченного сочным зелёным плющом. Я восторженно засмотрелась на столь завораживающее буйство красок и крохотные алые цветы, с робостью притаившиеся среди молодой листвы, когда лицо Хёнджина неожиданно выросло напротив, — как и его глаза, столь же прекрасные, как это небо за его спиной или мятежные лазурные волны на полотнах. — Проходи, а то мне неловко из-за того, что стоишь возле самой двери, — улыбнулся он, кивком головы приглашая пройти внутрь. — Тут такой беспорядок, потому что переехал совсем недавно и ещё не успел отсортировать письма и стихи. Здесь никого не бывает, кроме какого-нибудь залётного почтальона, поэтому я не особо слежу за чистотой — тем более для гостей. Если бы знал, что ты зайдёшь, я-… — Всё в порядке, Хёнджин, — наперерез поспешила заверить я, распознавая его, на удивление, крайне сильное волнение и аккуратно передавая в руки одолженную мантию. — У тебя просто потрясающая комната и здесь настолько красиво, что невозможно выразить словами!.. Я думала, что древние обители клириков давно используются под складские помещения, а, оказывается, ты живешь в одной из них! Да это же просто мечта!.. Не в силах сдержать радости, я выпорхнула прямо на балкон, путаясь ногами в ткани собственного платья и облокачиваясь прямо на самый бортик — впереди распростерся океан леса, над которым кружилось несколько пташек, взмывавших в небо вновь и вновь и касавшихся крыльями магической воздушной пыли облаков. — Эй, осторожнее! Не наклоняйся так сильно! — воскликнул Хёнджин, выступив на перемосток и с предостережением обхватив плечи горячими ладонями. — Кажется, ты не из тех, кто боится высоты. Я ребячливо закивала, невольно прищурившись от ярких солнечных лучей и снова протянув руки к небу. Оно казалось как никогда близким, словно склонялось к нам в ответ в объятиях белой дымки, протянувшейся вдоль горизонта подобно легкому пуху и случайно воссоединившейся с тонкой голубой линией, практически незаметно поблескивавшей вдали. Я невольно протёрла веки, упорно вглядываясь вдаль, где лес уже сменился на золотистый перелесок, рисуя очертания водной границы. — Это что море? — неверующе пролепетала я, ощущая, как тревожно вздымается грудь. — Не может быть!.. Правда море? Хёнджин тихо улыбнулся, и его пальцы невесомо скользнули вдоль позвоночника, плотным кольцом смыкаясь на талии, позволяя каждой клеточкой ощутить температуру его тела — лопатки соприкоснулись с крепкой грудью, и я взволнованно прикрыла глаза, когда он примкнул щекой к виску, приглушенно интонируя: — Да, там заканчивается граница Меморианской пущи и начинаются земли четвёртой зоны. В прошлом году я ездил с Легатами и несколькими эрудитами для возложения венков к полуразрушенной военной крепости. Говорят, там произошло одно из морских сражений во времена войны Трёх и каменные останки по-прежнему сохранились. Даже есть небольшое кладбище прямо внутри, но вся прибрежная линия совершенно пуста. Некоторые моряки называют её Белым Чистилищем из-за кристально светлого песка, ни на что не похожего и напоминающего по размеру песчинки золы. Согласно легенде песок приобрёл такой оттенок из-за слез русалок, которые выбрасывались на берега, на них же и обретая свою смерть из-за безграничного использования Девиантами Магии, энергию для которой они черпали из океанических вод и сил природы, тем самым истощая её и уничтожая всё живое. Туда можно добраться к вечеру, если отправиться рано утром по одной единственной отмеченной насечками тропе. — Там, должно быть, невероятно красиво, — тихо прошептала я, теряясь в блаженной неге собственных фантазий, навеваемых его близостью и теплотой касаний. — Я скучаю по морю, потому что в детстве мы с папой часто ездили к побережью ловить рыбу. Он всегда брал меня с собой, когда появлялась свободная минутка, и тоже рассказывал разные легенды о морских чудовищах и сиренах, которые когда-то были людьми, но оказались прокляты древними духами за мирские грехи. Он много говорил, что Владыка частично наказал и всё человечество, даровав нам Бессмертие, потому что Ад, на самом деле, не где-то под землей, а здесь — в мире людей, ведь нет Вселенной более беспощадной, чем наша. — Твой папа был несомненно прав. Шекспир завещал нам эту мысль ещё в шестнадцатом веке, заявив, что ад в сущности пуст, и все демоны здесь. Должен сказать, что из столетия в столетие мало что меняется в человеческой природе, потому что самыми живучими оказываются именно такие люди, как мой отец — хладнокровные дельцы, чьи ценности выплавляются в огненном жерле той эпохи, в которой они существуют. Мы обязательно съездим туда, слышишь? Возьмём лошадей, и я проведу тебя. Клянусь Пасисом, мы увидим море вместе. Тебе непременно понравится. — Только не давай обещаний, — печально откликнулась я, позволяя себе робко накрыть его ладони, крепко сомкнувшиеся вокруг моего корсета. — Почему? — Потому что тогда я точно не отыщу причин для отказа и сорвусь следом за тобой, куда прикажешь. Внутри что-то глухо выстрелило, и глаза нервно забегали по умиротворенному пейзажу, вступавшему в разительный контраст с тем, что происходило в душе, — слова вырвались совершенно неподконтрольно, опережая саму мысль, и я рвано выдохнула, когда Хёнджин резко развернул меня к себе, прижимая к каменному ограждению и вынуждая инстинктивно сжаться от силы его хватки. Я никогда прежде не видела его таким: совершенно лишённым самообладания от одной лишь реплики, пребывавшим во власти неизведанных чувств и жадно ловившим каждый мой вздох, срывавшийся с подрагивавших губ. Не в силах вынести голубизны его проникновенного взгляда, я тут же опустила глаза, теряясь в лабиринте предрассудков и из последних сил пытаясь придерживаться этикета — мама всегда учила не устанавливать напрямую зрительный контакт с тем, кто выше тебя по рангу, потому что это считалось дурным тоном. Какая-либо физическая близость между представителями разных фракций строго возбранялась, считаясь одним из самых непозволительных преступлений, — и мои чувства к Хёнджину доподлинно были недопустимыми и незаконными. Быть с ним здесь и сейчас возносилось к высшей степени безумства, и я едва осознавала, насколько глубоко привязанность к нему укоренится в глубине души — она начинала приобретать формы глухой мучительной борьбы между тем, что должно и чего так страстно желалось. Когда его нежные пальцы нашли щеку, неспешно скользя по линии челюсти, задерживаясь на подбородке, а затем мягко проводя по нижней губе, тело окутала легкая дрожь, от которой все мысли обратились в легковесное облако пыли, улетучившееся с поразительной скоростью и побудившее покорно отдаться во власть его невесомых ласк, с каждой секундой приобретавших всё более явственные черты. Участки кожи предательски воспламенялись под жаром его ладони, неожиданно проделавшей путь к шее и плечу, прядь за прядью со скурпулезной медлительностью убирая волосы назад и обводя границу тонкого лифа платья. — Посмотри на меня, Лин, — вдруг с призывом обратился он, от чего я ещё крепче сжала ткань юбки, теряясь в сладости тембра, вынуждавшего капитулировать