Maverick

Однажды на занятиях по физике нам рассказывали, что все элементарные частицы находятся в постоянном движении и их траектория непредсказуема. Не имея определенного пути, они всё равно находят друг друга и становятся единым целым, порождая тепло и энергию. Должно быть, то же самое происходит и с людьми, когда они влюбляются: скитаясь бесчисленное количество лет, они постепенно теряют своё тепло, пока не обнаруживают его в ком-то, впоследствии приумножая силы посредством обмена чувствами. Возможно, именно поэтому мне всегда казалось, что я, будучи крохотным атомом из миллиарда других в этой Вселенной, сумею подобно магниту отыскать в ком-то свой противоположный полюс, тем самым образуя единое целое. Однако, когда чаша потерь перевешивает чашу внутренней надежды, шанс на то, чтобы обрести себя в ком-то, начинает неизмеримо таять, — несмотря на то, что наше тепло стремительно ускользает, мы всё равно продолжаем уповать только на самих себя, стремясь избежать нового удара судьбы и выживая с маленьким догорающим угольком вместо сердца. Именно этого я и боялась больше всего — полюбить носить в лёгком теле покой мертвеца, поскольку подлинное проклятие Бессмертия заключалось в том, что Время прекращало своё существование. Смерть, несомненно, грустное и страшное явление, но благодаря ей мы учимся  ценить каждое мгновение, не выбрасывая без оглядки людей и связанные с ними жизненные эпизоды в пучину безжалостного прошлого подобно мусору. Когда ты бессмертен, красота этого Мира больше начинает напоминать самый прекрасный из цветов, который ты срываешь, дабы насладиться неповторимым ароматом. Однако он недолговечен, как и впечатления — ты вдыхаешь запах пышущего жизнью бутона снова и снова, пока он в итоге не увядает и ты не прельщаешься его очарованием до того самого мгновения, когда аромат перестаёт вызывать какие-либо чувства. Так Бессмертие оставляет после себя лишь гниющую тропу из уничтоженных воспоминаний, — тех самых, от которых мы взяли всё самое лучшее, прежде чем варварски в себе умертвить. Алые облака медленно приходили на смену закатному солнцу, и я в исступлении наблюдала за редеющим горизонтом, мрачно оттенявшим одинокие шапки деревьев, угрюмо провожавших взглядом ревущий мотоцикл, с которого я в очередной раз страшилась упасть, теснее примыкая солёной от слёз щекой к широкой спине Ёнджуна — стоило закрыть глаза, как его тепло накрывало меня с головой и ощущение скорости тут же терялось в вуали густой неги, навеваемой его тесным присутствием. Где-то в пересохшем горле застыл немощный вой морального упадка перед лицом непоправимых потерь и отравляющего страха, но он продолжал медленно оседать, ядовитым маревом распространяясь по грудной клетке, жадно впитывавшей пряный букет гвоздики, ириса и бергамота с примесью сырой земли, следы которой остались на костюме. Несмотря на порывистый ветер и понизившуюся температуру, волосы по-прежнему источали удушливый запах дыма, насыщенного металлом, и я поспешила спрятать собственное лицо в плаще Чхве, теряясь в узком промежутке собственных кошмаров, приобретших материальную оболочку в образе вооружённого столкновения, укравшего у меня самообладание и друзей. Канонада из выстрелов и нечеловеческих криков продолжала наносить кинжальные удары внутри болезненного сознания — пальцы и тело окаменели, но губы по-прежнему помнили поцелуй Минхо, его отчаянные, алчные прикосновения на скулах, челюсти и затылке, подарившие шанс на жизнь и в самый последний момент буквально вырвавшие из кровожадной пасти гибели, которая тем не менее получила свою расплату в размере двух ни в чем не повинных душ, двух сердец до последнего бившихся в унисон с моим, а теперь стремительно кравшим пульс — руки слабели с каждой секундой, и багровый закат, доселе навевавший сумрачный запах крови и беспамятства, теперь негласно завлекал в свои бесприютные объятия. От одной лишь мысли, что я покинула Минхо и Чанбина, оставив их в металлической клетке на растерзание голодному тигру в образе Миротворцев и Девиантов, на глаза спала беспросветная пелена скорби, на вкус напоминавшая сухую вату, — каждый орган словно превратился в баллон с горючим веществом, который с минуты на минуту должен был взорваться, вибрируя изнутри и вынуждая болезненно схватиться за виски. Ёнджун резко затормозил, и внезапный визг резины против асфальта подобно огненному выхлопу воспламенил меня, вынуждая затравленно сорваться с сиденья и броситься в противоположную сторону. Я всё так же не ощущала земной тверди под собственными стопами, двигаясь по провидению магической силы словно на автопилоте, в то время как страх, что пустынная магистраль снова обратится в жерло беспощадной бойни, окончательно взял надо мной верх, — стойкое чувство обнаружить в этой зеркальной серой дымке два родных силуэта было настолько велико, что я без оглядки перешла на бег, пока чьи-то крепкие руки не настигли меня в безудержном испепеляющем порыве. — Остановись немедленно!.. Остановись, тебе говорят! — прорычал Ёнджун, неожиданно захватывая в мощное кольцо со спины и до хруста в лопатках сдерживая против своего бескомпромиссного тела. — Нет! Нет! Я должна возвратиться и найти их! Они не могут быть мертвы! Мне нужно к Минхо! Я-… я не вернусь в школу без него! — истошно кричала я, судорожно глотая слёзы и ощущая, как мой нечленораздельный вой тонкой рябью отрезонировал в воздухе, — масштаб муки был настолько велик, что её невидимые пальцы невольно пали к подножию сухих корней близстоящего многовекового дуба, вспыхнувшего на наших глазах подобно свече. В моих зрачках нашли своё зеркальное отражение его всколыхнувшиеся сочные ветви, утопавшие в пурпурном закате, и я вдруг почувствовала, как на поверхности кожи стала отыгрывать печальная мелодика всхлипываний — казалось, толстая кора разразилась утробным мычанием, взывая к диалогу и стремясь разделить искру непрекращавшегося в груди пожара. Подобно прозрачным песчинкам стремительно увядавшей листвы, обращавшейся в пепел, мои слёзы моментально испарялись на горевшей коже, обращаясь в тонкие струйки пара, поспешно воссоединявшиеся с чёрным дымом, охватившим припавшее к земле в молитвенном преклонении дерево. Ёнджун резко развернул меня к себе, заключая исказившееся от страха лицо в тесную чашу из ладоней, и я инстинктивно зажмурилась, невольно уступая мятежной убеждённости, что в очередной раз потеряла над собой контроль, будучи в любой момент способной причинить боль и ему. Однако глубокий спокойный голос, так сильно контрастировавший с океаническим штормом, всецело подчинившим себе моё естество, подобно цепкому канату ухватился за последние обломки дрифтующего на волнах ошеломлённости сознания, взламывая прочные оковы мрака и с неустанным призывом шепча: — Взгляни на меня, брюзга. Сейчас за тебя говорит всего лишь страх, слышишь? Не позволяй ему взять над собой верх, особенно когда он склоняет тебя к безумству или сомнениям. Наши сомнения — наши главные предатели, а безумство оправдывает себя только в тех случаях, когда не граничит с самоубийством. Если хочешь спасти тех, кто тебе дорог, необходимо сначала спасти себя. — Н-Нет, только не трогай-... — испуганно лепетала я, инстинктивно накрывая его руки своими и предпринимая попытку отстраниться. — Я монстр! Монстр!.. Всё, к чему прикасаюсь, обрекается на смерть, и люди, которых люблю-… Они уходят один за другим! Умоляю, отпусти!.. Я не хочу причинить тебе вред! Я плотно сжала дрожащие губы, чувствуя, как по фалангам пальцев пробегают неуловимые разряды тока, моментально таявшие при контакте с тёплыми ладонями Чхве, неуёмно сдерживавшими весь масштаб сокрушительной бури, подчинившей сопротивляющееся тело. На ресницах продолжал отыгрывать этюды староприимный ветер, с тем же упорством зарывавшийся в густые угольные волосы юноши, отливавшие берлинской лазурью, — его сюрреалистический, ни на что не похожий взгляд прочно закрепился на мне, парализуя своей чужеродной лаской, транслируемой с такой одурманивающей естественностью, что воздух между нами тут же наполнился его отличительным пряным ароматом, вступавшим в ожесточённую баталию с внешней температурой. С его уст начали срываться неизвестные слова, мгновенно слившиеся в загадочный напев, мелодика которого штурмом захватила беспорядочные мысли, уничтожая их на корню и обращая разум в порожнюю ёмкость без всяких следов паники и безысходности — он молниеносно опустошал мою голову и лихорадочно сжимавшееся сердце, проникая таинственным шёпотом прямо под кожу. Былой приступ недомогания и ужаса словно отступил на второй план, уступая место сверхъестественному спокойствию и балансу, которые подобно фантому сплелись с моим ослабшим духом, вдыхая в него жизнь. Градус тела стал стремительно падать, унося за собой неистовые сгустки энергии, обжигающей красной печатью окрасившие кончики пальцев, и позволяя легким, наконец, раскрыться навстречу кислороду, который я конвульсивно втянула меж сжатые зубы. Фантасмагорический призыв Ёнджуна больше напоминал молитву, в которой я решительно не могла уловить смысла, будучи поглощённой пьянящим чувством дежавю, как будто уже сталкивалась с этим загадочным языком в последнем видении. Однако тональность голоса не была тревожной, наоборот, облагораживающей и тёплой, как первые лучи зари, застывшие на губах. Я обнаруживала в ней давно позабытую гармонию, которую, должно быть, мы способны испытывать только в детстве под покровом родительского крыла, пока она плавно не переросла в сухую, усыпляющую пустоту. Чхве неожиданно смолк, скрупулёзно отслеживая каждую реакцию, невольно вспыхивавшую на моём бесстрастном лице, и тихо обратился: — Теперь легче? Я неопределенно закивала, на ватных ногах делая несколько неуверенных шагов назад, — обугленные корни дуба теперь больше напоминали мертвые щупальца кракена, окропленные пылью золы доселе зелёной листвы. Дерево стояло так же поверженно и безучастно ко всему, как и я, теряясь в безграничном пространстве этого Мира, будучи поглощенным надеждой не сгореть в собственном пламени. Растерянно обернувшись, я проследила, как Ёнджун невозмутимо вернулся обратно к мотоциклу, сбрасывая с плеч тяжёлый плащ, скрывавший линию тугого кожаного ремня, к которому крепилось по меньшей мере десять метательных ножей, чьи рукояти заманчиво поблескивали в лучах уходящего солнца. Мне никогда не доводилось видеть вблизи подобного оружия и тем более дистиляционных костюмов, которые отдалённо напоминали доспехи, но были намного прочнее, поскольку в своё время изобретались из особых материалов, спокойно переносящих даже самые экстремальные температуры для защиты война от побочных эффектов Магии и защитных барьеров во время войны Трёх. В наше время их уже никто не носил в силу строгого запрета на прибегание к помощи посторонних сил, но и то, во что был облачён Ёнджун, мало напоминало броню магов, которую я видела на многочисленных изображениях в школьных учебниках по истории. Его одеяние и не представляло как таковую традиционную броню: это был узкий костюм, скроенный из многослойной чёрной кожи, в районе плеч, ключиц и рёбер отделанной матовым тугоплавким металлом в тон, идеально формировавшим высокий крепкий силуэт, своими неправдоподобно изысканными пропорциями напоминавший несуществующую тень. Конструкция обтекаемого нагрудника была доведена до совершенства, позволяя держать под рукой практически любой вид оружия, начиная с клинков из дамасской стали и заканчивая парными пистолетами, прочно крепившимися к поясу по обе стороны от бёдер. Массивные наручи с замысловатой росписью на чернёном покрытии, искусно выкованные чьей-то притязательной рукой, содержали по ещё одному смертоносному средству выведения врага из строя, и моя фантазия могла теперь пересекать совершенно любые границы в опасливой догадке, что Чхве действительно обладает всеми необходимыми навыками для использования подобных орудий. Когда он спустился чуть ниже, отрешенно садясь на склон обширного оврага, открывавшего невообразимый вид на бескрайнюю чащу, в нескольких километрах от которой пролегала одна единственная магистраль, служащая контрольным проездным пунктом между несколькими зонами, я нашла в себе силы нырнуть в сочный зелёный колос, овеваемый смягчившимися порывами приутихшего ветра, робко занимая место рядом с юношей и обнимая себя за колени. В густом океане золотых закатных лучей он ещё больше напоминал загадочного пришельца из иной межгалактической вселенной, и, сколько бы мне не удавалось обнаруживать в его неопровержимо удивительной внешности чужеродные черты, я неустанно ловила себя на мысли, что нахожу в них чересчур много совершенно непредсказуемой поэтической красоты, которая крайне странно влияла на образ моего рассуждения: он выглядел невообразимо далёким, но в то же время благодаря своему холодному рассудку и необъяснимой предрасположенности чрезвычайно близким. Каждый раз, когда нас разделял лишь метр этого нерушимого пространства, меня посещало чувство, что когда-то в прошлой жизни я могла знать его — знать намного лучше, чем просто странная школьница с параноидальными наклонностями, которая вечно попадает в неприятности. Когда на кончике языка невольно застыли невысказанные слова искренней благодарности, мой взгляд привлёк тонкий бордовый след над его губой и я инстинктивно поддалась чуть ближе, протянув содрогнувшуюся ладонь с зажатым в ней платком вперёд, в ответ на что Бесстрашный со сверхъестественной быстротой перехватил её, окончательно застав меня тем самым врасплох. — Ты что делаешь? — глухо прохрипел он, должно быть, чуждаясь попытки помочь и инстинктивно оказывая сопротивление. — У тебя-… кажется, идёт кровь из носа, — уязвлённо пробормотала я, стремясь выдавить хотя бы жалкое подобие сожалеющей улыбки, когда Чхве напряжённо повёл челюстью, запрокидывая голову назад, словно сталкивался с подобной ситуацией далеко не в первый раз. — Эй, не надо так делать! Ты же можешь задохнуться!.. — Спокойно, мать Тереза, это просто побочный эффект, — откликнулся он, неохотно принимая платок и параллельно отыскивая во внутреннем кармане кожаной нагрудной накладки пачку сигарет. — И не думай, что я не замечаю, как ты таращишься на меня. Я неловко поёрзала на месте, тут же стыдливо пряча взгляд и боковым зрением замечая, как он попытался нащупать зажигалку, но в итоге все поиски омрачились полным провалом, увенчавшимся поспешными ругательством, сорвавшимся с пересохших уст. Вельветовые лучи солнца ласково простирали свои руки к моим, и с идеей, невольно поразившей сознание, я сосредоточилась на приятной циркуляции тепла, игравшей под кожей, образуя крохотную искорку на указательном пальце, мгновенно переросшую в тихий огонёк, грозившийся безвозвратно сгинуть в любую секунду. Не обретая смелости на выражение признательности за очередное спасение, я снова робко развернулась, с немым позволением обращаясь к Ёнджуну и наблюдая, как его крупные рубиновые глаза благосклонно заалели, — он мягко обхватил моё запястье своей нежной ладонью, посылая приятные волны всеобъемлющего жара по телу, и поднёс кроткое пламя к кончику сигареты, при этом не спуская с меня своего испытывающего взора. — Да я похоже с тобой однозначно не пропаду, брюзга, — хмыкнул он, и его чётко очерченные припухшие губы растянулись в одной из самых отличительных и обаятельных улыбок, которые я