с непозволительной слабостью без тени всякой гордости и тщеславия. — Со мной ты можешь быть настоящей, слышишь? Я стану настолько сильным, что никто не посмеет притронуться к тебе, не взирая на статус и фракцию. Запомни мои слова. После окончания школы я увезу тебя в столицу и мы будем свободны. Но сначала я даю тебе свою клятву, что мы увидим море. Вместе. Невзирая ни на какие обстоятельства. — Ты не знаешь, о чём говоришь, Хёнджин, — глухо откликнулась я, степенно поднимая глаза и тут же испытывая безумное тиснение в груди от проникновенности его взгляда. — Мы рискуем каждую секунду, очутившись здесь вдвоём, и нас убьют, если пересечём пустошь без позволения Легатов. Я не могу рисковать тобой, держать близко также не смею, как бы сильно того не желала, и объективно мне нет места в твоём мире, потому что теперь я Бесстрашная, понимаешь? Я Бесстрашная, Хёнджин, я-… Едкий ком подступил к горлу, и я тут же осеклась, чувствуя, как в уголках глаз скопились слёзы. Трудно было поверить, что он стал единственным, кому я осмелилась рассказать часть правды, но когда его рука тесно сплелась с моей, посылая миллиарды крохотных вспышек по всему телу, шрам на ладони вспыхнул с ещё более обезоруживающей болезненностью, напоминая о себе каждый раз, когда хотелось забыться и отдать Хёнджину всё до мельчайшей крупицы без всяких сожалений. — Результат теста — это не приговор, Лин. Ты по-прежнему вольна избрать любую иную фракцию, и, если изберёшь Эрудицию, я позабочусь о том, чтобы твой переход прошёл максимально гладко. Неужели не видишь, что мне все равно, Бесстрашная ли ты, Непризнанная или Предприимчивая?.. Я не делю тебя на таланты или недостатки, потому что это ты, просто ты, — самое совершенное существо, которое я когда-либо видел и ради которого мне хочется обратить этот жалкий Мир в горсть пепла, потому что он не заслуживает тебя. И я сделаю это — я уничтожу каждого, кто встанет на твоём пути и заберусь настолько высоко, что ни один человек — слышишь — ни один, даже сам Император, не осмелится посягнуть на твою волю и честь!.. Я буду сильнее, чем кто-либо: чем директор, Клирик и даже собственный отец, поэтому всё, что мне нужно, это лишь немного-… совсем немного-… твоей любви. С уст сорвался рваный выдох, и я робко коснулась пальцами его щеки, стремясь удостовериться, что всё это не просто мираж, не моя спонтанная фантазия, в которой Хёнджин был непримиримо прекрасен, сплетая толстый канат меж нашими сердцами, бившимися в унисон. Я явственно ощущала, как он вверял мне себя, тем не менее стремясь взять контроль над собственными чувствами и в то же мгновение его утрачивая, с лаской откликаясь на прикосновение и вкладывая щеку в чашу моей ладони. — Я всегда буду на твоей стороне, — тихо прошептала я, с жадностью запоминая каждую деталь нежного лица, смягчившегося в океане тепла, нами порождаемого, — но не хочу, чтобы ты менялся из-за меня. Подобные устремления перекраивают людей, ослепляют и делают глухими к любым человеческим проявлениям. Ты ведь помнишь, что сказал Святой Отец, не так ли? Те, кто в наше время играют во власть, побеждают или погибают — другого не дано. И я-… я не могу потерять тебя, Хёнджин. Ладонь невесомо скользнула во внутренний карман платья, и я тут же нащупала заветный конверт, ревностно сжимая помятый уголок меж пальцев и понимая, что не будет момента лучше, если не решусь передать его сейчас. Юноша моментально напрягся, сразу заметив золотую печать собственного дома, и поднял глаза, переполненные непониманием с примесью потаённой оскорблённости. Его мягкая скула покинула ладонь, и я опечалено проследила, как изменилось выражение лица — холодная враждебность сразу вынудила воздух сгуститься над нашими головами, заполонив всё пространство. — Откуда это у тебя? — весьма отстранённо произнёс Хван, даже не решаясь взять конверт в руки. — Йеджи особо постаралась, верно? — Я понимаю, что ты не поддерживаешь связь с собственным отцом и уважаю твой выбор, но здесь стоит пометка о срочной доставке. Если хочешь, зачитаю, что тут написано, — с улыбкой отозвалась я, желая сделать хоть что-то в утешение, когда Хёнджин переплел наши ладони, степенно увлекая меня вглубь гостиной и располагаясь рядом на небольшом диване прямо напротив камина, принимая меланхолично задумчивую позу и не отрывая глаз от густых языков пламени, слившихся в таинственном многогранном танце. — Он всю жизнь писал только по одной единственной причине — когда ему что-то было от меня нужно, — сдавленно откликнулся он, перемещая пустынную лазурную радужку на наши побледневшие шрамы, зеркалившие и в то же время напоминавшие прямое продолжение друг друга. — На самом деле в далеком прошлом мои предки не были великими воинами, как все полагают. Дом Хван как таковой был основан лишь два столетия назад моим прадедом, который во время войны сумел выдвинуться на поприще, заняв позицию Кентуриона. Для тех лет это было несказанным успехом, и с того самого момента повелось, что все последующие наследники добивались весьма высоких должностей, невзирая на низкое происхождение. В сущности, во мне течёт обыкновенная кровь фермеров из крохотной деревушки на юго-западе нынешней девятой зоны. Наша семья очень тщательно печётся о своей репутации, и отец в своё время сделал всё, чтобы подлинное происхождение напрочь навеки было забыто и стёрто. Однако я всегда был бельмом в его глазу, потому что в отличие от Йеджи с трудом перенимал все повадки и этикет представителей голубой крови, который он нам прививал с самых малых лет, следуя по стопам собственного отца. Мои увлечения музыкой и поэзией и по сей день вызывают у него глубокое презрение, потому что в его понимании подобными вещами занимаются только Отщепенцы. Как только он понял, что я не из тех, кто способен многочисленными убийствами оправдывать личные цели, его отношение ко мне изменилось безжалостно и бесповоротно. — Твой папа-… убивал? — неверующе пролепетала я, механически вскидывая печать и разворачивая письмо, написанное на дорогой плотной бумаге. — Он родился в семье из семи человек, четверо из которых были его братьями. Чтобы добиться должности Прокуратора Эрудиции, он отправил их всех на тот свет. В те годы буйствовала страшная эпидемия чумы, поэтому сослаться на то, что они погибли из-за болезни, оказалось проще простого. Сейчас он один из самых влиятельных людей в первой зоне, но я не нахожу ни малейшего повода для гордости от того, кем являюсь и кого представляют из себя мои родители. На самом деле, единственное, чего я желаю больше всего, так это свободы… Думаю, глубоко в душе я завидую тебе, Лин. Я бы тоже хотел быть Непризнанным. Смотря на тебя все эти годы, я никак не мог понять, как тебе удаётся поддерживать такую тесную дружбу с моей сестрой, потому что её характер, мягко говоря, не из простых. Тем не менее это не умаляло твоей доброты и понимания, — ты всегда мыслила выше этой фракционной системы. Я-… всегда считал тебя особенной и постоянно держался на расстоянии, потому что боялся-… боялся, что испугаю. Испугаю тем, что чувствую и кем являюсь. Я крепче сжала его руку, будучи крайне уязвлённой исповедью, когда он поднёс к губам тыльную сторону моей ладони, оставляя на ней терпкий поцелуй и примыкая лбом к моментально воспламенившейся коже. — Читай. Из твоих уст всё равно все будет казаться в сотни раз лучше, — слабо улыбнулся он, наконец взглянув в мою сторону, и я отзывчиво кивнула, пробежавшись глазами по первым строчкам, выведенным с особой скрупулезностью. — Дорогой сын! Года идут, и я чувствую, как в этом безудержном вихре времени ломаются подмостки, которые всегда приводили меня к тебе. Очень часто я обращаюсь к мысли, что расстояние и одиночество наверняка смиряет и закаляет тебя. До меня дошли вести, что ты стал самым юным Страшим Импером Эрудиции за всю историю школы, что несомненно заставляет нас с матерью бесконечно тобой гордиться, однако Йеджи также сообщила, что ты относишься крайне холодно к ней и окончательно отдалился, посвящая всё время учебе и служению фракции. Такой порыв и самоотверженность несомненно прекрасны и заставляют думать, что ты всё-таки в будущем оправдаешь мои ожидания. Возможно, ты вспомнил все мои слова и наставления, поняв их истинность, — самое время начать воплощать их в реальность, поскольку мы вступили в такую веху времени, когда человечество снова оказалось на пороге коренного излома. Надеюсь, ты прочтёшь это письмо, поскольку тогда возможно наша скорая встреча не станет для тебя сюрпризом. Буду с тобой честен, сын мой, Цитадель переживает не лучшие свои годы — нижние зоны охвачены огнём, медленно, но верно обращаясь в руины благодаря грязной деятельности захватчиков. Я не хочу стоить догадок, поэтому буду прямолинеен относительно сложившихся фактов. Спустя столетие мирного существования мы снова вынуждены сталкиваться с Девиацией — этот гнойный нарост снова дал о себе знать, поднявшись с новой силой и принявшись разрушать наши земли. Дипломатические корпуса пришли в активную работу — мы делаем всё, чтобы восстановить общемировой баланс, но путём организации вооружённых восстаний Отщепенцы пытаются отвести наш взгляд от защиты самого ценного — Магии. Они принялись искать новый источник энергии, и если мы окажем отпор, то поставим под угрозу факт сохранения мира. Мне не хотелось бы повторять ошибок прошлого, но мы должны быть готовы ко всему. Если начнётся война, ты немедленно вернёшься в столицу, и я позабочусь о том, чтобы ты занял достойное положение в отряде Сопротивления. Мужайся, мой дорогой. Я возлагаю на тебя колоссальные надежды. Слава и процветание нашего дома теперь полностью в твоих руках, и если Пасису будет угодно, чтобы пролилась кровь, надеюсь, ты примешь обет служения Государству и мечу с достоинством. Да убережёт тебя Владыка. С любовью, Твой отец Хван Донсун Под конец голос окончательно сел и оборвался то ли от величины нахлынувших чувств, то ли от прямого осознания того, что я имею непосредственное отношение ко всему описываемому и шансы потерять Хёнджина во мраке искажающейся реальности стали как никогда огромны. Однако словно наперекор всему волнению юноша резко вырвал письмо из дрожащих ладоней, разрывая его на мелкие кусочки и с ненавистью выбрасывая в жаркий багровый омут. Заметив весь масштаб ужаса и растерянности в моих глазах, он встал на одно колено, воссоздавая тесный замок на моих скулах и оказываясь в нескольких сантиметрах от лица. — Забудь!.. Забудь о том, что там было написано, слышишь? Это очередная блажь, которую он пытается мне навязать, поэтому даже не вздумай брать в голову!.. Помнишь моё обещание? После школы мы обязательно вместе уедем в столицу, Лин! — прохрипел Хван, словно предупреждая каждое неосознанное желание сорваться в пропасть горечи без всякой надежды на возвращение самообладания. — А если начнётся война и-… — Никаких «если»! — тут же оборвал он, скользя чуть ниже и со смертельной нежностью обхватывая шею, побуждая с трепетом расположить ладони на его груди. — Моё Бессмертие принадлежит тебе, слышишь меня? Одной лишь тебе. Не медля ни секунды, он притянул меня к себе, и я с со всей дерзостью собственного безрассудства впервые в жизни позволила себе отпустить бразды целомудрия, зарываясь пальцами в жемчужные волосы и ощущая сбившееся дыхание юноши на собственной шее. На языке застыли все те самые невысказанные слова о том, насколько он нужен мне и как велико его влияние на всё то, что я испытываю, когда его губы ласково коснулись виска, с невыносимой медлительностью и жаром проделывая путь к щеке, а затем замирая возле уголка рта. Мы балансировали на тонком острие риска и беспамятства, касаясь друг друга так, как не касаются друзья, но и не касаются настоящие возлюбленные. На шею удушливой цепью ложилось лишь ядовитое осознание того, что мне не место рядом с таким, как он, — я была для него потенциальной угрозой, бомбой замедленного действия с утерянным детонатором, который неизвестно когда рванёт. Я была Девиантом — его главным врагом, преступником и целью для уничтожения. И тем не менее я хотела его — эгоистично, жадно и грубо, несмотря на то, что судьба в любой момент могла его забрать и снова развести нас по разные стороны баррикад. Губы Хёнджина против пылающей кожи стремительно дурманили рассудок, и я инстинктивно сжала голубую ткань мундира на его неровно вздымавшейся груди, изо всех сил подавляя рваный выдох, когда он прикусил чувствительный участок на шее, опуская меня на спинку дивана благодаря весу собственного тела. — Хёнджин-… Я заключила его лицо меж собственных ладоней, пытаясь сконцентрироваться, дабы очнуться, пока не оказалось слишком поздно, от влияния густой вуали тепла его тела и приторно сладких поцелуев, от которых немел каждый дюйм кожи, чуждой к столь иноземной ласке. — Я могу убедить тебя остаться? — внезапно произнёс он, и его голос оказался на несколько октав ниже, пробуждая в груди небывалый волнующий трепет, заглушивший громкий приказ сознания немедленно остановиться. — Это-… небезопасно, — прошептала я, с трудом беря под контроль слова и теряясь в бесконечном лабиринте догадок, что, должно быть, вкус его губ станет для меня фатальным. — Влюбляться в тебя было небезопасным, — с придыханием прошептал он, примыкая своим лбом к моему и лишая практически какой-либо возможности двигаться, — но я готов пойти на этот риск.