когда-либо могла наблюдать за всю свою недолгую жизнь. Будучи бесконечно завороженной лёгкой непринужденностью его жестов и мимики, я с потаённым восторгом проследила, как он опустился на траву, зачёсывая чёрные как смоль локоны отросшей чёлки и делая глубокую затяжку — к большому удивлению, в нем не было ни малейшего намёка на ауру кровожадного убийцы или бессердечного Диссидента, какими их любили клеймить в стенах Турина, и мне нравилось отмечать, что рядом со мной его глубокая, приземлённая сторона раскрывалась с ещё более невыразимым шармом, который мало в наше время в ком доводилось обнаружить. — Девианты ведь не умеют делать то, что делаешь ты, не так ли? — тихо обратилась я, пряча руки в рукавах толстой накидки из грубого сукна, отдаленно напоминавшей мужской сюртук, и припадая щекой к собственному колену. Чхве задумчиво нахмурился, подкладывая ладонь под голову и неспешно выпуская кольцо серого дыма, с поразительной стремительностью таявшего в золотом океане щедрого закатного солнца. Казалось, этот вопрос в весомой степени был ему неприятен, ибо затрагивал какие-то более глубинные, личные темы, но тем не менее, словно теряясь в узком пространстве собственных раздумий и неосознанно избавляясь от колкой саркастической маски, он неторопливо ответил: — Таких, как я, в Мортере называют первородными: я не чистокровный Девиант, поэтому в меньшей степени прибегаю к помощи сил Природы. — Мортер-… это твой дом? Он находится далеко от Оксонии? — неуверенно пробормотала я, будучи застигнутой врасплох совершенно неизвестным названием, не относящимся ни к единой существующей зоне. — Относительно далеко, если брать в расчёт, что он расположен в другом пространственном континууме, чтобы ваши проклятые Центурии не обнаружили наше местоположение и не устроили облаву в своих самых лучших традициях. Но Мортер не мой дом — никогда им не был. Моя родная земля была уничтожена вашими легионерами ещё в глубоком детстве, когда спустя десяток лет после завершения войны солдаты продолжали зачищать выжженные Магией территории — добивали последних заражённых в надежде истребить любого, кто имел хотя бы какое-то отношение к шаманству. По позвоночнику скользнуло несколько болезненных уколов скорби, и я осторожно опустила корпус на мягкую траву, пуховым одеялом скрывавшим наши силуэты посреди широкого склона, ведущего на дно шафрановой чащи. Стоило виску коснуться прохладной земной тверди, как я тут же поспешила убрать неряшливо раскинувшиеся волосы с лица и подложить согревшиеся ладони под голову — лежать на боку было не так удобно, но после всего пережитого даже подобные условия казались просто райским наслаждением. Невзирая на судорожную ломоту, я степенно поджала губы, не спуская пытливых глаз с безмятежного профиля Ёнджуна, чья медленно тлевшая сигарета, зажатая меж губ, навевала ещё больше вселенского успокоения, чем эти участливые облака, преисполненные сочувствием, или это бескрайнее небо, с точностью до каждой детали отражавшееся в его застывших мечтательных глазах. Если бы при мне была бумага и карандаш, я бы непременно принялась его рисовать, но поскольку кроме львиной доли желания запомнить его именно таким — умиротворённым, хрупким и настоящим — под рукой не находилось решительно ничего, я стремилась до мельчайшей черты запомнить его в этом коротком моменте Вечности, чтобы потом перенести всё на бумагу. — Тогда кто же твои родители? Как ты попал в Цитадель Бесстрашных? — робко спросила я, не зная, с какой стороны подступиться, чтобы собственной навязчивостью не увеличить меж нами лишь ещё большую пропасть. — Я сирота, — с пугающей безэмоциональностью ответил Чхве. — В моей памяти нет ни единого воспоминания о каких-либо родственниках, потому что они, должно быть, погибли, когда стали частью течения Сопротивления в послевоенные годы и их поглотил геноцид, как, впрочем, и многих других. К северу от Мортера располагались племенные поселения, которые меньше всего задели ужасы сражений, потому что они были сравнительно малы и находились крайне далеко от столицы — похоже, это в большой степени предопределило выживаемость крохотных деревень, которые всё же стали увядать из-за постоянных рейдов солдат из Оксонии и отсутствия Времени. Магия на тот момент практически изжила себя, потому что мы исчерпали какие-либо запасы внутренней энергии и внешних сил Природы, лишившись последнего средства защиты: близлежащие зоны представляли из себя голую пустыню или руины, потому что, как только ты истощаешь природную стихию, следующей стадией разрушения становишься ты сам — и нет ничего ужаснее, чем оказаться жертвой собственного дара. Отсюда среди ваших людей появились легенды о зараженности и безумии, которые с простыми смертными особо и не имеют никакой связи, — это нам присуща гибель от Магии, поскольку на протяжении долгих тысячелетий мы были её хранителями. Преступив все возможные и невозможные границы, чтобы защитить нашу страну, мы были вынуждены злоупотреблять собственной силой, что привело к коренному излому и дисбалансу. В одном из таких уцелевших после войны поселений началась массовая бойня с отрядом ваших солдат, и моя тётя, которой я был тогда сдан на попечение, погибла. Мне удалось выжить только благодаря тому, что в тот день она отправила меня к причалу, куда прибывали мелкие торговцы с остаточной провизией, привозимой из столицы. Я не смог вернуться, потому что вся деревня была в огне, и где-то месяц, а может и больше находился в бегах — трудно припомнить, потому что тогда приходилось промышлять воровством и красть у местных Часовых время, чтобы выжить. Однако когда я попытался пересечь северо-западную границу по реке на украденной лодке, меня подстрелили налётчики, которые в те годы тоже представляли из себя залётных бандитов, разбросанных по стране из-за последствий геноцида, и тогда я чуть не утонул. Меня спас-… спас один человек, которому я теперь обязан собственной жизнью и который помог мне стать тем, кем являюсь сейчас. Каждое его озвученное слово, окаймленное интонацией степенности и смирения, безудержной дробью разрывалось у меня в висках, шаг за шагом подбирая загадочные ключи к таинственным эпизодам, связанным с его судьбой. Теперь я понимала, почему в его зрачках бушевал стойкий отпечаток ожесточенности и дикости — он рос на бесприютной, взбухшей от пролитой крови послевоенной земле подобно одинокому волку, никогда не знавшему тепла семейного очага и покоя. Эти бездонные рубиновые глаза никогда не видели лиц родных людей, нежные руки, на удивление не огрубевшие после стольких лет от тяжести смертельного оружия, не знали материнской ласки, а привыкшее к суровым условиям тело помнило только о способах выживания, но не о полноценной жизни. Мне безгранично хотелось его утешить, но я была для него никем и мои слова вряд ли сумели бы зарубцевать все открытые раны, которые, возможно, таила под хладным грубым покровом его мятежная душа. — Значит, в прошлом твои родители были шаманами? — осмелилась предположить я, в ответ на что Ёнджун лишь непритязательно выпустил меж заалевших губ кольцо серого дыма, отрицательно качая головой. — В десять лет, когда меня взял под свой протекторат человек, буквально вырвавший из лап смерти, я оказался в Мортере и жил там последние семь лет, проходя по его наставлению специальную военную подготовку в закрытой академии, чтобы стать профессиональным убийцей в более узкой стезе, чем то направление, которому следуют обыкновенные рядовые Девианты-военные. Никто до последнего не был уверен в моем происхождении, пока в восемнадцать лет на внутренней стороне запястья не появилась вот эта метка. Он неожиданно стянул наруч и, закатав рукав, обнажил участок руки, на котором виднелся замысловатый знак, отдаленно напоминавший татуировку, поскольку больше имел вид некоего клейма, буквально выдавленного на нежном участке кожи и изображавшего два криста, прикрепленного к основанию другого, более крупного, проецировавшего два луча с округлыми сферами на концах. Я никогда не видела ничего подобного, неосознанно потянувшись пальцами к таинственной печати, скользя по причудливому узору и невольно ощущая манящую волну дыхания Ёнджуна на собственной щеке. — Это-… символ какого-то ордена? — удивленно прошептала я, будучи окончательно сбитой столку. — Нет, это причастность к Гоетии — единства семидесяти двух печатей древних духов, порождавших на земле Хаос после низвержения их с небес архангелом Михаэлем. Они являются исключительным носителями Темной Магии и полной противоположностью Теургии, которой владеют простые Девианты, черпающие силы из природной материи. — Постой-постой, — залепетала я, взволнованно отняв пальцы от таинственной метки и тут же приподнявшись на локтях, всматриваясь в игривые пурпурные отблески искр, заигравших в глазах Ёнджуна, — я помню, что читала в одной из рукописей, как архангел Михаэль изгнал из Рая семьдесят два ангела и те впоследствии образовали магический круг для формирования основного закона Магии, который гласил, что сила действия равна силе противодействия — это значит, что тёмные и светлые силы всегда будут уравновешивать друг друга, воссоздавая гармонию между двумя Мирами. Но падшие ангелы ведь всегда выступали в качестве обольстителей, склонявших простых людей к преступлениям, чтобы те осознавали абсурдность собственных ошибок!.. — Какая умная девочка, — улыбнулся Чхве, делая последнюю глубокую затяжку, отбрасывая сигарету в сторону и приподнимаясь следом за мной. — А теперь давай-ка подумаем, что падшие ангелы начали делать в первую очередь, когда обрели материальный облик и попали на землю? Я нахмурилась, испуская судорожный вздох и замечая, как ухмылка Ёнджуна начала расти в геометрической прогрессии со скоростью роившихся в моей голове мыслей, постепенно складывавшихся в совершенно безумную картину. Нервно сглотнув, я всмотрелась в неестественно чарующие черты его мраморного лица, заламывая пальцы и, наконец, решаясь озвучить спонтанную догадку: — Т-То есть хочешь сказать, что ты — сын одного из этих семидесяти двух ангелов: наполовину Девиант, н-наполовину-… демон?.. — А ты не прекращаешь меня удивлять своей сообразительностью, брюзга, — удовлетворенно пробормотал Чхве, словно намеренно наматывая прядь моих волос на собственный палец и с мучительной медлительностью заправляя локон за ухо — его терпкие прикосновения напоминали действие детонатора, который буквально гвоздями забили в грудь, вынуждая болезненно кровоточить и задыхаться, будучи на ладони под беспощадным обстрелом неукротимых глаз. — Есть идеи о том, что я мог бы сделать с тобой сейчас? Или хотел бы сделать? — Что-то-… что-то очень плохое?.. — поверженно прошептала я, не обретая сил и резко поддаваясь волне неконтролируемой дрожи, когда он жадно смерил меня взглядом, оказываясь в нескольких жалких сантиметрах от моего окаменевшего лица и чеканя с непреодолимой сталью в голосе: — Зависит от того, как будешь себя вести и как надёжно сможешь сохранить наш общий маленький секрет. Записка, которую ты отдала мне возле моста, носит изображение древних сигнальных рун, применяемых Девиантами во время войны для указания своего местоположения или просьбы о помощи. Принявший её обязуется ценой собственной жизни защищать нуждающегося — это часть нашего морального кодекса, на который никто не в праве посягнуть. На протяжении тысячелетий Девианты делили общую Магию, общую энергию и отвечали за гармонию всего мироздания, поэтому наша связь — это больше, чем простое братство и сестринство. Мы живем по законам ордена: убиваем друг за друга и жертвуем всем, что у нас есть, во имя сохранения жизней друг друга. Мы отличаемся от простых людей тем, что созидаем и культивируем, а не уничтожаем, поэтому я готов взять тебя под свой протекторат и обучить всему, что знаю сам, если откроешься мне. — Открыться?.. Как? Я даже не понимаю, откуда у меня эти силы, почему на меня не подействовал гипноз во время теста и как вообще умудряюсь слышать твой голос в нескольких километрах от себя!.. — отчаянно вспыхнула я, пряча лицо в подрагивающих коленях. — Это же просто какое-то безумие: нас по-прежнему разыскивают по всей школе после того взрыва в ректорском кабинете!.. Если мама узнает, что я была к этому причастна, то даже представить боюсь, что со мной станет!.. Нас же могут раскрыть, убить в любой момент и-… — Как ты относишься к кляпам в рот? — с усмешкой наперерез выступил Чхве, заискивающе подталкивая меня в бок, на что я испуганно на него уставилась, решительно не понимая, что он подразумевает под этим вопросом. — Ты так много и бесполезно трещишь… Это чертовски утомляет, ты в курсе? — Дикарь! — прорычала я, тут же подрываясь с насиженного места и нестабильной походкой возвращаясь обратно на магистраль, пытаясь восстановить собственное самообладание и физическое равновесие. — В твоей милой головке снова поселилась куча грязных мыслей, брюзга? — с явственной издевкой протянул Ёнджун, через несколько мгновений незаметно очутившись позади и с вопиющей иронией склоняясь к моему уху. — Притормози, мы же вроде как не завершили начатое: напомни-ка, где ты хотела, чтобы я тебя коснулся? Где-то в глубине души рухнул последний барьер, отчаянно предостерегавший от необдуманных слов и действий, и защитный слой за считанные секунды буквально истончился, вынуждая резко обернуться, будучи поглощённой свирепой бурей негодования, невольно подведшей к грани, когда сил придерживаться сдержанности и этикета просто не было — Чхве был несносен в своём жалком и инфантильном поведении, пытаясь задеть, используя против меня мои же слабости, которые из его уст звучали ещё более уничижительно. Мне хотелось сорваться на крик и оклеймить его самыми искромётными словами, и лишь одна единственная цепочка предостережения глухо вопила в черепной коробке, что он проклятый пособник Хаоса, наследник Темной Магии одного из семидесяти двух падших верховных духов, за пазухой которых по-прежнему находятся ведущие силы мироздания, — Чхве Ёнджуну ничего не стоило испепелить меня на месте, ибо ни моё слово, ни мой меч, ни тем более скромный дар не станет вровень его могуществу. — Ты-… Да ты просто неотёсаный грубиян, головорез и хам! — выпалила я, гневно выставляя указанный палец и в сонмище ожесточенности обнаруживая смелость, чтобы излить всё нелестные мысли, скопившиеся на его счёт. — Именно благодаря тебе школу превратили в военный участок и на каждом углу засели Миротворцы, которые в любой момент могут нас вычислить и отправить на эшафот! Прости, конечно, но я не хочу, чтобы в двадцать лет моя голова оказалась на пике, и тем более не собираюсь становится твоим сообщником — достаточно того, что нас чуть не убило во время того взрыва! Я не могу открыться, слышишь? Не могу, как бы того ни хотела, потому что сама не имею ни малейшего понятия, что со мной происходит — до сегодняшнего дня я считала, что посвящу собственную жизнь служению одной из фракций и проживу нормальную достойную жизнь, а на деле оказывается, что все эти годы я жила во лжи, потому что мой отец, очевидно, не был никаким обыкновенным чтецом в старой церкви, а Девиантом, и эта проклятая сила-… из-за неё вокруг меня умирают любимые люди! Мне не нужна ни она, ни твоё покровительство и единственное, чего хочу больше всего на свете, — чтобы ты убрался восвояси из моей головы!.. Чхве