***

Сухой едкий привкус песка застыл на языке, невзирая на головной убор из плотной ткани, надёжно покрывавший голову и скрывавший часть лица — воздух, казалось, нагревался с каждой секундой и даже обтягивающий костюм, частично спасавший от жары и пыли, становился бременем, впитывая в себя пот и слезы, невольно проступавшие от мятежных порывов ветра. На голубом безоблачном небе распростерся бесформенный солнечный диск, безжалостными ударами копьев порождавший сильную слабость во всем теле — в середине дня шестая зона напоминала безжизненный раскалённый шар, в невыносимом мареве которого едва распознавались обедневшие малоэтажные постройки из белого мрамора, мрачно оттенявшего наши следы на мягком грунте. В сравнении с последним путешествием город ещё больше погряз в оглушительном вое нищеты — он сквозил из каждого полураскрытого окна с прогнившими ставнями и узкого переулка, окрасившегося в чёрные и коричневые оттенки благодаря нескончаемому потоку мусора, никак не утилизируемого и при столь высоком градусе источавшего жуткий смрад. Большинство местных жителей было облачено в бесформенные одежды из дешевой серой ткани, напоминавшие рясы для молитвенных поклонений, однако ни на одном доме больше не было видно ни единого пятигранника — флаги фракционного единства были уничтожены или надёжно спрятаны. Об отсутствии религиозной символики также не приходилось говорить — все церкви, мимо которых нам удалось невзначай пройти, были закрыты, а двери прочно заколочены досками или заделаны цементом. Все, очевидно, опасались нового вторжения Девиантов, следы которых обнаруживались на каждом углу в виде жилых построек, обращённых в грубые бесформенные останки разлагающейся бетонной основы, или многочисленных голографических знаков пентаграммы с таинственными надписями на неизвестном языке. Несмотря на колоссальное количество людей на улицах, торговавших предметами первой необходимости, специями, душистыми финиками и фруктами, на всём лежала удушающая печать глубокого упадка, — наша ежедневная жизнь в школе казалась просто раем в сравнении с тем, что переживали здесь местные, варясь в глубоком очаге утраты и боли. Оказавшись на широкой торговой улице, утонувшей в будничной суете, Минхо побудил меня крепче взять его под руку и мы неспешно двинулись вдоль рыночных рядов, утопая в буйстве разнообразных запахов, источаемых всевозможным богатством рыбной и мясной продукции. — С ума сойти, они продают кальмаров всего лишь за пять суток за штуку!.. — шептал он, обеспокоено поправляя шаль на моём лице, которая умудрялась постоянно спадать. — Здесь отдают всё практически за бесценок! — Видимо, после серии нападений покупатели из других зон окончательно перестали приезжать, и экономика встала, — слабо откликнулась я, обнаруживая раз за разом разорённые лавки со скудным товаром, на котором даже не были установлены цены — люди назначали её в процессе разговора, нередко соглашаясь даже на жалкие минуты, просто чтобы выжить. — Зато Миротворцев просто море. Правительство, похоже, полагает, что если пригонит военных, то ситуация улучшится. Нам надо поскорее добраться до таверны и найти Чанбина, чтобы ни у кого не вызвать подозрений. — Ты больше не злишься на меня? — с призывом обратилась я, чувствуя, что момента лучше для всех разъяснений просто не представится — мне жизненно важно было знать, что Минхо по-прежнему доверяет мне, несмотря на то, что моё поведение явно ставило прочность наших отношений под вопрос. Юноша шумно выдохнул и внезапно остановился — русые волосы, выцветшие на палящем солнце и приобретшие нежный пшеничный оттенок спадали на искрившиеся ореховые глаза, источавшие такой водоворот эмоций, заряженных током, что мне стало не по себе — все недосказанности ложились тяжелым грузом на сердце, однако я не смела изложить Минхо всё прямым текстом, как привыкла это делать раньше. Моя правда могла теперь стоить ему целой жизни, поэтому я поклялась, что после смерти Чонина сберегу его, будучи готовой заплатить за это любую цену. В стенах школы никого не было роднее, чем Минхо, поэтому если мне придётся скрывать от него всю жизнь, кем являюсь на самом деле, то так тому и быть — зато он будет в безопасности рядом с семьей и среди коллег по фракции. — Я слишком хорошо знаю тебя, Лин. Ты из тех людей, кто в критических ситуациях избирает путь отшельничества и считает, что нет ничего лучше, чем просто исчезнуть из жизней других, чтобы прийти в себя и восстановиться. Я тоже так думал до того, как ты стала частью меня — ты показала, что в такие мгновения на самом деле хочется не испариться, а быть найденным, быть найденным тем, кто по-настоящему тебя любит. Всякий раз, когда мне хотелось уйти в себя, ты была рядом и забирала эту боль — ты изменяла меня, и, в тот день на похоронах, когда я неожиданно увидел тебя с братом Йеджи, я вдруг понял, что каждый раз, когда ты рядом, я становлюсь совершенно другим человеком, и это перерастает в зависимость, в зависимость быть с тобой, чувствовать тебя ближе и осознавать, что ты — моя единственная непозволительная слабость. Моим вечным принципом по жизни было достигнуть того уровня независимости, чтобы в любой миг можно было сорваться на другой конец света без сожалений к людям и к самому себе, но сейчас-… когда я вижу тебя-… я-… я просто хочу сдаться, сдаться тебе в плен. Выслушай меня и запомни кое-что, ладно?.. Минхо неожиданно обошёл меня и невесомо приобнял за плечи, указывая на кристально белый горизонт, практически слившийся с фантастическим миражем мраморного города, стремительно таявшего в суровых лучах бодрствовавшего солнца. — Видишь? Вон там? Где небосвод встречается с землей? Говорят, когда барьер между ними исчезает, можно пересекать границу нескольких миров. Там живут все те Духи, которым мы поклоняемся, и те, кого мы уже потеряли. Вот когда увидишь, как небо растворяется в земной тверди, образуя единое целое, знай, что я жду тебя, жду именно на этом пересечении. Так ты всегда сможешь найти меня, хорошо?.. Тело содрогнула сверхьественная дрожь, и я практически покорилась ей, робко касаясь ладони парня, чувствуя, как его слова подобно каплям росы притаились в тонких ущельях моего сердца, забираясь всё глубже и глубже в эпицентр трепетавшей плоти. На мгновение мне показалось, что Минхо знает всю правду без всякой нужды её озвучивать, поэтому я медленно обернулась, заглядывая в его застывшие умиротворенные глаза — нет, он не мог знать, но ему и не нужно было, чтобы при этом без колебаний вверять мне свой свет. Мы медленно двинулись вперёд, плотнее укутываясь в холщовые накидки, когда моё внимание невольно приковала девушка, сидевшая на углу торгового квартала под шатким навесом из одной лишь тонкой льняной материи и нескольких палок, вкопанных в рыхлую землю. На её руках был младенец, укутанный в старые лоскута, а напротив стояло несколько ящиков, на которых были разложены диковинные украшения и золотая бижутерия. Незнакомка, должно быть, приобрела Бессмертие примерно в моём возрасте, поэтому выглядела невероятно юной, однако меня поразила её неестественная худоба, которая тем не менее не портила черты невероятно красивого лица: на фоне потемневшей от солнца кожи выделялись два крупных серых глаза. Их живость и одухотворенность были поразительными, контрастируя с разложением, в котором погрязло окружающее пространство. Несмотря на многочисленные возражения Минхо, я робко приблизилась к ней, опускаясь на одно колено, на что она слабо улыбнулась, безмолвно приветствуя одним лишь взглядом. — Вы продаёте собственные вещи? — обратилась я, рассматривая богатую палитру из браслетов и колец, которые в наше время практически невозможно было достать — многие из них были объективно большой редкостью и напоминали древние украшения прошлых столетий. — После последнего нападения наш дом очень сильно пострадал, поэтому мы