неожиданно сжал мой воротник в своей крепкой ладони, и я шокировано уперлась кулаками в его широкую грудь, когда он с устрашающей медлительностью потянул меня на себя, не спуская своих дьявольских глаз с взволнованного лица и с отрезвляющей строгостью шепча: — Ауч, как больно, я почти уязвлён, брюзга, только ты не берёшь в расчёт, что каждый диаметр этого Государства — территория шакалов, которые в любой момент с радостью оторвут тебе голову — практически оторвали час назад, пока я не вытащил твою милую задницу из самого пекла. Ты — оружие массового поражения, потому что в твоём подчинении один из самых редких и мощных даров в истории Девиации, которым в наше время не обладает практически никто. Это подарок Беллума, и при должной мотивации ты сможешь стать одним из Септумов, если перестанешь пускать когти. Взрыв в кабинете организовала именно ты, потому что твоя сила настолько велика, что смогла активировать самоцветы, — последние материальные источники Магии на земле. За последнее столетие этого не могли сделать даже Верховные Аббаты, но ты-… ты словно вечный двигатель с бесконечным потоком энергии, и если об этом кто-то узнает, то, поверь, тебя не убьют — тебя будут терзать очень и очень долго, пока не выведают всю подноготную, как в теле полукровки оказалась заключена Магия Высших существ. Можешь возмущаться сколько угодно, но признай, я нужен тебе. Без меня ты бы уже давно погибла, и наша связь — то, чему ты по-прежнему обязана своей жизнью. Руки обессилено вытянулись вдоль тела, и я едва сдерживалась, чтобы не уронить голову от степени столь отягчающей экзальтации, которую транслировала стальная хватка Ёнджуна, — она словно напоминала смирительную упряжь, в которой я была заключена подобно побитому судьбой зверю, наконец, взятому под контроль опытной рукой. В любую секунду казалось, будто он вот-вот поднимет меня в воздух, — ткань на воротнике затрещала, и я уязвлено проронила слезу под его холодным покровительственным взором. — Значит, телепатия — это расплата за спасённую жизнь? — дрожащим голосом просипела я, робко ловя волны его согревающего дыхания на собственных губах. — Нет, издревле это было формой духовного единства, которым обладали только войны высоких эшелонов, чтобы передавать необходимую информацию на расстоянии, но позже навык утратился и на сегодняшний день им практически никто не владеет, потому что это власть двух — даже несмотря на моральный кодекс и кредо, Девианты разучились созидать энергию. Телепатия — это тождество двух душ. Теснее, чем дружба. Больше, чем любовь. Сильнее, чем верность. Это связь, основанная на жертве, потому что ты отдаёшь кому-то канву собственного сердца, транслируемую сознанием. Ты говорила о родстве, но телепатия приходит к тем, кто готов принять на себя забвение ради другого человека, поэтому она стоит на порядок выше. — Получается, я услышала т-тебя в том зале п-перед прохождением теста-… потому что ты готов был пожертвовать собой, чтобы меня не обнаружили? — неверующе пробормотала я, пытаясь уловить хотя бы единую эмоцию на его хладном, сюрреалистично утончённом лице, на что в ответ он лишь резко выпустил из кулака мой воротник, садясь на мотоцикл и заводя мотор. Я инстинктивно бросилась следом, предприняв попытку сесть позади, но Ёнджун внезапно сдержал меня, оставляя прямо на обочине и ловя взгляд, преисполненный глубоким недопониманием и смятением. — Ты что это делаешь? — шокировано воскликнула я, выбегая на середину дороги, когда он с невозмутимым видом начал отъезжать от бордюра. — Бросаешь? Оставишь прямо здесь в центре неизвестной магистрали бог знает где?.. Чхве принялся объезжать меня по кругу, с лукавым прищуром смеряя искрящимися пурпурными глазами и оставляя на растерзание жгучей неизвестности. — Помнится, пару минут назад ты назвала меня дикарём, грубияном, головорезом и хамом. Как же можешь тогда сесть с таким, как я, на один мотоцикл? Я растеряно замерла, судорожно заламывая пальцы и истерично глотая воющий град вины, когда он неожиданно остановился в нескольких метрах, изогнув бровь и буквально сажая своим бескомпромиссным взглядом, каждую секунду бросавшим вызов, мою уменьшавшуюся в геометрической прогрессии фигуру на короткий поводок. — Единственную вещь, которую ты хочешь больше всего на свете, чтобы я исчез. Так почему просишь о помощи? Не обретая слов для каких-либо оправданий, я повержено прижала подбородок к груди, до крови прикусывая нижнюю губу и с удручающей болезненностью отказываясь от собственной гордыни, чтобы принести искренние извинения, когда уши снова пронзил рёв мотора и Ёнджун резко дал по газам, подобно молнии проносясь мимо и мгновенно исчезая за поворотом, утонувшем в вечерней дымке сгустившегося заката, практически растаявшего подобно сахарной вате под влиянием ласковых золотистых лучей. Вокруг воцарилась такая громкая и всеобъемлющая тишина, что я обессиленно рухнула на землю, в диком исступлении пряча голову меж коленей и поддаваясь мученической тревоге, колкими ударами сотрясавшей все тело и моментально его парализовавшей — ещё никогда мне не доводилось оказываться на пороге подлинного безумства, когда тонкая грань между реальностью и монстрами из собственного сознания начала стираться. Вкус тотального одиночества был несомненно ядовитым, но печать отброшенности и покинутости — ещё более смертельной и скорбной. Печаль почерневших туч, предвещавших смену дня, густым куполом сгустилась над моим ослабшим силуэтом, и в этом беспросветном мраке забвения даже без тонкой искры огня казалось, что я поистине водрузила красный флаг, объявив войну против целого Мира, — теперь я решительно не знала, где мой настоящий дом, потому что родная земля по щелчку пальца превратилась в жалкий клочок жаркой саванны, на каждом углу которой поджидала опасность. За спиной тянулась широкая полоса из трупов родных друзей — единственных людей, которым я вверила часть собственной души и, должно быть, я слишком много растрачивала себя понапрасну, открывая двери для тех, кого больше не было рядом, — отдала им всё самое лучшее, и теперь осталась с зияющей пустотой в грудной клетке, которую просто нечем было заполнить. Никогда ещё пустота не казалось настолько невыносимо тяжелой, а Бессмертие — жалким и бессмысленным. Когда-то в глубоком детстве папа говорил, что Время хоть и дарит плоти Нетление, позволяя влачить сотни лет на этой странной иррациональной земле, на которой вечно будешь чувствовать себя чужаком, но оно, в сущности, совершенно не залечивает нанесённые раны — не заштопывает их, а просто закрывает сверху марлевой повязкой новых ощущений. И иногда, случайно порвавшись, эта повязка слетает, принося очередную боль. Время — плохой доктор: заставляет забыть о боли старых ран, постоянно нанося новые. Вот и создаётся впечатление, словно ползёшь по жизни, как израненный солдат, и с каждым прожитым десятилетием количество этих плохо наложенных повязок только растёт… Уши неожиданно пронзил вой резины против асфальта, и я, будучи одурманенной холодом этой бесприютной ночи и непрекращающейся дрожью собственного ослабшего тела, вжалась в металлическое ограждение в попытке оказаться незамеченной, когда чьи-то крепкие руки резко подняли меня над землей — я с трудом приоткрыла глаза, распознавая во мраке лазурной дымки очертания родного лица, позволившего судорожно выдохнуть в знаке благодарности и при соприкосновении с тёплой кожей ощутить знакомый пряный аромат. — Прости меня, — тихо прохрипела я, ослабшими руками обвивая шею Ёнджуна и находя приют на его беспокойно вздымавшейся груди. — Прости, пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты уходил из моего сознания, — ты единственное, что в нём осталось. Соблюдая полную тишину, он усадил меня обратно на свой мотоцикл, укутывая в матерчатую ткань собственного плаща, и, будучи освещенным лишь одним слабым светом двух фар, я завороженно остановила свой взгляд на двух красных стратосферах, взиравших на меня с тем же облагораживающим спокойствием и сумеречной лаской, как и взошедшая на багрово-синем небе Луна. — Я хотела бы увидеть твой Мир. Чхве невесомо опустился рядом, мягко располагая ладонь на пояснице, и с иступляющей медлительностью притянул меня к себе, — неестественная бледность лица, окаймленного перламутровыми переливами, осевшими на скулах подобно крохотным песчинкам магической пыли, выдавала в нём принадлежность к роду совершенно иных существ, скроенных по законам чуждой нам материи, но тем не менее меня бесконечно влёк его запретный шарм и вкус энергии, цвет которой я никак не могла распознать. Его колени соприкоснулись с моими, и с лёгкой истомой в груди я оказалась в его объятиях. — Там всегда будет слишком темно для тебя, — откликнулся он, и терпкие нотки печали заиграли в его тихом голосе, прежде чем пальцы запутались в волосах. — Я больше не верю во всегда. — А я не верю в никогда. Противоположности притягиваются, луноликая. — Никогда, — неверующе пробормотала я, слегка отстранившись и ощутив, как его сумеречная улыбка отпечаталась в моём завороженном взгляде. — Всегда.

***

Угасающий купол Турина был объят белым дымом, источаемым золотыми кадильницами, и явственный запах фимиама казался как никогда неприятным и иступляющим — где-то под настенными факелами медленно тлела моя душа без всякой возможности вымолвить хоть одно молитвенное слово, в то время как весь зал застыл перед волей божественного смирения, пока Митрополит зачитывал Священный текст, согласно традиции наставлявший нас, простых рабов Пасиса, на истинный выбор, который предстояло сегодня сделать. День Отбора во многом представлял из себя самопожертвование, которое ты совершаешь, перепоручая собственное сердце в руки вышестоящих лиц одной из фракций, в свою очередь, соглашавшихся взять над тобой определённое попечительство, чтобы ты наиболее полно смог реализовать свой потенциал. У этой церемонии было альтернативное название Дня Воскрешения, поскольку согласно легендам до посвящения себя в деятельность того или иного эшелона, детская душа, плавно познающая формулу взрослой жизни, слишком много поддаётся разнообразным мирским искушениям, которые искажают её представление о подлинном служении Государству. Вместо традиционного понимания ребёнка как чистой доски, на которой впоследствии отражаются все его жизненные достижения, он вступает в этот Мир греховным существом, который сумеет очиститься, только когда обретёт себя в преданности Императору. Порочность нашей неокрепшей плоти подчёркивалась стандартными чёрными робами, в которую были облачены все Непризнанные и те, кто не проходил предварительную практику в одной из зон, — массивная каменная зала напоминала скорбный похоронный демарш, в то время как для меня — прощание со всеми теми, кого я потеряла. До последнего в моей голове зрела убеждённость, что все самые главные жизненные этапы я буду переживать рука об руку с Минхо. Мне всегда почему-то представлялось, что в такой знаменательный день мы выберем одну и ту же фракцию, невзирая на личные предпочтения, чтобы просто до конца двигаться по этому непростому жизненному пути вместе, — но его больше не было рядом. Как и Чонина. И Чанбина. Была только моя мать, возвышавшаяся на обширном помосте в кругу нескольких Епископов и чьё пышное убранство ещё больше отравляло взор, становясь страшным укором для всего когда-либо совершённого. Она была идеальным синонимом к слову добродетель, и сейчас, смотря на неё, мне казалось, словно я не её дочь: во мне не было ни грамма её мудрости, красоты и благородства. Каждый раз, когда она возвращалась спустя несколько лет в стены этой школы, чтобы осуществить миссионерскую деятельность и проведать меня, я, должно быть, со сверхъестественной скоростью доказывала свою полярную принадлежность к отцу, начинавшуюся с внешности и заканчивавшуюся чертами характера. Как никто другой, она знала и оберегала во мне мой мятежный дух, но сейчас, частично осознав оторванность собственной крови от неё и от этих мест, она выглядела в моих глазах пугающе чужой. Изящность её манер и утончённая хладность ангельского лица выдавала в ней подлинное наследие Мудрых, но я, несмотря на внешние черты, изнутри была скроена совершенно иначе, и страх не оправдать её надежд стал как никогда велик. Меня объяла волна ледяного пота, когда Митрополит приступил зачитывать имена студентов и те стремительно начали покидать насиженные места, робко занимая положение за одной из чаш с символикой Меча, Змеи, Лилии, Орла или Креста. С каждым озвученным словом, эхом застывавшим в древних непроницаемых стенах, моя фигура уменьшалась, грозясь к концу церемонии превратиться в микроскопическую пыль, — вопрос выбора фракции доподлинно был фатальным, и от одной лишь мысли, что мне придётся связать Вечность с одним из могущественных лагерей, становилось просто тошно, поскольку вся эта система больше напоминала трагедийную пьесу, в которой печальный конец уже давным-давно предопределён. Самопожертвование во имя призрачной идеи и Императора обладала ядовитым привкусом противоестественности — я зажмурилась, испуганно запуская дрожащие ладони в корни волос и всеми фибрами души желая оказаться на пересечении Неба и Земли, где живые могут общаться с мёртвыми и где я несомненно могла снова воссоединиться с Минхо. Канонада из повторявшихся ликующих криков после того, как каждый студент принимал присягу путём надреза, совершавшегося религиозным кинжалом на внутренней стороне ладони, и фиксирования своей верности путём опущения окровавленной руки в одну из фракционных чаш, вызывала страшное головокружение, и в этой опьяняющей буре ужаса я пыталась вычленить хоть одно знакомое лицо, чтобы на чём-то сконцентрировать собственное внимание и окончательно не сойти с ума. Внутренний глухой вой разрывал грудную клетку, и где-то в глубине сознания зазвучала фраза папы из далёкого-далёкого прошлого: «Мы приходим в этот Мир совершенно одни, порой вынуждены в нём существовать совершенно одни и если обретаем свою смерть, то уходим тоже совершенно одни». В детстве я не понимала этих слов, но теперь они нанесли такой непоправимый урон, что я согнулась от мучительной боли, невольно вдали замечая лицо Хёнджина. Он сидел в первых рядах второго сектора амфитеатра и выглядел как никогда красиво в своей суровой сосредоточенности, будучи чрезмерно поглощённым происходящим. В отличие от всех остальных он не был облачен в чёрную робу Посвящённых и отдал предпочтение гранитно-серому мундиру, на плечах которого покоилась россыпь крохотных самоцветов, имитировавших тело и голову Феникса. Жемчужные волосы значительно отрасли и практически скрывали очертания массивной татуировки ангела на шее, которую я не уставала находить потрясающей. Где-то в недрах созвездий, теплившихся в дрожащем сердце, я страшно жалела, что так и не сказала ему при нашей последней встрече, что чувствую на самом деле. Не сказала, насколько он важен мне. Не сказала, что после потери Чонина он стал единственным, благодаря кому я по-прежнему могла твёрдо стоять на ногах. Не сказала, что все эти годы проживала в суровой упряжи собственной дикой влюблённости, которая зародилась ещё с тех самых лет, когда Джи отважилась подойти ко мне в средней школе и звонко заявить: «Привет! Меня зовут Хван Йеджи, а это мой непутёвый брат Джинни, но его имя можешь не запоминать, потому что он всё равно бестолковый». Ни в чём из этого я так и не отважилась признаться, потому что в отличие от него, должно быть, всегда была чрезмерно мелочной и трусливой, — ещё один весомый пункт, вынуждающий бесконечно тянуться к нему через огромную пропасть. — Просим выступить вперёд следующую Посвящённую — Хва Лин! В зале раздались оглушительные аплодисменты, и я испуганно выпрямилась, будучи внезапно вырванной из бесконечного водоворота мыслей, преисполненных самобичеванием. Подобрав подол робы, я механически спустилась вниз по лестнице, выступая на амвон, окружённый чашами, и практически неосознанно принимая из маминых рук кинжал. Сквозь сухую маску благоденствия я вдруг заметила, как её губы растянулись в давно забытой тёплой улыбке. Последний раз я могла ощущать на себе подобный взгляд год назад, когда она приезжала, чтобы засвидетельствовать моё поступление в старшую школу, — а теперь я стою прямиком на помосте в качестве фальшивой полукровки, которая сама не знает, за кого себя выдаёт. Не в силах разделить её светлое чувство гордости и родительского счастья, я поверженно отвернулась и приблизилась к чашам, источавшим отличительный металлический запах крови, — на дне мраморной ёмкости, окропленной бордовыми каплями, я обнаружила своё искажённое отражение, не в силах принять подобной судьбы и тут же отводя взгляд. Амфитеатр погрузился в умерщвляющую сознание тишину, и среди сумеречных колонн, приобретавших всё более неясные черты от нахлынувшего страха и давления, я вдруг столкнулась лицом к лицу с рядами Бесстрашных, расположившихся немного поодаль по правую сторону от алтаря. Большинство из них крайне сильно выделялось на фоне чёрной толпы своими бардовыми военизированными сюртуками, скроенными из темного бархата, к которым крепились эполеты и многочисленные охровые кисти разных размеров, и, случайно завидев выразительное лицо командира Ли Кёнсу, также прибывшего сегодня по столь особому случаю со своими поверенными, я невольно сжала холодную рукоять резного кинжала, совершенно теряя какую-либо уверенность. «Я смогу защитить тебя, если станешь частью Эрудиции, — невольно прогремел голос Хёнджина где-то в подсознании, и я тут же узнала его лицо из миллиарда других, светившее подобно спасительному фонарю в самой гуще мрака нескончаемого туннеля. — Тест определяет лишь склонность к одной из фракций, но выбор — он до последнего останется за тобой. Я не могу предсказать будущего, Лин, не могу знать, что будет завтра или через месяц, но могу утверждать одно: если протянешь мне свою руку в ответ, я сумею оградить тебя от любой будущей потери и невзгоды». Подаренное им украшение, висевшее на шее, казалось как никогда тяжелым, прожигая грудную клетку и замедляя пульс, — Хван сердечно улыбнулся, поймав мой взволнованный взгляд, и ободряюще кивнул, вселяя такое колоссальное количество уверенности, что я тут же без всяких колебаний поднесла лезвие к ладони, резко делая надрез. Однако стоило мне сделать это, как его лицо моментально посерело от иступляющего приступа боли, и от волны испуга, что его одухотворенное лицо, доселе прокладывавшее дорогу к свету, резко исчезло из поля зрения, я тут же сдержала себя, видя перед собой лишь чёрный войлок людского полчища, оставлявшего один на один с этим враждебным Миром и Выбором, в котором я стремительно тонула, не обретая ни единого шанса на то, чтобы выжить. «Не позволяй страху взять над собой верх, особенно когда он склоняет к безумству или сомнениям, — неожиданно раздался другой знакомый тембр. — Наши сомнения — наши главные предатели, а безумство оправдывает себя только в тех случаях, когда не граничит с самоубийством. Если хочешь спасти тех, кто тебе дорог, необходимо сначала спасти себя». В болезненно вспыхивавшей фейерверком ладони сформировалось крохотное бордовое озеро, которое внезапно напомнило тициановый оттенок глаз Ёнджуна, мечтательно созерцавшего небо, его губы цвета вишни, заронившие в ревущую землю души маленькое семя надежды, и его пряный исключительный запах, бесконечно твердивший: «Теснее, чем дружба. Больше, чем любовь. Сильнее, чем верность. Это связь, основанная на жертве». Я подняла взгляд и увидела его, сидящего в углу позади командирского состава и не сводящего с меня своего серьезного изучающего взгляда. Он был моим секретом — страшно красивой загадкой без мотива и какого-либо должного объяснения. Он был всем и даже больше, вбивая по отдельному колу в сердце и в разум, будучи в то же время таинственным щитом и средством защиты, каждый раз воскрешавшим мой ослабший дух. Я знала о нём лишь жалкую долю совершенно безумной биографии, но сколь отличалось безумием его прошлое, стольким безумием была преисполнена наша совершенно иррациональная связь. И она крепла. И это было страшно. Но он был готов пожертвовать собой ради спасения моей жизни, ставил себя под удар ни единожды, доказывая, что вера намного важнее социальных условностей. Так неужели я не способна доказать ему в ответ, что он тоже может доверять мне? Что я вполне сильна, чтобы сохранить и уберечь его тайну, как он в своё время уберёг мою? Люди были созданы, чтобы их любили. Вещи были созданы, чтобы их использовали. И даже в этом мире, полном Хаоса, где, наоборот, вещи любят, а людей используют, он был готов заплатить самую высокую цену, чтобы обезопасить меня от падения. Если Телепатия — это действительно власть двух, то я готова пойти на взаимную жертву, чтобы сберечь и его сердце от мрака этого Мира. Прочно сомкнув челюсть, я решительно сжала окровавленную ладонь в кулак и опустила её в серую чашу, на которой был изображен Орёл, — пятый сектор амфитеатра, поднявшийся в пурпурной волне радостного гомона, практически заглушил гордое оглашение Митрополита: — Хва Лин — новый член фракции Бесстрашных! Заплетаясь в подоле чёрной робы, я не позволила себе обернуться, чтобы не посмотреть на маму, так как боялась обнаружить в её глазах намёк на свершение фатальной ошибки, которая будет стоить мне целой Вечности, и, в спешке спустившись с амвона, я практически сразу оказалась зажатой в толпе ликовавших Тёмных, которые с таким воодушевляющим радушием приветствовали меня, покидая свои места и даже заключая в радостные объятия, что я невольно смутилась, чувствуя, как тихая улыбка инстинктивно окрасила подрагивавшие губы. Ко мне навстречу выступали десятки абсолютно неизвестных студентов, разных рангов и возрастов, крепко пожимавшие ладонь и вручавшие бинты с пластырями, — я даже не успевала приветствовать каждого, пытаясь склониться в почтительном поклоне, как это было заведено повсеместно вне зависимости от фракционной принадлежности, однако, должно быть, у Бесстрашных была немного иная система нравов, к которой мне ещё предстояло привыкнуть. Вуаль свободолюбия и их ярких улыбок, выделявшихся на фоне пурпурных мундиров, накрыла меня с головой, и я даже не успевала отвечать благодарностью на многочисленные слова поддержки, перекочевывая из одних рук в другие и непременно слыша: — Вперёд, Лин! Мои поздравления! — Из тебя выйдет отличная Бесстрашная! — Готов поспорить, тебе чертовски понравится у нас в Цитадели! Будучи окрылённой подозрительно охватившим чувством безграничного счастья и какой-то неподдельной детской радости, я медленно поднималась вверх по ступеням, ловя сотни искрящихся улыбок и приветствий, одновременно пытаясь отыскать свободное место, чтобы сесть, когда прямо напротив неожиданно вырос высокий силуэт Ёнджуна. Он неспешно сделал шаг навстречу, и мое сердце тут же решило вступить в бешеную гонку с разумом, но последнее моментально дало сбой при виде его сверхъестественно чарующих черт, заставивших невольно замереть и позабыть о незабываемой атмосфере триумфа. Я смущенно поджала губы, издав какой-то нечленораздельный звук, который согласно закону жанра должен был бы послужить в качестве приветствия, когда он внезапно слегка склонился в поклоне и мягко коснулся моей ладони, впоследствии оставляя практически невесомый поцелуй на кончиках пальцев. В мгновение ока сердце налилось свинцом и камнем рухнуло куда-то в Преисподнюю, стоило его жаркому красноречивому взгляду, посланному исподлобья, задержаться на мне чуть дольше. — Добро пожаловать, — прошептал Чхве одними лишь губами, и этого было более, чем достаточно, чтобы совершенно и бесповоротно утратить себя.

***

Теплота весенних дней постепенно сменялась на несвойственную времени года обжигающую прохладу осени — Меморианская пуща была объята хмурым беловато-бирюзовым туманом, должно быть, приносимым со стороны морской границы четвёртой зоны, где заканчивалась линия густой кроны многовековых деревьев и начинался отдельный оазис бушующих ультрамариновых волн. Отличительный запах соли и свежести жадно поглощался густым лесом, лишь своевременно приносившим нестерпимое северное дыхание с наступлением холодов. Я апатично всматривалась в животворящую глубину дремавших рябинников и лиственниц, устало погружавших свои сильные ветви в зыбкий мрак кустов и травы, воспрявшей прямо по колено и державшейся наиболее уверенно, — возможно, именно где-то там за этой загадочной стеной глухолесья и существуют иные Миры, о которых мы даже не подозреваем. Похоже, после войны они пришли в такой непоправимый упадок, что ради выживания были вынуждены скрыться от человеческих глаз, дабы не понести ещё больший урон, поэтому мы мало что знаем о тех заброшенных землях, которых не коснулась рука Императора. Живя в этом неведении, я представляла, как миллионы других существ вынуждены прятаться в надежде не быть истреблёнными, и, пока их слабые наброски бытуют на страницах древних рукописей в качестве красочных легенд прошлого, они прозябают в упадке из страха перед уничтожением. Если потомки Высших Существ сумели обрести свой материальный облик и уцелеть после нескольких десятилетий кровожадных баталий, то я всё-таки слабо могла представить весь тот масштаб мирового дисбаланса, о котором говорил Ёнджун. Должно быть, он и по сей день крайне велик, раз Чхве вынужден годами выдавать себя за того, кем, в сущности, абсолютно не является, пребывая в логове у настоящих гарпий. Это подлинное безумие, учитывая тот факт, что он рос в максимально разрозненной среде, полностью разрушенной нашими войсками, и теперь находится здесь — живет на вражеской территории и делает вид, что является обыкновенным среднестатистическим студентом, хотя у него за спиной годы бесконечных скитаний, бедности и изоляции. По всем законам психологии он должен бы питать принципиальную ненависть ко всем, кого встречает здесь, и, тем более, ко мне, а не ставить собственную жизнь под угрозу и отдавать больше века собственного Времени. — Вместо того, чтобы наслаждаться годами юности, я слышу мысли профессионального убийцы-подростка из альтернативной Вселенной, который является сыном одного из Семидесяти Двух, заложивших в своё время гранит нашей планеты. Да где такое видано? Может он просто решил посмеяться надо мной? Но что тогда забыл на нашей земле? И зачем ему сдалась я? — пыталась рассудить я, нервно теребя тонкий жемчужный ободок оберега и грустно улыбаясь. — Если бы ты был здесь, Минхо, то однозначно не позволил по голову залезть во весь этот кошмар, но, похоже, обратного пути нет и, в первую очередь, я должна выяснить правду о собственном происхождении, иначе меня здесь действительно прикончат. Хмурые порывы ветра полностью окутали деревянные колонны старой заброшенной беседки, расположившейся практически у самого входа в пущу, и я судорожно укуталась в края чёрного плаща, предварительно выданного вместе с новым костюмом фракции Бесстрашия, представлявшего из себя подлинное величие швейного искусства: согласно правилам вне зависимости от пола Посвященные должны были носить строгую тёмно-синюю венгерку, окаймленную красными нитями на стоячем воротнике, манжетах, а также прорезях для крупных золотых пуговиц, изображавших орлиную голову. В районе груди также были нашиты примерно пятнадцать рядов поперечных шнуров с элегантной меховой выделкой, которую я не уставала находить крайне изящной после всех тех традиционных платьев Непризнанной, выношенных в течение доброй трети собственной жизни. Однако всё то, что представляется нам в самом изысканном свете, имеет тенденцию быть крайне неудобным: удостоенная форма немного не подходила по размеру — доломан был короток, весьма узок, и я с трудом в нём дышала, уповая только на то, что плотное сукно со временем растянется и я окончательно в нём не задохнусь. Тем не менее один из главных плюсов заключался в том, что в нем было достаточно тепло, и даже при низких температурах на улице можно было чувствовать себя весьма комфортно. — Лин! Лин! Слава Пасису, ты здесь!.. — раздался чей-то крик, преисполненный оттенком нескрываемой радости, и, когда я обернулась, то сразу угодила в руки к Сане, которая с беззастенчивой страстью, вспорхнула внутрь беседки, тесно примкнув ко мне. — Мы искали тебя после церемонии в день Отбора, но ты словно куда-то испарилась! Где ты была? Я поприветствовала её смущённой улыбкой, робко отвечая на столь бесконтрольный порыв нежности, и, к собственному утешению, обнаружила за спиной подруги Йеджи и Хана, которые более сдержанно выступили вперёд, словно меняясь местами с вечно застенчивой Чой, крайне редко демонстрировавшей подлинные эмоции на публику. Хван же, на удивление, была невероятно тиха, и серый цвет её лица, оттеняемый снежно белыми локонами с аккуратным вкраплением тонкой диадемы, идеально сочетавшейся с утонченным кремовым платьем, выдавал в ней невесомую вуаль тревоги и тоски, сковывавшей каждое движение. На её хрупкие плечи был наброшен богато отделанный мехом плащ, явно присланный родителями из Оксонии, однако она выглядела так, словно в любую секунду была готова упасть на ровном месте и разрыдаться. — Тебе так идёт эта униформа, — улыбнулся Джисон, ласково привлекая к себе следом и смыкая тесное кольцо из рук вокруг плечей. — Я так горжусь тобой и, честно говоря, не ожидал, что ты выберешь Бесстрашие, но уверен, ты не ошиблась с выбором. Готов поспорить, ума и мудрости в тебе по-прежнему не занимать. — Почему сидишь здесь совершенно одна? — вдруг уязвлено подала голос Джи, плотно сжимая губы и сдержанно рассматривая меня через крепкое плечо Хана. — Избегаешь нас? — Эй, не говори так! — оторопело пробормотала Сана, оборачиваясь к настороженной подруге, которая тем не менее словно не услышала её сосредоточенного призыва. — Выбрала Бесстрашие, потому что так показал тест, о котором, к слову, так и не сказала ни слова, да? — настойчиво продолжала Йеджи, и алый румянец на её впавших щеках только засвидетельствовал всю степень скорби — ей было очень и очень больно. — Я, конечно, не тешила особых надежд, что ты всё-таки послушаешь меня и выберешь Эрудицию, но чтобы собственной кровью поклясться поставить на кон жизнь ради Бесстрашия-… я-… я-… я не знаю, кем для этого надо быть! — Не устраивай скандал, Джи, это действительно выбор каждого, и мы не в праве его оспаривать, — вмешался Джисон, по-прежнему крепко сдерживая меня подле себя. — Ты знаешь, насколько Лин сознательный человек, и она однозначно понимала, на что шла, — мы все тщательно обдумываем своё будущее в предвестии дня Отбора, поэтому даже сам факт, что благополучно сумели пережить его, заслуживает уважения. — А то, что в следующем семестре