вынуждены переезжать. Времени на оплату новой комнаты не хватает, поэтому приходится распродавать семейные реликвии. Не переживайте, если что-то присмотрите, я уступлю вам цену, — спокойно откликнулась она, и её божественное смирение перед лицом разорения настолько больно полоснуло меня по сердцу, что я в итоге опустилась прямо напротив, чувствуя ладони Минхо на собственных плечах. — Вы видели лица тех, кто уничтожил ваш дом? — с подозрением спросил он, окидывая взглядом ненадежную конструкцию, на которой была закреплена ткань. — Никто их толком не видел. Они проносятся подобно призракам, уничтожая всё, к чему прикасаются, и оставляют за собой кровавую дорогу из трупов и мрака, который приносят из собственного Мира. — Может быть, вы запомнили, во что они были одеты или какие-то отличительные черты? — уточнила я, не уставая поражаться благородству её утончённой внешности, нисколько не запятнанной простотой одеяний и не выдававшей подлинного возраста. — Они как бродячие псы вынюхивают здесь остатки Магии, поэтому носят специальные чёрные комбинезоны, позволяющие, должно быть, безболезненно пересекать защитную границу Государства, но это лишь домыслы местных. Позавчера здесь точно был их предводитель, однако они именуют его как-то совершенно иначе — не на нашем языке. На главной площади началась целая бойня, и в итоге он обезглавил корпус Миротворцев, который был сюда направлен. — Как это? Прямо убил всех собственными руками? — удивился Ли, взволнованно покосившись в мою сторону. — Меня там не было, но всё происходящее видел мой брат. Сказал, военных поставили на колени, а вождь их казнил своим мечом, забрав головы в качестве награды. Наши слышали, как Отщепенцы называли его Баал, но в народе он просто слыл под именем Духа Смерти. Поговаривают, он сын самого Сатаны. — Чтобы собственноручно убить целый корпус Миротворцев на глазах у сотни людей, нужно быть-… просто сумасшедшим, — озабоченно выдохнул Минхо, неверующе тряся головой. — Кто-нибудь видел, как он выглядит? — взволнованно поинтересовалась я, замечая, как девушка устало склонилась над младенцем, судорожно касаясь языком нижней губы. — Нет, лица Бесов надёжно спрятаны за плотной тканью чёрных тканевых уборов, но все, кто видел их вождя хотя бы издалека отмечают, что у него красные глаза — ни на что не похожие и несущие смерть. Если посмотреть в них, то можно сразу погибнуть. — К-красные?.. — невольно сорвалось с уст, и я тут же встревоженно нахмурилась, инстинктивно отпрянув от ящиков и поёжившись — несмотря на несносную жару, по телу прошёлся мороз от смутного подозрения, которое я тут же поспешила выкинуть из головы. — Может-… это какая-то ошибка? — Так утверждают очевидцы, моя дорогая. Я не смею опровергать их слов. Я степенно поджала губы, испытывая угнетающую растерянность и сбрасывая на иссушенную землю сумку — даже перед лицом подобных потерь и разрухи я не могла позволить себе оставить эту ни в чем не повинную душу на растерзание жестокой реальности. Когда торговка подняла на меня свои стеклянные глаза, охваченные вуалью кротости и повиновения, я аккуратно протянула ей портативный носитель, на котором хранились пять лет. Она тут же вжалась спиной вместе с ребёнком в раскалённую мраморную стену, с испугом поглощая нас с Минхо истерзанным взглядом, когда я с заверением прошептала: — Просто возьмите. Вам ничего не нужно отдавать взамен. Надеюсь, этого Времени хватит, чтобы снять новую комнату для вас и вашей семьи. Берегите себя. Я легонько толкнула опечаленного друга в бок и, поднявшись, мы учтиво поклонились девушке, продолжив путь к таверне, когда она спустя минуту неожиданно настигла нас, робко взяв меня за руку. — Пусть тебя и твоего спутника преследует только мир и удача. Владыка непременно будет на вашей стороне, если сохраните этот оберег у себя. Практически невесомым движением она защелкнула замок тонкого жемчужного браслета на моем запястье, в центре которого покоился сверкающий камень с крохотными перламутровыми вкраплениями, имитировавшими знак трикветра, напоследок робко вложив в ладонь Минхо похожее украшение, только в несколько раз крупнее благодаря тёмным агатовым камням. Как только она удалилась, юноша с застенчивой улыбкой надел изделие, увлекая меня обратно в толпу и задумчиво рассуждая: — У моего дедули был похожий оберег, который он носил вплоть до самой смерти. Когда-то в детстве он рассказывал, что эти три угла символизируют тройственность души, тела и разума, а также единство трех частей мира — земли, неба и моря. Этот знак объединяет в нас всё самое лучшее и худшее, позволяя воссоздать гармонию из высоких и низменных начал. Я широко улыбнулась, не в силах оторвать глаз от запястий и безгранично радуясь столь приятному приобретению — теперь у нас были парные браслеты, как из всех тех прочитанных мною сказок и древних рукописей, где упоминалось, что у людей, предназначенных друг другу судьбой, непременно были одинаковые амулеты или талисманы, благодаря которым они могли делить общую энергию. Будучи окрылённой впечатлениями после встречи с таинственной торговкой, я не сразу заметила, как мы с Минхо дошли до очередного ничем не примечательного полуразрушенного дома со старыми деревянными ставнями, на прогнивших крючках которых висели шаткие двери, ведущие в весьма пространный полутёмный зал, переполненный местными зеваками и скитающимися путешественниками, притаившимися возле бара с бутылкой дешевого портвейна. Единственным источником света были свисавшие с невысокого потолка люстры со встроенными свечами и ржавые канделябры на отдельных столах, и за неимением окон деревянные стены и пол давно пропитались едкой спиртовой отдушкой — дышать было просто невозможно, поэтому я потеснее обвила вокруг носа и рта ткань своего головного убора, прячась за широкой спиной Минхо, чтобы не привлекать ничьё внимание. — Такое ощущение, словно мы очутились на Диком Западе, — прошептала я, чувствуя, как Ли тесно переплёл наши пальцы, сосредоточенно изучая пространство и невольно сталкиваясь взглядом с группой бродяг, расположившихся за центральным столиком. Их лица были исполосованы давно зажившими красными шрамами, обладавшими идентичным оттенком с порозовевшими белками глаз и, судя по нестабильности мимики и жестов, они были крайне пьяны, как, впрочем, и остальная разношерстная публика, отличавшаяся особой вульгарностью и маньеризмом. — Не устанавливай ни с кем зрительный контакт и не отставай ни на шаг. Все эти дикари вооружены ножами, — напряжённо инструктировал он, когда в дальнем углу я неожиданно приметила крепкую фигуру Чанбина, в приободряющем жесте выпрямившуюся и мгновенно поманившую к себе. Если бы не его улыбка, которую можно было рассмотреть даже через плотную ткань куфии, и чисто отеческие манеры, неустанно изливавшиеся на протяжении всего нашего знакомства, я ни за что бы не узнала его в темно-сером военном костюме с широкой мантией, скрывавшей дополнительные карманы для огнестрельного оружия. От переизбытка чувств я мгновенно позабыла о всех наставлениях Ли, с особым усердием продираясь