её отправят в Цитадель и мы больше никогда не увидимся, тебя не смущает? — вспыхнула она, практически срываясь на крик и смаргивая подступившие к краям опухших век кристально чистые слезы. — Или то, что её, например, пошлют в одну из зон с Отщепенцами, которые только живут и дышат, чтобы снова развязать войну? — Я умоляю тебя, Йеджи, — сокрушенно прошептала я, протягивая к ней руки, на что девушка тут же истерзанно припала к моей грудной клетке, накрывая раскрасневшееся лицо ладонями. — Если бы ты выбрала любую другую фракцию, мы бы непременно остались вместе, но что с нами будет теперь? — сдавленно взвыла Хван, поднимая два своих ясных лунных диска и вынуждая сердце пропустить болезненный удар. — Что будет со всеми нами, скажи? Чонин мёртв, ты уезжаешь, Минхо пропал-… Как вообще прикажешь пережить всё это?.. Я не могу тебя потерять! Неужели ты этого не понимаешь? — Так, возьми себя в руки, — произнёс Джисон, отстраняя от меня содрогавшуюся словно от лихорадки подругу — я никогда ещё не видела её в подобном состоянии: совершенно уничтоженном, униженном, оскорбленном. В моем представлении Хван была просто образцом нерушимой гордости, силы и красоты, но теперь, стоя против Хана в полусгробленном состоянии и пряча исказившееся от непреодолимой муки лицо в ткани его двубортного мундира, я видела, как она буквально тает на глазах подобно первому выпавшему снегу. Её и без того тонкий силуэт, более не производивший былого величия и харизмы, выглядел до ужаса жалко на фоне этих посеревших обшарпанных колонн деревянного фасада беседки. И самое ужасное заключалось в том, что она была несомненно права — я совершила безумный отступнический шаг, который ставил под угрозу самые потрясающие дружеские отношения, которые у меня когда-либо были. Более того, я теперь не знала, как помочь ни ей, ни Хану, ни Сане. Последняя при упоминании имени Минхо бесшумно опустилась на деревянную лавку и отрешенно обняла себя за плечи, ловя мой потухший сломленный взгляд. Где-то изнутри холодное лезвие ножа полоснуло прямо по тревожно напрягшейся плоти — её глаза будто выставляли немой приговор, которого я так страшно боялась, невольно делая шаг назад. — Родители Ли были в здании несколько часов назад. Я видела их рядом с директором в окружении десятка Миротворцев. Его возраст Осознанности ещё не наступил, поэтому отследить перемещение из одной зоны в другую практически невозможно, но они уже начали поиски, — с обреченной интонацией откликнулась она, когда я в немом крике опустила взгляд, не издавая ни звука. — Я ведь могу задать вопрос, Лин? Минхо-… он же не вернулся с тобой тогда обратно в школу, не так ли? Весь скелет налился свинцом, и я почувствовала на себе настороженный взгляд Джисона, который из нас всех, должно быть, был единственным, кому удавалось в данную минуту сохранять самообладание. — Вы можете не поднимать эту тему? — вспыхнул он, теснее обнимая застывшую Йеджи, робко коснувшуюся моей ладони, инстинктивно сжавшейся в кулак. — Даже если он и пропал, его непременно найдут — в нашей стране следственные и поисковые органы работают так, что в кратчайшие сроки умудряются поднимать любые архивы и даже доставать мёртвых с того света, поэтому он обязательно найдётся!.. Не надо разводить бесполезную панику и искать виновных. — Ты не понимаешь! — захныкала Сана, неверующе тряся головой. — Я его больше не чувствую!.. — В каком смысле: не чувствуешь? — прорычала я, вцепившись в её локти и насильно приподнимая с насиженного места, от чего подруга затравленно покосилась в сторону. — Что ты имеешь ввиду? — Я-… Я-… подразумеваю, что больше не могу распознавать его энергию среди людей, как это было раньше, — дрожащим голосом пролепетала она, в молитвенном призыве сжимая обшлаг моих рукавов. — Возможно, я ошибаюсь, но ещё в тот день, когда мы сидели за столиками перед зданием главного корпуса, я сказала Минхо, что у меня дурное предчувствие и чтобы он никуда не шёл. До того, как ты пришла, он присоединился к нам за обедом и, когда мы обнялись, я вдруг почувствовала на его теле отпечаток сильного жара, напоминающего резкий выхлоп или сильный взрыв. Как такового видения не было, но-… — Ты знала! — закричала я наперерез, испытывая мощный удар вины с примесью такой неисчерпаемой злобы, которую доселе не испытывала, полагая, что это в принципе невозможно, ведь Сана была одним из самых близких для меня людей, к кому я всю жизнь питала только неизмеримую нежность, что именно сейчас, в данную секунду, её испуганное побледневшее лицо, исказившееся под влиянием тонкой душевной скорби, подобно крохотному пламени свечи зажгло во мне детонатор и, кроме всепоглощающей ненависти, я больше не ощущала ничего, — решительно ничего, — будучи движимой желанием избавиться от неё прямо на ровном месте. — Ты прекрасно знала, что он погибнет, и умолчала! Как ты могла так поступить? Как? Я бы непременно спасла его и не допустила, чтобы он стал пушечным мясом для этих проклятых Миротворцев! Клянусь Пасисом, я убью их! Убью всех, кто оказался причастен к его смерти! — Лин, прошу тебя, оставь её! — взмолилась Йеджи, предприняв попытку вместе с Ханом оттянуть меня от Чой, но от одной лишь мысли, что столь несправедливая и ужасающая судьба Минхо была давно предрешена и я никак не смогла на неё повлиять, на глаза спала отравляющая пелена чёрного дыма — сначала мелькнула тихая улыбка, а потом нежный кошачий взгляд Ли, который так прочно засел в самой глубине сердца, что теперь именно на этом месте распростерлась ядовитая дыра, болезненной пульсацией содрогнувшая всё тело: я хотела чувствовать Минхо каждой клеточкой собственного тела, как это было раньше, но вместо этого на кончиках пальцев снова всколыхнулись беспокойные огни, более мощные и отчаянные, чем в прошлый раз, и платье Саны моментально загорелось подобно сигнальному факелу. Джисон и Йеджи, не помня себя от ужаса, бросились тушить пламя, пока Чой, обезображено упав навзничь, с криками о помощи цеплялась за собственную жизнь — жизнь, которую я вот-вот была готова у неё забрать. Чувство всепоглощающего транса было испытывающим и дурманящим — в воронке бесконечного мучительного воя друзей я ощущала, как могу регулировать интенсивность огня одним лишь взглядом, но мне совершенно не хотелось умалять его ни на секунду от осознания, что жизнь самого драгоценного человека теперь оказалась безвозвратно утеряна. В глубине сознания, к собственному ужасающему открытию, мне нравилось видеть, как Сана страдает, — возможно, вместо неё я хотела бы представить тех самых Миротворцев и неизвестных воинов, облачённых в золотые шлемы, которые осмелились поднять руку на самое ценное, что у меня было, но богатство чувств и оттенков, которые навевала месть, было ещё более сладостным. Оно напоминало заветный глоток кислорода, после того как оказываешься на поверхности воды — то же облегчение с примесью необходимости грести дальше, чтобы выжить. — Прекрати, Лин! Очнись же! — раздавались чьи-то беспорядочные крики где-то в отдалении, но стоило мне оказаться в родных крепких объятиях, как всё неожиданно стихло: былой жар беспорядочных языков пламени моментально погас, а ток, плавно перекочёвывавший с ладони на запястье, растворился в холодном эфире внешней температуры. Стоило поднять взгляд, как я столкнулась с двумя лазурными полнолуниями, и былая чёрная дымка, сгустившаяся лишь до одного истерзанного силуэта Саны, моментально развеялась, сменяясь на ужасающую слабость, вынудившую наконец распознать влагу всех тех дорожек от слез, которые впоследствии оказались на заботливых пальцах Хёнджина. С выводящей из строя сверхъестественной скоростью он осушил чашу моей чудовищной скорби до дна, и я нашла в себе силы робко обернуться, замечая, как Йеджи, поглощенная ужасом от увиденного и не спускавшая с меня мертвого взора, склонилась над полуживой Саной, чьи кровоточащие ожоги по всему телу напоминали все те самые незаживающие раны, которые я хранила под собственным содрогающимся скелетом. — Немедленно отнеси её в медицинский кабинет на первом этаже! — скомандовал Хван, помогая замершему в исступлении Джисону поднять пострадавшую на руки и покинуть беседку. — Никому об увиденном ни слова, слышишь меня? Скажешь, что на вас напало какое-то неизвестное существо в пустоши. Не теряй время, она вся в крови!.. Хан поспешно двинулся вперёд, лишь на мгновение остановив на мне свой чужеродный взгляд, преисполненный явственным отпечатком трагедии, когда я, не в силах вынести подобного стыда и муки, бросилась что есть сил в противоположную сторону, ныряя в мрачную залу одного из длинных проходов школы, стремясь потеряться в этом нескончаемом лабиринте без какой-либо возможности быть кем-то найденной. Если между мной и этой реальностью действительно пролегал широкий горизонт, то сейчас он продемонстрировал себя во всей красе, — этой бесконечной млечной линией, делящей староприимную планету на куски, была я сама, потому что внутри не осталось ни крупицы прежней меня, которую я так упорно согревала и лелеяла внутри с самого рождения. Старая Лин металась под гнётом огненной плети, с каждым разом находившей всё более уязвимые участки и вспарывавшей подобно кинжалу прежние страхи и раны, вырывавшиеся наружу в обличии Смерти и Разрушения, которые стали нещадно довлеть над болезненным сознанием. Было ли это попыткой оградить себя от новых ударов фатального разочарования или просто то, что давно жило во мне и наконец нашло свой выход, я не знала, но буря противоречий росла со скоростью снежного кома, вынуждая со звериной трусостью бросаться в тень. Мне страшно желалось, чтобы кто-то понёс расплату за всех тех, кого я потеряла за столь короткий промежуток времени, дабы отыскать сил, чтобы хоть как-то вбить в сердце по гвоздю и подлатать его жалкими досками чувства отмщения, но стоило вообразить, что платой за пролитую кровь станет чья-то другая жизнь, как всё вокруг обретало серые оттенки и обращалось в пепел, — нет участи страшнее, чем брать на себя ответственность за чью-то смерть, потому что, в таком случае, ты не воздаёшь справедливости, а обрекаешь себя на вечную каторгу, в которой ты — раб и ты же — суровый надзиратель. — Лин!.. Остановись, прошу тебя! — раздался отчаянный призыв позади, и, будучи поглощённой мраком длинного холодного коридора, украшенного массивными потухшими канделябрами, я замерла в леденящем душу исступлении, не смея оборачиваться и до хруста сжимая горящие пальцы в кулаки. — Я хочу, чтобы ты сейчас же ушёл, Хван Хёнджин, — с чужеродной сталью в голосе откликнулась я, ощущая, как одно лишь его присутствие метким ударом заносит по деревянному колу в спину, желая беспечно капитулировать, — он был последней связующей нитью, благодаря которой я могла вернуть былое душевное равновесие, потому что ничто в этой жизни не воскрешало так, как его голос, элементарные жесты и обещания, за которые я из последних сил стремилась держаться, как за спасительный канат. — Ответь лишь на один простой вопрос: ты сейчас пытаешься сбежать от меня или от себя? — обратился он, и от его реплики меня лишь сильнее пробрало на дрожь — я уязвлённо обернулась, моментально коря себя в совершенном и резко осознавая, что одного его пронзительного взгляда достаточно, чтобы утратить стройность мысли и с подобострастной слабостью отторгнуть все былые убеждения. Силуэт Хёнджина стоял на той половине коридора, где солнечные лучи были настолько ярки, что его появление больше напоминало несуществующий мираж, словно я вступаю в диалог не с человеком, который доподлинно подталкивает к грани самоотречения, а с собственной совестью. Юноша был настольно чист и эфемерен, напоминая чарующую сублимацию всего самого лучшего, что перед глазами невольно начали мелькать картины совсем ранней юности, когда я только увидела его в стенах школы и тут же, не помня себя, утонула в глубине неподдельной прелести искренних черт, неустанно навевавших сверхъестественную душевную полноту, от которой просто становилось невозможно дышать. Если весь этот Мир — простые слова, то Хван Хёнджин — поэзия, доселе недоступная сознанию, но теперь раскрывавшаяся незабываемым букетом ароматов. Мне ни за что бы не пришло в голову, что даже признание самой себе, насколько сильно влюблена в него, перерастёт в целую трагедию: от осознания всей той опасной степени зависимости, которую к нему питаю, чувства приобретали окраску песчаного шторма, охватившего небо, или безудержной кометы, рвущейся через бесконечные слои стратосферы. И если бы при каждой мысли о нём вырастал цветок, я бы отдала всё, чтобы блуждать по этому саду Вечность. — Я убегаю, чтобы сберечь вас всех от самой себя! — сокрушенно воскликнула я, делая несколько поспешных шагов назад, когда Хван снова невольно выступил навстречу. — Неужели не видишь, что происходит? Чонин умер, потому что я, стоя вместе с ним на крыше буквально в трёх жалких метрах, позволила ему упасть; Минхо и Чанбин погибли, потому что я собственноручно обрекла их на смерть, оставив в разрушающейся на глазах зоне, кишащей Миротворцами, в то время как Сана-… ты сам все видел: она чуть не отправилась на тот свет за всеми ними следом, потому что я — та, кого вы называете Отщепенцами и безжалостно уничтожаете на протяжении последнего столетия!.. Ты должен меня ненавидеть!.. Твои предки проливали кровь, чтобы избавиться о таких, как я! Так в чём же дело? Ты Старший Импер — иди и доложи, что в школе затесался Девиант! П-Почему-… почему ты так на меня смотришь?.. Гнев в шипящем противоборстве резко сменился на испуг, когда Хван, ныряя следом во мрак, оттеснил меня в угол ледяной мраморной колонны, нависая сверху и в угрожающей близости шепча: — Потому что ты не можешь, войдя в мою жизнь и заставив почувствовать себя особенным, просто так взять и уйти!.. Не можешь просто привести тонну несостоятельных аргументов, согласно которым я должен посчитать тебя заклятым врагом, и исчезнуть! Предлагаешь развести огородик на остывшей лаве угасших чувств или заклеймить наши отношения дружбой? Нет, так не бывает, Хва Лин. Такое случается после фальшивых мелких интрижек, и то выходит довольно омерзительно. Я понимаю, что у всего есть свой конец, свой горизонт — даже у этого Мира, — и мой горизонт — это ты. Даже если на землю обрушится небосвод, каждый мой вздох и помысел будет замыкаться на тебе, потому что я люблю тебя и буду любить, пока не перестану дышать. Так было и так будет всегда. Пытаешься оттолкнуть? Напугать? Пожалуйста. Но ты всё равно не отнимешь у меня право испытывать все то, что я испытываю. Сердце, знаешь ли, не подлежит переустановке, поэтому, даже если попросишь держаться подальше, я всё равно неизменно буду возвращаться к тебе, где бы ты не оказалась, ясно? Его губы слегка подрагивали, и, болезненно зажмурившись, он поверженно опустил голову, побуждая тут же простереть руки навстречу и с одурманивающей слабостью прильнуть к его груди, в хрупком сосуде которой беспокойное сердце отыгрывало прелестный музыкальный этюд. В уголках глаз сформировались слезы, и я больше не могла их сдерживать, ощущая, как каждое его слово дарует незабываемое чувство левитации. Меня всегда бесконечно страшило вручать ключ от дверей собственной души, но ещё меньше я ожидала первой заступить за границу чей-то совершенно неизведанной сакральной территории — однако напротив стоял Хёнджин, абсолютно