через жаркую толпу и тут же бросаясь в руки другу, который с особым радушием и теплотой принял меня в объятия, пока Минхо продолжал ворчать, оттесняя нас к самому тёмному столику и продолжая сыпать негодующими репликами. — Сразу узнал тебя по глазам, прекрасный мотылёк. Как же я рад, что вы добрались в целости!.. — приглушенно лепетал Со, усаживая меня рядом с собой и сердечно хлопая моего спутника по плечу. — До последнего не надеялся, что вы получите мою телеграмму! — Я ни при каких обстоятельствах не оставил бы тебя в этой сточной канаве, после того как ты прикрыл наши задницы перед теми отморозками, брат, — решительно отозвался Минхо, хватая стакан, стоявший напротив и с подозрением принюхиваясь к содержимому. — Что это за дрянь ты тут без нас апробируешь? — Местные разливают своё вино, поэтому, пока ждал вас, решил слиться с обстановкой. В отличие от остальных трактиров и кабаков в этой дыре спокойнее всего. В любом случае, мы здесь не надолго, потому что Отщепенцы, похоже, полностью решили оккупировать эту зону и вытеснить последних Миротворцев. Их тут после последней мясорубки теперь по пальцам пересчитать, — откликнулся Чанбин, когда Минхо всё-таки нерешительно сделал глоток, впоследствии одобрительно кивая и протягивая стакан обратно. Рука с любопытством потянулась к ручке, однако Ли, руководствуясь собственными безошибочными рефлексами, тут же сдержал меня за запястье, с лисьим прищуром оставляя критический отпечаток на лице. — Даже не вздумай, мелкая. Я собственноручно притащу тебе бутылку, которую привезли мои предки из первой зоны, чтобы отметить прохождение теста, и, даю слово, мы разопьём её вместе, как только выберемся отсюда, чтобы после того как ты начнёшь говорить, как сильно меня любишь, я мог оперативно донести тебя до комнаты к Йеджи. — Мне не нужен алкоголь для подобных заявлений. Я люблю тебя без всякого совместного пьянства и дорогущего вина, сахарок, — пробубнела я, деловито складывая руки на груди, когда Чанбин сдавленно засмеялся, наблюдая за удовлетворённой физиономией друга, которая буквально гласила: «Ловлю тебя на слове, дорогая». — Не хочу прерывать ваши душевные излияния, но, думаю, самое время отдать честно заработанное. Со неожиданно выложил на стол увесистый мешок, и мы с Минхо кротко переглянулись, в результате обнаруживая на дне два портативных носителя. — Бар закрыли после последней облавы, и босс, благо, рассчитался по заслугам, так что забирайте ваши кровные. И возьмите ещё это на всякий случай. Пока вы тут, лучше иметь при себе средства защиты. Опустив ладони под стол, я внезапно ощутила прикосновение холодного металла, завидев дуло пистолета, и инстинктивно последовала примеру Минхо, аккуратно пряча его за ремнём брюк. Мне никогда раньше не доводилось держать в руках настоящее оружие и тем более его применять, поэтому я смущенно поджала губы, мысленно молясь Владыке, чтобы никогда не пришлось оказаться в ситуации, где решение о спуске курка станет судьбоносным. — Последние три дня тут творится настоящая вакханалия: зона в огне, но не сдаётся натиску Девиантов, которые практически подчинили себе всю южную территорию, начиная с гетто и всех Мертвых Земель. Мне удалось устроится на завод по изготовлению робототехники для лабораторий Оксонии, чтобы до конца сколотить сумму и отправить маму с сестрой подальше на север, но нас резко сократили из-за постоянных забастовок, потому что производство просто-непросто встало. Накануне уменьшили недельную плату с десяти часов до семи. На это невозможно выжить, поэтому помимо побитых Миротворцев тут ещё бродит тонна одичавших рабочих. — Тогда какого чёрта Правительство ничего не предпринимает? Неужели думают, что что-то изменят, отправляя сюда военных, используя их в качестве пушечного мяса? — вспылил Минхо, гневно хлопнув по поверхности затрещавшего стола. — Это же просто безумие! Отщепенцы такими темпами к концу месяца вырежут местных, как свиней! — В том то и дело, что они не трогают простых людей, — напряжённо откликнулся Чанбин, нагнувшись чуть-чуть вперёд, чтобы говорить тише. — Пошли слухи, что Император послал туда коллегию во главе с дипломатами. Если дадим отпор, то начнётся война. — Куда туда? — не до конца поняв, прошептала я, склонившись ближе к Со. — Говорят, впервые за последнее столетие Девианты открыли границу для послов. — И наши придурки поперлись в это адское логово заниматься бестолковой трескотнёй с этими дикарями, называя это дипломатией? Да их же отправили на верную смерть! Когда все наконец осознают, что Отщепенцы не понимают нормального языка? Больше века назад их всех практически истребили: с ними нужно обращаться только грубой силой, иначе они нас к чёрту перебьют!.. — не унимался Минхо, и от ясности его проникновенного взора, преисполненного подлинной яростью, мне окончательно стало не по себе. — Понимаю твоё негодование, и, как бы мне не было больно отпускать вас обоих, вы должны подумать, в первую очередь, о своей безопасности. Особенно ты, мотылёк, — с таким лицом тебя вообще нельзя никуда отпускать в одиночестве. Найдётся много претендентов причинить тебе боль, поэтому не доверяй никому, договорились? — Рядом со мной она всегда будет в целости, — наперерез выступил Ли, невозмутимо убирая в мою сумку портативные носители и выходя из-за стола. — Да этот рыцарь похоже дал тебе клятву в пожизненной верности и принял присягу, — лукаво прошептал Чанбин на ухо, когда мы, не выпуская друг друга из крепких объятий, стремительно начали вышагивать к печально взвизгивавшим дверям мрачной таверны. Не успев сказать ему насколько это невыносимо больно осознавать, что теперь мы вынуждены расстаться на неопределенный срок и признаться, что в Минхо поистине заключена вся моя надежда, что этот мир не до конца окутал беспросветный мрак из канонады пуль, океана крови и удушающего вихря золы, поскольку по этой воющей земной тверди по-прежнему ступает его нога, меня неожиданно поглотила огромная ревущая толпа, полукругом сгустившаяся вокруг нескольких столбов, смутно тлевших в отдалении. — Что там происходит? — на повышенных тонах произнесла я, стремясь перекричать оглушающий шум и неосознанно перекочевывая в руки Минхо, который тут же судорожно принялся утягивать нас в противоположную сторону, следуя за Со. — Нечего смотреть! Скорее всего, кому-то зачитывают приговор, — неохотно откликнулся он, однако я инстинктивно оказала сопротивление, вынуждая его остановиться и иступлено вглядываясь вдаль: сердце обуяло смутно закравшееся чувство дежавю, будто я где-то могла уже видеть подобный пейзаж и подобный эпизод с казнью совершенно незнакомых людей. — Эй, чего вы там замерли? — воскликнул Чанбин, когда на небольшую деревянную надстройку взошло несколько Миротворцев, чьи темно-синие латы, поблёскивавшие на солнце, своей роскошью и кричащим благородством оттеняли молочно-белые истерзанные тела заключённых, на которых паутиной стремительно разрастались бордовые следы свежей пенящейся крови. В водовороте умопомрачительного жара дым из огня стал воссоздавать пугающие картины, сливавшиеся с