открытый и терпкий, как душистое густое вино, и его нестабильное дыхание навевало тональность давно позабытой колыбельной, в негу которой обычно бросаешься без оглядки. Мои ладони сомкнулись на его нежном растерянном лице, проникнутом ожиданием и колкой волной тревоги, и, невзирая на все опасения и страх, что он — последнее, что у меня осталось, я позволила себе потеряться во всех его совершенных несовершенствах, робко касаясь большим пальцем пухлых заалевших губ. Воздух между нами моментально сгустился, наполняясь крохотными вспышками электрического тока, и я взволнованно поддалась силе его несомненного превосходства, оказываясь зажатой против крепкого бескомпромиссного тела, источавшего такую невообразимую притягательность, что сознание обрело облегчающую пустоту, побудившую рвано произнести: — После всего произошедшего-… я чувствую, что живу, т-только благодаря тебе. Если ты где-то поблизости, моё с-сердце начинает биться настолько быстро, что я сразу вспоминаю-… что по-прежнему дышу и ещё не всё потеряно, — но стоит нам прикоснуться друг к другу, как мы тут же истекаем кровью. Я влюблена в тебя с тех самых лет, как мы воровали онигири из общественной столовой, Хван Хёнджин, и не знаю, какую плату придётся понести за глубину этого чувства, потому оно абсолютно иррационально... Я хочу тебя самым безбожным образом и прекрасно понимаю, что сумею расплатиться за подобное только собой, но, во всяком случае, это намного лучше, чем навсегда потерять тебя. — Ты никогда — слышишь — никогда не потеряешь меня, — прорычал он, тесно примыкая лбом и скурпулезно утирая мои слезы, когда его голос резко упал на несколько тонов, вынуждая всё тело покрыться мурашками. — До начала второго семестра я непременно вывезу тебя подальше отсюда и улажу инцидент с Саной. Никто ничего не узнает, и ты будешь в полной безопасности. — Давай уедем сегодня, умоляю, — пробормотала я, ловя выдох, сосредоточившийся меж его губ, когда пальцы Хёнджина лихорадочно запутались в моих волосах, крепко сжимая их в кулак и балансируя на тонкой грани безумства, моментально передавшегося и мне. — Я буду ждать тебя в девять у западных ворот. В это время Миротворцы сменяются на посту, и у нас будет возможность незаметно ускользнуть на лошади мимо пропускной охраны, — обнадеживающе прошептал он, и его тихая, ни на что не похожая улыбка, настолько ясно отпечаталась у меня в памяти, что я самозабвенно застыла перед силой навеваемого им благоговения, судорожно проводя пальцами по взбухшей артерии на его шее, когда он с игривой лаской дикого зверя поманил меня ближе к себе. — Пока ты любишь меня, я готов на всё: на голод, нищету, лишения, потому что ничто из этого не имеет смысла в сравнении с той Вечностью, которая у меня есть на руках, чтобы защищать тебя и бороться за твои мечты. Тело сковали тесные цепи его опьяняющей власти, и я инстинктивно поддалась вперёд, будучи окончательно выведенной из строя, предвкушая запретную сладость его уникального вкуса, не раз посещавшего по ночам в форме спонтанных сновидений, когда где-то позади послышалось ритмичное эхо шагов, чей шум отрезвляющим звоном завибрировал меж каменных стен. Будучи поглощённой воронкой притупившихся чувств, я рассеянно отстранилась, вглядываясь с приглушённые блики лазурной радужки Хёнджина, наблюдая, как слабо она откликается на звуки извне, когда юноша порывисто схватил меня за ладонь, вырывая из мрачной завесы мраморной колонны и при крутом повороте резко замирая. Из гущи бордовой светотени, отбрасываемой игривым пламенем факелов, к нам навстречу неожиданно выступила мама в окружении нескольких Миротворцев и кристально белые полы её подрясника, струившегося прямо к ногам, невольно дрогнули, когда мы смиренно склонились в приветственном поклоне, не выпуская рук друг друга. — Ваше Высокопреосвященство, — почтительно обратился Хван, не поднимая глаз, и женщина с легким прищуром покровительственно приблизилась, простерев кончики пальцев к его безропотно гордому лицу, приподнимая за подбородок и негласно приказывая выпрямиться. Я с трудом могла распознать какое-либо негодование или протест с её стороны, испуганно уставившись себе под ноги, пока она с нескрываемым любопытством рассматривала непоколебимый силуэт моего спутника, благоговейно смыкая руки в длинных широких рукавах, окаймленных золотой тесьмой, — её светло-русые волосы, как и подобает властвующему носителю сана Архиепископа, а также претерпевшей смерть собственного мужа вдове, были тщательно собраны и покрыты тончайшей белой шёлковой тканью, в районе лопаток плавно воссоединявшейся с орарем, ниспадавшим с левого плеча и смыкавшимся концами возле правого бедра, что символизировало невещественные ангельские крылья. На груди покоился массивный крест, инкрустированный танзанитами, и столь запредельная роскошь, которую позволяли себе духовные лица высших эшелонов, выглядела в моих глазах не просто чужеродной, а кричащей. Однако мамин лик, не взирая на богатство убранства, был все таким же приземлённым располагающим к себе, как раньше, — она всегда отличалась особой одухотворенностью черт, что производило впечатление, словно беспрестанная погружённость в общение с Пасисом стала неотъемлемой частью её неправдоподобно воздушного образа. Фарфоровая молочная кожа в томном свете факелов напоминала хрупкое стекло, которое при любом соприкосновении с чем-то земным и порочным непременно может дать трещину, и я взволнованно проследила, как она в изнуряющем молчании с кроткой улыбкой коснулась скулы Хёнджина, задумчиво произнося: — Какое удивительное смешение двух абсолютно полярных начал, раскрывающихся друг в друге с поразительной красотой!.. Великий Владыка наделил тебя внешним обликом Уриэля, столь же мятежного и громоподобного, но в то же время невыразимо прекрасного как первый летний дождь. Твоя воля покровительствует над миром, но то, что находится глубже её, жаждет большего — оно требует той силы и могущества, которая разрушает всё живое и низвергает наши сердца в Царство Заблудших Душ. В тебе очень много шума и ужаса — не позволь же им взять над собой верх, не позволь превратить себя просто в тень. Такое лицо, как у тебя, будет гореть очень ярко, однако оно может погаснуть так же стремительно, как и зажглось. Хван сосредоточенно сомкнул челюсть, крепче сжимая мою руку, что не укрылось от проникновенного взора мамы, которая спокойно отступила, одним лишь мановением запястья побуждая Миротворцев покинуть нас и снова обращаясь к невозмутимому юноше, чьё присутствие на данный момент было важнее, чем любой глоток кислорода: — Не будешь ли ты так любезен дать мне переговорить с дочерью наедине? — улыбнулась она, на что Хван напряжённо покосился в мою сторону, неохотно разжимая пальцы и в глубоком поклоне окликаясь: — Как прикажите, Ваше Высокопреосвященство. С болезненной дрожью поймав последний красноречивый взгляд, прежде чем Хёнджин покинул нас, посеяв в груди отравляющее сомнение грядущего раздора, я неловко посмотрела на маму, которая, неодобрительно вскинув брови, пробежалась по мне скрупулёзным взглядом, негласно отмечая помятость мундира и неопрятность волос, после прикосновений юноши выдававшие след запретной для этих стен близости. — Отпрыск Хван Донсуна, — с нескрываемым презрением констатировала она, с отягчающим упреком приблизившись ко мне и покойно сомкнув руки. — Меньше всего я ожидала, что ты начнёшь якшаться с кем-то из их непотребного семейства. — Мы просто дружим, — пристыжено пробормотала я, потупив взгляд в сторону, когда мама неожиданно подняла мою перевязанную ладонь, резко срывая с неё бинт, а следом и остатки запекшейся крови, в результате чего свеженанесённая рана болезненно запульсировала, снова принявшись кровоточить. — Что ты делаешь?.. — Метка Альянса, — с придыханием прошептала она, судорожно рассматривая побагровевшую рану и бросая на меня преисполненный гнева взгляд, который я, должно быть, засвидетельствовала первый раз в жизни, испуганно вырывая руку и прижимая её к полыхавшей груди. — Мне нужна от тебя правда и только правда, Лин!.. Что произошло между тобой и Хван Хёнджином? Ты вступала с ним в связь? — Что? Нет! Конечно, нет!.. О чём ты таком говоришь, мама? — слёзно пролепетала я, когда она порывисто схватила меня за плечи, уводя в близлежащий кабинет и прочно закрывая дверь на замок. — Клянусь Пасисом, между нами не было ничего из того, что запрещает закон! Хёнджин очень важен мне, это правда, и я влюблена в него, но-… — Влюблена? — с возмущённой интонацией вспыхнула женщина, наперерез выступая в центр залы и вынуждая затравленно припасть к стене, которая не только не облегчала положение, но и заставляла немедленно раскаяться в озвученном. — Милая, послушай, сейчас, в первую очередь, ты должна хорошенько сконцентрироваться и рассказать мне во всех подробностях, как именно у тебя появился этот шрам! Я мучительно поджала губы, сжимая окровавленный бинт, и нервно подняла потухший взгляд, всматриваясь в сухие материнские черты, преисполненные угнетающей тревогой ожидания. — Это всё началось с того дня, когда Хёнджин принял верность Эрудиции — каждая рана на его теле зеркально отражается на моём и наоборот. Я честно пыталась узнать, что это значит, но о подобном не написано ни строчки даже в древних шаманских рукописях, поэтому решила никому не рассказывать о случившемся, — мрачно призналась я, припадая виском к ледяной шершавой поверхности. — Что это такое? Какое-то проклятие? Лихорадочно выдохнув, мама отступила, заложив руки за спину, и снова приняла смиренный, горделиво кроткий вид, отворачиваясь к массивному панорамному окну, открывавшему вид на близлежащие окрестности главного корпуса и всеобъемлющий ковёр зелёной лужайки. — Когда ты поднялась на амвон в день дня Отбора и взяла из моих рук кинжал, я сразу поняла, что тебя терзают жуткие сомнения, противоестественные нам, простым людям, которые без оглядки предпочитают делать выбор в пользу той фракции, в которой родились. Все эти годы я страшно переживала, что с достижением возраста Осознанности, когда твои сверхъестественные силы наконец проявят себя, ты не сможешь ассимилироваться в этом Мире и избрать должный путь, но я бесконечно горжусь тобой, ибо вопреки всем моим страхам ты сумела избежать подобной участи, которую претерпел твой отец. — Он ведь был-… Девиантом, а не обыкновенным чтецом из церкви, не так ли? — осмелилась предположить я, наконец высказав ту самую страшную догадку, которая в последнее время разъедала кору моего сознания подобно ненасытному червю. — Нет, — к огромному удивлению, ответила мама, тут же уничтожив на корню все выстроенные гипотезы. — На протяжении долгих столетий он действительно служил в качестве клирика, но это было лишь прикрытием для истинной сущности. Понимаешь ли, дорогая, после окончания войны Трёх единственной наиболее приспосабливаемой расой Существ оказались именно люди. Благодаря фракционному единству они сумели построить и отстоять самое могущественное Государство на западной части полушария, однако до войны эту территорию населяли сотни других видов, которые в последствие оказались уничтоженными. Самое забавное заключается в том, что человечество принадлежало к одному из самых низких эшелонов, поскольку все остальные создания Пасиса были наделены особой магической властью, которая людям до недавнего времени была просто недоступна. Твой отец оказался одним из тех немногих Высших Существ, которым удалось уцелеть в ходе многочисленных баталий, — он был Жнецом Смерти, не привязанным ни к Небесам, ни к Аду, и помогал поддерживать естественное течение жизни, приводя в баланс стороны Темной и Светлой Энергии. Тем не менее в ходе военных действий, когда всё больше и больше Первородных стало спускаться на землю, стремясь уравновесить бесконтрольное использование Магии между людьми и Девиантами, они начали приобщаться к земной жизни и даже спасать отдельные судьбы. Так, твой отец-… в своё время сделал одолжение Хван Донсуну, на тот момент весьма влиятельному Преторию фракции Эрудиции, за что, впрочем, и расплатился сполна. — Что ты имеешь ввиду под «сделал одолжение»? — воскликнула я, с трудом сдерживая вспышки гнева, своими острыми лучами вонзавшиеся в трепетавшую от безысходности плоть. — Хочешь сказать, он погиб из-за отца Хёнджина?.. Это какая-то нелепая глупость! — Ещё задолго до того, как я вышла замуж за Ханыля, он был крайне близок с Донсуном — по его рассказам они были практически братьями в силу того, что Хван однажды спас ему жизнь, когда при очередной засаде Девианты посчитали твоего отца одним из разведчиков и чуть не отправили на расстрел. Однако тогда мало кто догадывался, что простым выстрелом пули убить Жнеца просто невозможно — для этого необходим особый серп. Тем не менее с тех времён они были неразлучны, пока Донсун не совершил фатальную ошибку и во время длительных походов на юг не вступил в незаконную связь с женщиной, по его словам, необыкновенной красоты, от силы и власти которой в итоге чуть не погиб сам, поскольку человеческое тело не может вынести Хаоса Падшего Существа. Тогда-то твой отец и отважился воздать дань справедливости, решив смешать в чаше людскую кровь и свою собственную вместо того, чтобы, как подобает Жнецу, забрать душу друга и сопроводить её в Чистилище. Он пошёл против Владыки, вознеся на пьедестал спасение человеческой жизни, а не свершение божественного долга. После того как Донсун испил его крови, то смог излечиться, а через девять месяцев у него родился внебрачный сын и назвали его Сияющим Благородством дома Хван, то есть Хван Хёнджином. Я поверженно сделала несколько шагов назад, хватаясь за угол одного из столов, чтобы окончательно не потерять равновесие от столь сокрушительной правды, когда мама мягко шагнула ко мне, располагая ладони по обе стороны от шеи и сердечно склоняясь чуть ближе, чтобы всмотреться в дымку моих потухших глаз, разворочённых бурей слез. — Теперь понимаешь, почему я так долго держала тебя в неведении? — с мольбой в голосе обратилась она, нежно целуя в лоб, однако от этого тёплого прикосновения стало ещё более несносно на душе. — Мне было важно сохранить твоё детство и юношество, Лин, оградить от ухищрений этого непредсказуемого Мира, и ты, будучи наполовину Высшим Существом наполовину человеком, вполне сумеешь встроиться в эту систему и прожить собственную жизнь достойно. Я ни в коем случае не буду осуждать тебя за выбор Бесстрашия — раз того подсказало тебе сердце, я не смею вмешиваться, но общение с Хван Хёнджином должно немедленно прекратиться. Мой родительский долг — обезопасить тебя от ошибок собственного прошлого и прошлого Ханыля, поэтому всё, что тебе нужно, — это просто пойти мне навстречу. — Я-… Я-… не могу просто так покинуть Хёнджина, мама, — прошептала я, резко осознавая, что даже под давлением столь неотвратимых фактов Хван является прочной и неоспоримой частью меня, которую просто не могу вырвать с кровью из собственной души. — Он правда первый на этом свете человек, которого я так искренне полюбила!.. Мне совершенно не пугает, что он незаконнорожденный и не является полноценным наследником, — пусть даже так, потому что его абсолютно не испугало, что я являюсь Девиантом!.. Почему из-за этого я должна от него отказываться? — Потому что проблема не в том, что он бастард, а в том, что он смертельно для тебя опасен! Он рождён от союза человека, в системе которого находилась кровь ангела, и падшей женщины, носителя самой страшной и разрушительной силы! Раньше я была убеждена, что рано или поздно он погибнет, потому что земная физическая оболочка слишком слаба, чтобы одновременно удерживать в себе и Хаос и Свет, но этот ребёнок уцелел, что значит только одно: он — Нефилим. Эти существа представляют из себя самую редкую и опасную третью расу, потому что с пробуждением могут обладать как мировой силой действия, так и противодействия. От их руки способен погибнуть не только любой Девиант, но и Первородный, поэтому я хочу, чтобы ты держалась от него, как можно дальше, несмотря ни на что! Я иступленно начала мотать головой, глотая слёзы, когда мама резко заключила моё исказившееся в судороге лицо в чашу своих тёплых ладоней, поспешно утирая мокрые дорожки и побуждая снова взглянуть в её сосредоточенные холодные глаза: — Ты не должна бояться того, кем являешься на самом деле, потому что в тебе течёт кровь самого Пасиса, который из собственного ребра возродил Жнецов и других ангелов, охраняющих наш покой!.. Завтра мы отправимся в Оксонию, и в течение нескольких недель отъезда ты непременно научишься брать под контроль свой дар, хорошо? Отстранённо кивнув, я рвано задышала, попытавшись привести свои мысли в порядок, в то время как мама медленно вывела меня под руку из кабинета, как ни в чем не бывало улыбаясь проходившим мимо Стражам и профессорам, с благоговением склонявшим головы перед достопочтимым Архиепископом. — Мне нужно возвратиться обратно в Турин, поэтому будь завтра готова к девяти, чтобы мы смогли выехать утром и уже ближе к вечеру добраться до первой зоны, — прошептала она, однако я обрела лишь силы на то, чтобы дальше устремиться в толпу в полном одиночестве, болезненно вышагивая вдоль полутемного коридора, ведущего к женскому общежитию. Невзирая на данное обещание, в глубине неуёмно содрогавшегося сердца я всё равно знала, что не смогу оправдать ничьи ожидания и уехать обратно домой — оставить Хёнджина в этой западне, кишащей голодными гиенами, когда он, теперь сам того не подозревая, нуждается в моей защите и помощи, представляя для всех и каждого живую мишень, было бы в высшей степени грязным отступничеством и предательством. Свершение ошибок прошлого и трусость, которую я проявила, в своё время без оглядки покинув Минхо и Чанбина, были непозволительной роскошью, поэтому теперь я четко осознавала только одно — обязательство уберечь Хёнджина было превыше всего, иначе в этом беспросветном войлоке Бессмертия у меня просто больше не окажется причины для существования. Оказавшись напротив нашей с Йеджи комнаты, я вдруг неожиданно заметила, что дверь была приоткрыта, и, всё-таки отважившись дернуть за ручку, очутилась в полутемной гостиной, полностью наводнённой перевёрнутой мебелью, разбросанной бумагой и другим многочисленным мусором, который осиротело подрагивал под влиянием суровых порывов ветра, невольно прорывавшихся через настежь распахнутые шторы. Тюль была сорвана, и я испуганно шагнула внутрь, когда со стороны комнаты подруги невольно раздался крик. Я моментально устремилась внутрь, инстинктивно распаляя жаркие сгустки тока на кончиках пальцев, дабы предупредить нападение, и внезапно оказалась напротив двух Миротворцев, грубо сдерживавших обмякшую Хван против стены. Как только она приметила меня в дверном проёме, её глаза налились кровью, и она пронзительно взвизгнула: — Беги! Беги и не оборачивайся!.. Ни секунды не медля, я бросилась в противоположную сторону, однако один из Стражей успел настигнуть меня прямо возле выхода и схватить за мантию, опрокидывая навзничь и грубо прижимая щекой к полу. — Эта чиста, — заключил Миротворец, отрывая сканер от шеи Джи, загоревшийся зелёным. — Проверь соседку. — Нет! Нет! Не трогайте её!.. Она ни в чём не виновата! — не унималась подруга, предпринимая попытки высвободиться из стальной хватки и в ужасе прослеживая, как второй вооружённый поднёс датчик, через секунду окрасившийся в красный и издавший неприятный звук, лезвием вспоровший тишину и вынесший мне негласный приговор. — Заражена. Девяносто один процент. Номер совпадает с тем, что был зафиксирован на пересечении границы между пятой и шестой зонами. Ледяной металл наручников, болезненно стянувший запястья и поразивший чувствительную кожу заряженным электричеством, тут же опалил ладони, вынуждая поверженно замереть и испустить немощный вой боли от непредвиденного удара, — я моментально утратила все те сгустки тока, позволившие оказать хоть какое-то сопротивление. Миротворец со сверхъестественной силой резко поднял меня с земли, когда Йеджи неподконтрольно вцепилась в его наплечники, погружая пространство в канонаду собственных криков, преисполненных бесконечной мольбой и отчаянием: — Что вы делаете? Куда вы её ведёте? Это какая-то ошибка! Немедленно остановитесь!.. Страж поспешно передал моё парализованное тело, пребывавшее под постоянным электромагнитным напряжением, в руки своему ассистенту, никак не реагируя на словесный гвалт девушки, выходя в коридор и напоследок невозмутимо заявляя: — Хва Лин подозревается в незаконном пересечении зон, убийстве студента фракции Предприимчивых Ли Минхо, свершении незаконной подрывной деятельности в ректорском кабинете и причастности к Диссидентству. Её осудят по всем пунктам закона и казнят, однако если у вас есть какие-то возражения, можете направить их в Трибунал.

***

Монотонный отзвук падающих капель, срывавшихся с ржавого обода смесителя, встроенного прямо напротив в холодную стену, пронизанную удушливым запахом гниющего под телом сена, погружал сознание в глубокие беспросветные волны жгучего исступления: в какое-то мгновение время уняло свой ход и, будучи скованной непреподьёмными стальными наручниками, тесно оплетавшими запястья и лодыжки, я никак не могла отделаться от мысли, что напоминаю нечто ещё более жуткое и омерзительное, чем грязный дворовой пёс, посаженный на длинную металлическую цепь, — у меня больше не было ни личного убежища, ни любимого человека, который смог бы позаботиться, и моя цепь выглядела ещё более уничижительно, ибо была намного короче, не позволяя совершить лишнего движения, и крепилась к массивному карабину, вбитому прямиком в пол. Из-за веса кандалов оказалось практически невозможным не то, что подняться, а даже перевернуться на бок — угол обзора на протяжении бессметных часов оставался тем же: узкий коридор и мрачные решетчатые балки, источавшие ослепляющий голубой свет благодаря электромагнитному напряжению. Подобно полчищу Миротворцев они неустанно выносили негласный приговор, твердя в ядовитом ропоте: «И ты ещё удивляешься, дорогуша? Неужели думала, что никто не пронюхает о всех твоих мелочных делишках? Думала, Верховная Коллегия окончательно ослепла и не примется отыскивать виновных в пропаже твоего ненаглядного дружка Ли и в подрыве директорской аудитории? Да по тебе же давно плачет Асгард!» До Асгарда теперь и правда было рукой подать — возможно, завтра меня передадут под ещё более серьезный надзор Стражей, заклеймив особо опасным преступником, выделят отдельную камеру на самом верху башни, а там и до эшафота недалеко, ведь весь тот ряд обвинений, который за мной вскрылся, оправдать просто невозможно. Да и кто осмелится вступиться? Проще спасти собственную шкуру, чем быть обвинённым следом в пособничестве и сокрытии правды о том, что во мне течёт кровь Отщепенцев, — в этом Государстве ничто не оставалось безнаказанным, и, похоже, я действительно заигралась в спасительницу всех униженных и оскорбленных, собственноручно подставив хребет под фатальный удар. Если бы сутки назад мне сказали, что послезавтра моя голова окажется под гильотиной, я бы рассмеялась и посчитала, что высказавший подобную мысль человек — просто сумасшедший, но будущее выступило ещё более страшным оппонентом, с которым безобидная игра в покер превратилась в настоящую русскую рулетку. На мою долю выпал заряженный пистолет, и теперь я могла думать только о том, что никакого Бессмертия на самом деле не существует — под покровом неотвратимой погибели, на самом деле, оказалось ещё более холодно и одиноко, чем если бы я была вынуждена влачить свои бесславные столетия в качестве жалкого Отщепенца без дома, семьи, родной страны и флага. В этой ситуации мне было не столько жаль себя, сколько маму, — я с трудом могла представить, как она будет вынуждена воочию созерцать казнь своей родной дочери, расставшейся с жизнью столь скоропостижно и мелочно. Наверняка рядом с ней будут стоять Архиереи, печально качающие головами, Митрополит и десятки других духовных лиц, перед которыми ей непременно будет стыдно, а в огромной ревущей толпе затесаются Хёнджин, Йеджи, Джисон и Сана, которым, должно быть, будет очень больно смотреть на подобное зрелище, поэтому, надеюсь, они не осмелятся прийти. Йеджи однозначно прольёт цистерну слёз, однако я помолюсь напоследок, чтобы она, с её трепетным хрупким сердцем, не горевала слишком долго и нашла себе подругу намного лучше, честнее и справедливее, чем я, которая не будет хранить в шкафу сотни скелетов и трусливо пускаться в бега при каждой удобной возможности. Хёнджин определённо поддержит её и точно не падёт духом — он крайне сильный и закалённый мужеством человек, поэтому моя смерть не должна слишком сильно осадить его. Возможно, он напоследок задастся вопросом, как так получилось, что его угораздило влюбиться в такую непутевую девчонку, как я, с букетом сюрпризов в качестве приятного бонуса, поэтому я попрошу Пасиса, чтобы в будущем он непременно как можно скорее встретил спутницу из своей фракции, которая будет подстать ему и по внешности, и по статусу. Меньше всего мне бы хотелось, чтобы он мирился с последствиями того, что знал меня чересчур близко положенного, — если бы я могла предсказать заранее, что вскоре отправлюсь под Трибунал, то не позволила бы ему открыться, не разрешила бы привязываться настолько сильно, что теперь и сама, будучи заложником собственных чувств, не представляю без него собственной жизни. — Не смей приходить и спасать меня, Хван Хёнджин, — хрипела я в пустоту, молясь, чтобы Владыка уберёг его пылкую натуру от каждого необдуманного шага. — Только попробуй заявиться сюда или в здание Трибунала с опровержением всех моих грехов. Мы не можем пасть оба. Это только моя битва. В этот момент где-то в нескольких километрах раздалась мощная канонада взрывов, и я инстинктивно вжалась в самый темный угол камеры, невольно поднимая затуманенный взгляд на крохотное решетчатое оконце, расположившееся прямо над головой: невзирая на беспросветную ночную мглу, охватившую угрюмое небо, оно то и дело вспыхивало белёсыми вспышками, словно неподалёку от главного корпуса начали пускать фейерверки. Однако залпы сопровождались иным звуком, и я истошно предприняла попытку подняться, пересиливая собственную немощь, вопиющим уколом обострявшуюся против тяжёлых кандалов, страшно натиравших и без того посиневшие запястья. Окошко располагалось достаточно высоко, поэтому я осмелилась полностью опуститься на колючее сено, подтягивая поближе к себе концами сапог углы шаткого деревянного табурета и подбадривая себя одной единственной надеждой, что он окончательно не развалится, если я всё-таки отважусь на него встать. Через створки оконца пахнуло ядовитым запахом гари, и, стоило мне подпрыгнуть, чтобы взгромоздиться на мучительно заскрипевший стул, как перед глазами распростерлась шокирующая панорама пылающей школы, чьи башни и черепица были полностью объяты рокотавшим пламенем. Я испуганно встала на цыпочки, чтобы через вуаль чёрного дыма наконец рассмотреть, что творилось внизу, но под оглушительный вой предупредительной сирены, табурет сдался, и я моментально полетела вниз, невольно ударяясь виском об выступавший из под одеяла засохшей травы камень и ощущая, как от непредвиденной вспышки боли планета совершила резкий кульбит. Руки инстинктивно потянулись к голове, но я оказалась окончательно обездвиженной, запутавшись в металлической цепи и больше не обретая сил на то, чтобы побороться с огромными кандалами, чувствуя, как дым медленно, но верно заполняет маленькую камеру, варварски проникая в легкие и крадя последний кислород. Подтянувшись чуть ближе к ограждению, я принялась жадно дышать воздухом, поступавшим из коридора, когда прямо на глазах с левой стороны прохода из-за угла показалось тучное тело коменданта, моментально очутившееся на полу, — благодаря сверхъестественной силе мужчина претерпел мощный удар об стену и впоследствии, рухнув в неестественном положении подобно тряпичной кукле, оказался в луже собственной крови, отрывисто застонав, когда высокий силуэт незнакомца, облачённый в чёрный военизированный костюм обтекаемой формы, свободно переступил через его застывший труп. Я тут же задержала дыхание, отползая прямиком к самому дальнему углу стены и обнаруживая, что решетчатые створки, доселе пребывавшие под напряжением, резко погасли — тюремный блок погрузился в колючий мрак, и я истерзанно спрятала лицо в коленях, поджимая под себя ноги и молясь всем Святым Духам, которых даже не знала поимённо, чтобы меня не нашли. В это мгновение острый фонарный луч неожиданно вспорол темноту, останавливаясь прямо на моей озябшей фигуре, и я тут же приняла максимально спонтанное и самое безумное решение оборонятся даже ценой собственной жизни — нет, под Трибунал они просто так меня точно не отправят. Приготовив руки, я решила воспользоваться кандалами как оружием, и, когда дверь в камеру распахнулась, позволяя хоть немного сориентироваться в пространстве, я выждала несколько секунд, пока Страж не подошёл и не нагнулся чуть ближе, резко набрасывая цепь на его шею и обездвиживая в удушающей хватке. Тело незнакомца дрогнуло, но не упало, и я с ужасом оказалась зажатой против каменной стены, когда он резко поддался назад, высвобождаясь и с обезоруживающей мощью поднимая меня над землей, позволил ощутить знакомое прикосновение ладоней на собственной спине. — Неплохие рефлексы, брюзга, но с таким усердием ты, скорее, покалечишь себя, а не меня, — раздался тягучий тембр, взбудораживший каждую клеточку напряженного тела, и я поверженно опустила запястья, когда Ёнджун поспешно припал на одно колено, выуживая связку ключей и с небывалой ловкостью рук снимая с лодыжек стальные оковы. — Н-Но как ты-… здесь оказался? — не веря собственным глазам пробормотала я, невольно вздрагивая от разразившегося за стенами очередного рёва взрывов, неизвестной природы. — Срочно уходи! Если кто-то узнает, что ты тоже был здесь, нам обоим конец!.. Чхве аккуратно стянул следом ручные кандалы, мягко накрывая пальцами мои побагровевшие запястья, параллельно доставая из внутреннего кармана кожаной нагрудной брони записку с изображением рун, переданную ранее Нацоми, и внушительно прошептал, тесно сдерживая меня подле себя: — Кровь за кровь, помнишь? — Теснее, чем дружба? Связь, основанная на жертве? — столь же тихо откликнулась я, доподлинно не веря, что он действительно очутился здесь только ради того, чтобы вытащить меня из этой смертельной западни. — Смотрю, ты действительно неплохо усваиваешь наши небольшие уроки, — ухмыльнулся он, опуская плотную чёрную ткань куфии и обнажая тонкое, неправдоподобно пленительное лицо, на скулах которого тонким