искаженными бренными силуэтами, связанными грубой материей канатов, пропитанных какой-то ядовитой эссенцией, от которой пострадавшие практически не могли пошевелится, подобно ватным куклам неосознаннно примыкая посеревшими лицами к пышущей зноем земле. — Властью, данной мне Императором, вы приговариваетесь к смертной казни за нарушение закона о фракционном единстве, а также попытку подрыва государственного строя с целью изменения режима, нанесения тяжкого урона жилым объектам и привлечения народа к противоправной деятельности. Терроризм и использование Магии на территории Государства строго возбраняются, как и незаконное пересечение границы без ведома Правительства, поэтому ваше незаконное проникновение на территорию шестой зоны будет расцениваться в документах как несанкционированное нападение и призыв мирных граждан к развязыванию войны. Привести приговор в исполнение! — прогремел гулкий голос одного из Стражей, когда корпус из военных резко выступил на эшафот, привязывая обездвиженные тела к широким столбам и обнажая ножны. — Vincere aut mori! Vincere aut mori! — заскандировал один из заключённых, на что резко получил мощный удар по челюсти, при этом нисколько не смиряясь от столь грубого обращения и с нездоровой решительностью смотря в глаза собственной смерти. — Наш эзус найдёт каждого, кто приложил руку к этому убийству и, клянусь великим Беллумом, он освежевает вас, как животных, а шкуру пошлёт вашему проклятому Императору, и тогда мы посмотрим, о каком единстве вы заговорите!.. — Лин, умоляю, нам пора, — сокрушенно прошептал Минхо, не сводя испытывающего взгляда с моего исказившегося от ужаса лица, и, как только я обернулась, чтобы сказать ему, что видение Саны, передавшееся тогда в Меморианской пустоши, сбывается, раздался оглушительный залп выстрела, — небо резко приобрело все оттенки бардового, ослепительный солнечный диск на несколько мгновений померк и против сумеречного неба на крышах мраморных домов резко выступили сотни чёрных силуэтов, закованных в дистилляторные костюмы, напоминавшие защитные комбинезоны суннитов, религию которых мы недавно обсуждали на уроках истории. — Отщепенцы! Немедленно уходите!.. — резко закричал Со, хватая меня и Минхо за плечи, когда толпа утонула в громоподобном рокоте, сотрясая алую землю и в безудержном водовороте сминая нас подобно крохотным судёнышкам, попавшим в самый эпицентр шторма — люди бросились врассыпную, и мой поражённый взгляд, поглощённый вертепом сверхъестественной агонии, невольно сомкнулся на дьявольских фигурах, с фантастической скоростью преодолевших барьеры и полукругом оцепивших улицу. — Живо!.. Живо! Бегите в переулки! Продираясь сквозь ревущее скопище, мы оказались напротив тонкой щели между домами, и Минхо резко толкнул меня вперёд, когда в нескольких метрах от нас раздался очередной залп взрыва, природу которого я никак не могла опознать, жадно хватаясь за руку друга и утягивая его следом. — Я за тобой!.. Беги за Чанбином и не оборачивайся! — прорычал он, тут же обнажая дуло пистолета, когда я, не чувствуя собственных ног, бессознательно бросилась вперёд, замечая миллиард мелькающих теней прямо над головой. Беспросветный мрак узкого прохода не успел протянуть к нам своих грязных рук, когда мы оказались по иную сторону шумного квартала, вливаясь в очередную толпу и сталкиваясь с целым отрядом Миротворцев, выступивших прямо в нашу сторону. С крыш на них напало несколько Девиантов, обнаживших стилеты и умертвивших оппонентов со столь холодной изощренностью, что я шокировано замерла на месте, не в силах пошевелиться. Чанбин резко повалил меня на землю и в следующий же миг над нашими головами пронеслось несколько глайдов, на каждом из которых стояло по человеку. Лица незнакомцев были скрыты под золотыми шлемами, и один из них мощным ударом наруча резко оттеснил Минхо к стене, принявшись его душить. С его уст сорвалась реплика на каком-то неизвестном языке, которая ударом гонга отрезонировала в глубине сознания, пробуждая небывалую ярость и вселяя колоссальное количество сил, чтобы вырваться из стальной хватки Со. От силы рывка головной убор оказался где-то на земле, и я тут же напала на противника со спины, ощущая, как на кончиках пальцев скопились тяжелые сгустки энергии — ладонь механически сомкнулась на шее незнакомца, и он испустил рваный крик, поверженно падая на земь и с ужасом пытаясь оказать сопротивление, что оказалось тщетным — тело задрожало в конвульсии, как только я усилила хватку, наблюдая, как ладонь начала дымиться при контакте с человеческой кожей, образуя на ней открытую рану. — Лин!.. Лин, остановись! Ты его сейчас убьешь! Остановись же!.. — пронзительно закричал Минхо, механически предприняв попытку оторвать меня от стремительно угасавшего под ладонью тела, однако как только руки друга нашли плечи, он испустил нечеловеческий рёв боли, моментально отползая к стене и хватаясь за собственные запястья — они мгновенно онемели и приобрели алый оттенок, как от соприкосновения с раскалённой сталью. Незнакомец подо мной неожиданно перестал дышать, и я приподнялась на дрожащих ногах, не до конца осознавая совершённого и переводя преисполненный ужасом взгляд от собственных окровавленных рук на шокированного Чанбина, который инстинктивно попятился назад, тут же наставляя на меня дуло пистолета. — Нет, какого черта ты творишь?! — взвыл Ли, подрываясь с просевшего грунта и загораживая меня собственной спиной. — Немедленно опусти оружие!.. — Твою мать, ты что совсем ослеп?.. Она же одна из них! Отойди сейчас же, иначе она прикончит нас обоих! Ни секунды не колеблясь, Минхо обнажил свой кольт, направив его на Чанбина и судорожно прорычал: — Я сказал. Немедленно. Опусти. Оружие!.. Не заставляй меня повторять, Со! Из глаз неподконтрольно потекли слёзы, и твердь внезапно задрожала под ногами, грозясь пойти трещинами и разверзнуться, чтобы безжалостно забрать с собой нас и тысячи других людей, ставших свидетелями кровожадной бойни. — Они разводят мосты, чтобы никто не смог выбраться из зоны! — воскликнул Чанбин, поведя челюстью и смерив меня совершенно чужеродным взглядом, словно теперь перед ним была не я, а какой-то дикий зверь, — не прежняя Лин, которую он знал и так беззаветно ценил все эти годы. — Живо идите, пока ещё есть время!.. Не стойте, чёрт возьми, иначе останетесь здесь и погибните! Минхо резко обернулся, робко накрывая мои скулы собственными пострадавшими ладонями, и с тихой улыбкой произнёс, нежно утирая слезы с нижних век: — Поклянись, что пойдёшь вперёд и будешь бежать, не оборачиваясь. — А-… а как же ты?.. — пролепетала я, жадно всматриваясь в его утончённые черты, пышущие безграничной лаской и настолько сильно контрастировавшие с внешней бурей стремительно искажавшейся реальности, что мои потухшие пальцы инстинктивно нашли его плечи, теряясь в тайфуне невысказанных чувств, вертевшихся на кончике языка. — Я за тобой. Всегда вместе, помнишь? Я быстро закивала, неохотно отстранившись и беспорядочно принявшись утирать слезы, но, отвернувшись, в последствии не сумела сделать и шага, когда Чанбин поспешно устремился вперёд. — Лин?.. Голос Минхо словно стал для меня зелёным огнём, вырвавшим из лабиринта предрассудков, готовых в любое мгновение вспороть и без того кровоточащую изнутри плоть, поэтому не в силах больше степенно склонять голову перед сомнищем воющих сомнений, я резко обернулась, простерев ладонь к тёплой шее Ли и коснувшись его губ своими. И хотя вокруг стоял смертоносный металический запах, от него по-прежнему пахло древесными нотками хвои. И домом. И бархатистой негой обоюдного желания. И ещё галактикой миллиарда других вкусов, которые мне хотелось в нём распробовать, но Время и Вселенная были выше и сильнее нас, тем не менее благословляя последним шансом, которым я просто не могла не воспользоваться. Теперь мне не было страшно, потому что даже если мы не успеем добраться до моста и вернуться обратно, я была бы безгранично счастлива умереть в его руках, будучи Девиантом, или Бесстрашной, или Непризнанной, или-… Да, впрочем, и не важно кем, потому что рядом с ним я всегда была собой, — обыкновенной девочкой, которой он отдавал всё и даже больше, действуя с той одурманивающей долей безрассудства, которая мне так всегда в нём нравилась. И мне нравилось думать, что его губы — первые, которых я когда-либо могла коснуться, без сожалений воздвигнув им на пьедестал свою чистоту и юность, день за днём разделяемую совместно. Я знала, что была поцелована его взглядом миллиарды раз, и это было величайшей на свете наградой, но обладать взамен его губами было словно танцем крохотных созвездий, вспыхивавших всё ярче в унисон с ускорявшимся ритмом сердца. Кто бы мог подумать, что он станет тем, ради кого я сумею пойти на преступление и убить человека? Однако всякую частичку пепла, которую я утрачивала, расставаясь с близкими и не надеясь быть снова принятой и найденной в этой Вселенной, он облекал обратно в материальную форму, буквально собирая меня по частям и возвращая к жизни. Когда Минхо неожиданно углубил поцелуй, зарываясь пальцами в мои запутавшиеся локоны и алчно лишая последней возможности на вздох, я наконец сумела на мгновение распробовать всю запретную терпкость его аромата, срывая рычаг торможения и на секунду погружаясь в волну возвышающей медлительности, с которой его язык ласкал нёбо, стремительно усыпляя сознание. Он всегда был порывистым и пылким, но его предательски долгие касания, задерживавшиеся на каждом дюйме лица, теперь открывали совершенно иные грани внутреннего мира, к которым мне доселе не было доступа. И как только эта тесная искра, вспыхнувшая меж нами, распростерла свои яркие лучи, он вдруг резко оттолкнул меня, возвратив в непримиримую реальность и дрожащими устами воскликнув: — Беги!.. Сейчас же беги! Не смея больше смотреть в его стеклянные зрачки, отражавшие каждый взрыв и лязг воющего металла, я бросилась вперёд что есть сил, при помощи Со приобретая ускорение и через несколько долгих минут оставляя после себя стенания горевшей толпы — вдали показались границы моста, чьи барьеры резко начали накреняться в противоположные стороны и благодаря бесконечным словам поддержки, соскальзывавших с уст друзей, я по-прежнему могла ощущать их тесное присутствие, в любую секунду готовясь для судьбоносного прыжка. Однако буквально из ни откуда над нашими головами пролетело несколько опустевших глайдов, в итоге упавших в жерло реки, и в следующее мгновение грудную клетку пронзила мощная ударная волна, вынудившая утратить почву под ногами и перелететь через ближайшее бетонное заграждение. Некоторое время я никак не могла прийти в себя, оказываясь под слоем песка после взрыва и слыша отголоски работающего механизма, поднимающего противоположные части магистрали — перед глазами всё плыло, приобретая какие-то странные серо-чёрные оттенки, а уши пронзил ультразвук, от которого я никак не могла избавиться, пока на пальцах не оказалось несколько капель крови. Задыхаясь, я попыталась перевернуться на живот, с облегчением обнаруживая отсутствие каких-либо открытых ран, но стоило поднять взгляд, как все небо оказалось затянуто чёрным смогом. Запах горящего металла был отравляющим, лишая возможности двигаться и рационально мыслить — тело по-прежнему дрожало от сильного скопления электричества, сгустившегося в воздухе. Превозмогая невыносимую боль, я попыталась приподняться на локтях и выбраться из-за бетонного ограждения, однозначно укрывшего от массивных кусков разрушенной техники, разбросанной по шоссе. Однако стоило сумеречному туману немного рассеяться, как вдали показались силуэты нескольких тел, лежавших в неестественном положении. — М-Минхо?.. Ч-Чанбин? — прохрипела я в надежде, что голос не подведёт, и я смогу позвать их, но ответом послужила лишь канонада выстрелов в отдалении. — Минхо! Минхо!.. В бардовом дыму сверкнули темно-синие латы Миротворцев, и, глотая слезы от невозможности пошевелиться и издать ни единого звука, я нащупала за ремнём брюк пистолет, приготовившись стрелять на поражение. Из раны на лбу продолжали сочиться металлические дорожки крови, попадавшие в глаза и на губы, поэтому я мучительно зажмурилась, спуская оружие с предохранителя и кладя дрожащий палец на курок. Когда несколько Стражей очутились в нескольких метрах от моего ненадежного укрытия, сообщая через динамики о том, что территория возле моста зачищена, с верхних свинцовых балок верхнего каркаса помоста на них сорвался чёрный силуэт, подобно хищной птице обездвиживая жертвы и пронзая их острыми лезвиями клинков, встроенных в узкие наручи запястий. Бездыханные тела крестом рухнули у его ног, и я тут же вжалась в самый дальний угол, закрывая глаза, чтобы взять под контроль рваное дыхание и не выдать собственного присутствия. Вокруг воцарилась мертвая тишина, и в надежде, что незнакомец ушёл, я осмелилась приоткрыть веко, но вместо привычного вороха чёрного пела, вуалью накрывшего всю зону, напротив оказались два рубиновых анималистических глаза, вынудивших истерично взвизгнуть и схватится за пистолет. Отщепенец мгновенно обезоружил меня, не позволив сделать и лишнего вздоха, и, когда ушей коснулся знакомый бархатный тембр, я окончательно утратила самообладание. — Тихо, брюзга, тихо… Даже не вздумай терять меня, — произнёс Ёнджун, замечая, что я окончательно обмякла. — Не отключайся, слышишь? Твоё сладкое личико ещё должно помочь нам унести отсюда ноги. Он уложил меня к себе на колени и, будучи бесконечно заворожённой его совершенно сюрреалистичным образом, я неосознанно потянулась к ткани, скрывавшей половину лица, чья фантастическая бледность магически выделялась на фоне бордовых облаков и серых песчинок золы. — Ты-… убьешь меня? — тихо прошептала я, обжигаясь об резкость его неповторимых и необъяснимо чужеродных черт. — Разве я могу убить то, что является частью меня? — неожиданно откликнулся он, невольно касаясь пальцами моей щеки и избавляя от следов песка и крови. Судорожно нащупав во внутреннем кармане плаща записку Нацоми, я дрожащей рукой вложила её ему в ладонь и отрывисто пробормотала, прежде чем окончательно умолкнуть: — Помоги. Умоляю. Помоги мне.