слоем осели поблескивающие крупицы серой сажи. — А теперь, как твой учитель, в качестве домашнего задания, я хочу, чтобы ты успешно унесла отсюда свою милую задницу. Заставишь меня гордиться тобой? Так уж и быть, я даже подумаю над тем, как ты сможешь отблагодарить меня после. — Почему ты не с Бесстрашными? — взволнованно отчеканила я, хватая его за разгорячённые ладони. — Снаружи были какие-то крики, и всё главное здание оказалось в огне!.. Что там вообще происходит? На нас напали? Янтарные глаза Ёнджуна заискрились в завораживающем таинстве танцующих огней, вынуждая и без того сбивчивое дыхание затесаться меж дрожащих губ и окончательно затихнуть, — я шокировано выпустила его руки из собственных от невольно поразившей сознание догадки и оробело замерла, чувствуя, как под стопами захрустели останки разрушенного табурета. — Ты ведь и не был с остальными изначально, не так ли? — приглушенно пролепетала я, когда Чхве медленно выступил вперёд, упираясь ладонью в шершавую поверхность каменной стены, занося ее прямо над головой и хищнически смеряя взглядом мою пугливо сжавшуюся фигуру. — Ты пришёл сюда с остальными Девиантами? Что вы собираетесь устроить? — Я просто возвращаю обратно то, что когда-то принадлежало моему народу, — без доли колебаний произнёс юноша, со сверхъестественной проникновенностью отслеживая каждую эмоцию, невольно вспыхивавшую на лице. — Люди предпочитают называть нас монстрами, но, думаю, ещё столетие назад мы поменялись местами — в таких бездушных тварях, как мы, давно зиждится намного больше человечности. Мы отвоёвываем те земли, которые когда-то были варварски оторваны от нашей родной страны и воздаём дань справедливости. — Воздаёте дань справедливости путём чего? Насилия? — воскликнула я, не в силах примириться с тем фактом, что мою школу — мой второй дом вот-вот обратят в руины. — Я собственными глазами видела, во что вы превратили шестую зону — там почва уже буквально бухнет от того количества крови, которую вы пролили! Да как ты смеешь говорить о справедливости, когда вы идёте по головам, обращая в прах всё, к чему прикасаетесь? С каких пор разрушение чужих жизней и убийство стало делом чести? Ты пытаешься украсть то, что тебе совершенно не принадлежит! — Чтобы восстановить баланс и вернуть мир, нередко надо идти на колоссальные жертвы, брюзга, — с противоборством просипел Ёнджун, и мятежные вспышки в его радужке заалели с ещё большей интенсивностью, пробуждая в груди отдалённое чувство страха, — мои слова явно нанесли точный удар по шву его старых ран, сокрытых под прочной блокадой непоколебимых убеждений. — Если бы я украл буханку хлеба, такие, как ты, назвали бы меня вором, но если бы я украл кусок территории самого могущественного государства, в глазах других я тут же превратился бы в великого политического деятеля, перед которым каждый стремился бы упасть в ноги. — Я бы никогда не приклонила колени перед тираном, — прошипела я, с презрением наблюдая, как алые губы растянулись в заинтересованной ухмылке, лишь больше поджигавшей во мне неуёмный огонь. — Нельзя оправдать мир миллиардом смертей, потому что война — самое грязное дело, от которого потом просто невозможно отмыть руки. В нем нет победителей — только проигравшие!.. Это бессмысленное кровопролитие, которое возвращает нас на точку невозврата того самого прошлого, когда наши предки совершили точно такую же ошибку! — Маленькая наивная девочка, — лелейно протянул Чхве, невесомо скользя костяшками пальцев по моей челюсти и впоследствии смыкая тонкие пальцы на подбородке, — ты пытаешься оправдать тех людей, которые без всякой причины готовы отхватить твою милую головку только потому, что в тебе течёт кровь другого народа. В своё время они тоже построили твой нынешний дом на костях миллионов погибших солдат, стремясь урвать победу любой ценой и обуздать Магию, подвластную только нам. Но знаешь, почему внесли на неё запрет? Потому что так и не сумели подчинить — людям удалось ввергнуть мою страну в упадок, поставить численность моего народа на грань вымирания, захватить сотни тысяч гектаров, но они так и не добились главного — не освоили то, что приблизило бы их к Владыке, потому в отличии от нас, они мнят себя Богами, и если дать им в руки такую смертоносную игрушку, как Магия, они ввергнут всю землю в Хаос. Война — это серия катастроф, ведущих к победе, брюзга, поэтому если у тебя есть великая цель, то она способна оправдать любые средства. — Ты настоящий деспот и Дьявол, Чхве Ёнджун! — воскликнула я, тут же отнимая его ладонь от собственного лица и оказываясь с противоположной стороны камеры. — Я не сдамся просто так и не позволю тебе отнять мой дом и дом тех, кого люблю! — Неужели? Тогда где же все эти люди, которых ты так любишь? Почему они не бросились тебя спасать, как только узнали, что ты загремела за решетку, а? — с неистовством воскликнул юноша, и на его лик легла отравляющая печать парализующего гнева. — Может быть потому, что они тут же посчитали тебя грязнокровкой и моментально отвернулись? Малодушие и трусость — знаешь ли, отличительные качества людской расы, которые встречаются повсеместно в отличие от Девиантов. На протяжении всей истории они истребляли нас, потому что боялись, и для всех своих близких ты навсегда останешься Отщепенцем! Пытаешься отстоять страну, для которой ты — беглая преступница? Это так благородно, сладкая, но твоё благородство здесь никому не нужно, потому что для этих людей ты теперь чужая. — Ты лжёшь! — закричала я, испытывая непреодолимую волну дрожи и чувствуя, как пальцы вспыхнули в ответ крохотными неприступными огоньками. — Как ты смеешь говорить такое? Я же доверилась тебе! — Пора уяснить, что доверие — только для глупых маленьких детишек, а ты — солдат, — прохрипел Чхве, улыбаясь ещё шире и с нескрываемой забавой наблюдая, как распаляются мои ладони. — Злишься? Можешь не останавливаться. Мне нравится, когда ты такая. Выглядит чертовски горячо. Ощущая, как вся рука онемела от разросшегося пламени, я бросилась в сторону Чхве в попытке нанести удар, но он подобно молниеносной тени с небывалой скоростью уклонялся от атак, не предпринимая практически никакого сопротивления, пока резко не схватил меня под локоть, бескомпромиссно прижав грудью к стене и ядовито прошептав прямо на ухо: — А ты, похоже, любишь жёстко и грубо, да, брюзга? Не скрою, я тоже. Тогда давай сыграем этой ночью так, как нравится нам обоим? У меня сегодня в планах было сжечь здесь всё дотла и захватить пятую зону, но ты-… ты будешь моим самым незабываемым трофеем, поэтому я заберу и тебя в качестве приятного бонуса! А если в следующий раз тебе приспичит поднять на меня голос, я заставлю тебя кричать, но уже по другой причине, запомнила? Я глухо взревела, когда он болезненно стянул мои руки наручниками, украденными, очевидно, у Миротворцев, и предприняла попытку обжечь его собственным огнём, однако он резко развернул меня на себя, не позволяя сдвинуться ни на долю сантиметра, и принялся на скорую руку укутывать голову в плотную ткань собственной куфии, пока тюремный блок не содрогнул новый удар взрыва. — Я никуда с тобой не пойду! — взвыла я, предвосхищая, как на наши головы в любую секунду может рухнуть потолок. — И умирать тут с тобой тоже не намерена! Отпусти!.. Отпусти же! Дьявол! Дикарь! Ненавижу тебя!.. — Напомни, когда у тебя день рождения? Я подарю тебе очень славную затычку для рта, как только выберемся отсюда, чтобы с твоих сладких губ не срывались такие обидные слова. — Да пошёл ты!.. — Ай, как грубо! — с театральной печалью воскликнул он, прежде чем заклеить мне рот отрывком клейкой ленты, должно быть, похищенной со стола погибшего коменданта, и порывисто схватить за воротник узкого мундира, впоследствии буквально выталкивая из разрушавшегося на наших глазах здания. Стоило нам оказаться снаружи, как тюремный блок начал рассыпаться подобно карточному домику, будучи поглощенным едкой вуалью аспидно-чёрного дыма, приносимого со стороны полыхающего главного корпуса. Вокруг происходила такая сумятица, что я с трудом могла что-либо разобрать, замечая, как полчище Девиантов вступило в ожесточённую схватку с оборонявшимися Бесстрашными, Миротворцами и всеми теми, кто хоть как-то мог владеть мечом. Колокола полуразрушенной ратуши содрогнулись в утробном стоне, сливаясь с лязгом разгоряченного в руках воюющих металла, и бордовая земля, окроплённая кровью, взмыла ввысь, попадая в глаза, нос, окончательно сбивая с пути. Однако крепкие руки Ёнджуна не покидали меня ни на секунду, бесконечно направляя и побуждая перейти на бег, когда я изо всех сил пыталась достучаться до его сознания, абсолютно теряясь и решительно не понимая, что в итоге вызрело в его совершенно безумной голове. Мы нырнули в негустой перелесок, ведущий прямиком в Меморианскую пустошь, останавливаясь возле массивного вороного коня, когда в метре от нас пронеслось ещё несколько всадников, один из которых неожиданно остановился, сдерживая лошадь за поводья и фокусируя сосредоточенный взгляд на Чхве, вдруг поднявшего меня над землей и усадившего на седло. — Esus, takapaza zvakavharirwa uye tagadzirira kurovera zvitunha zvese, kusanganisira kumadokero. Pachava nemimwe maodha here? — воскликнул Девиант, на ходу обнажая лезвие катаны, когда юноша резко снял с себя широкий кожаный ремень, оборачивая его вокруг моей талии и туго смыкая металическую бляшку на собственном торсе, от чего с уст сорвался сдавленный рёв из-за отсутствия какой-либо возможности вздохнуть — не то что пошевелиться. Не понимая ни слова сказанного и в ужасе наблюдая за бордовым сомнищем военных, слившихся в ожесточенной баталии в нескольких метрах от нас, я невольно проронила несколько слез, замечая, как мраморные белые стены родной школы стремительно приобретают грязно коричневый оттенок, вспыхивая в бушующем огне. — Kwira kune vamwe uye utaure nezvekudzokera shure. Taita zvinokwana kuteya chikara. Zvino, kana vachida, ivo pachavo vachamhanyira kutikumbira rugare. Musasiya munhu ari mupenyu. Hatidi imwe ballast, — прорычал Чхве, разворачивая лошадь, и я рвано забилась на ровном месте, пытаясь сбросить нас обоих с гарцующего животного, но юноша крепко сдержал меня за бедро, из-за чего острые концы ремня вонзились прямо под самые рёбра. — Asi tasvika kure! Zvakawanda zvishoma uye ndima yose yekumaodzanyemba ichava pasi pehurumende yedu! Tingangosiya sei zvatakatanga? — распалённо бросил воин, и меня пробрало на парализующую дрожь, когда Ёнджун гневно оскалился, внезапно доставая из кобуры черный револьвер Кольта с узким длинным дулом, наставляя его прямиком на подчиненного. — Kana iwe ukasawana iyo Prefect nekukasira uye utaure kudzoka kwako, haungadzokeri kuErgala uri mupenyu! — прошипел он, и Девиант тут же склонил голову, судорожно шепча: — Ndinoteerera, ishe wangu! Взмахнув поводьями, Чхве тут же направил коня в обратную сторону, и тот с ржанием устремился прямиком в беспросветный лес всё дальше и дальше от очага бойни, побуждая сердце забиться с такой неимоверной скоростью, что я рвано задышала, изо всех сил пытаясь сорвать с лица ненавистный кусок ленты. Остановись! Сейчас же прекрати! Куда ты везёшь нас?.. Подсознание не переставало истошно кричать, и я была убеждена, что Ёнджуну передавалась каждая моя отчаянная реплика, преисполненная удушливой мольбой, однако копыта лошади продолжали всё так же жадно вспарывать угольную землю под его неистовым руководством, воссоединяясь в монотонный гул с двумя другими Девиантами, которые устремились следом за нами, должно быть, в качестве дополнительного сопровождения. Встречный ветер продолжал оставлять на смертельно бледных скулах звонкие пощечины, со сверхъестественной силой сдавливая грудную клетку и вынуждая мучительно прижаться щекой к широкой спине Бесстрашного, чтобы не опрокинуться назад и не упасть. В войлоке беспросветного мрака и суровых деревьев, простиравших к нам свои иссушённые кровожадные лапы, показался тонкий отблеск прозрачной завесы, подобно тонкому лучику света, указывающему дорогу. Перед глазами всё плыло, и как только я попыталась сосредоточиться, чувствуя, как мы оказались в самой гуще Меморианской пустоши, куда нога простого Бессмертного ни за что бы не отважилась ступить, со всех сторон нас принялось одолевать несколько Миротворцев, вынырнувших из густой тени многовековой кроны деревьев. Я судорожно обернулась, когда Чхве нанёс несколько метких ударов по рёбрам лошади, вследствие чего та бросилась вперёд с ещё более ужасающей скоростью, тараня всё на своём пути. Среди ряда Стражей, стремившихся взять нас в полукруг, я неожиданно увидела искаженный в порыве агонии лик Хёнджина, с криком обнажившего меч и нанёсшего сокрушительный удар по ногам коня одного из Девиантов, в результате чего Отщепенец скоропостижно рухнул, оставаясь где-то позади и моментально утопая в серой пыли всеобъемлющего мрака. — Лин!.. — закричал Хван, что есть мочи, и я сразу принялась наперекор всему вытаскивать ладони из наручников, чувствуя, как запястья увлажнились от сильного потока крови, однако на скаку этого практически невозможно было сделать, — лопатки саднило настолько сильно, что в любой момент казалось, словно я вот-вот сломаю себе одну из рук. Моё жалкое мычание утонуло в канонаде оглушительных залпов, когда Бесстрашный выстрелил несколько раз на поражение, метко целясь в голову каждому оппоненту, что позволило Хёнджину резко вырваться вперёд и мощным ударом сбросить меня и Ёнджуна с седла. От внезапного столкновения с холодной твердью, пришедшейся на позвоночник, я раскрыла рот в немом крике, погружаясь под купол парализующего ультразвука и замечая, как Чхве резко расстегнул ремень, стягивавший наши тела, перекатываясь в противоположную сторону и уклоняясь от мощных атак Эрудита. Весь мир словно остановился и померк на секунду, приобретя серые краски, как на киноплёнке старых фильмов: водная рябь заполонила взор, и я предприняла попытку подняться, замечая, как Ёнджун бросился в сторону одного из погибших Девиантов, подхватывая стальную рукоять катаны и с небывалой ожесточенностью нанося удар за ударом, пока Хван резко не отпрянул назад, ускользая от жестокой цепи нападений противника. Я шокировано замерла, наблюдая, как два меча совершенно противоположных граней двух Миров сошлись воедино в кровопролитной битве, не уступая друг другу ни на секунду и во взаимоуничтожающей ярости вспарывая лезвиями нагревшийся воздух. Казалось, Святая земля Меморианской пустоши вот-вот разверзнется под их ногами, дабы забрать с собой Пламя и Воду — двух своих детей из полярных галактик, вечно стремящихся доказать собственное превосходство. Однако даже Духи сложили головы перед столь непримиримым гневом, который поглотил и в то же время связал двух отчаянных войнов. Шипя от боли и чувствуя, как липкая лента постепенно стала отклеиваться от рта благодаря крови, выступившей из губы, я мучительно перевернулась на живот, дабы встать и немедленно остановить весь этот кромешный ужас, в то время как Хван прямо на моих глазах выбил из руки Чхве оружие, разъярённо повалив юношу на земь и замахнувшись мечом прямо над его головой. Из недр грудной клетки родился истошный крик, вынудивший Эрудита невольно замереть, когда Ёнджун, воспользовавшись секундным колебанием оппонента, резко обнажил спрятанный в наруче стилет и вонзил его в грудь Хёнджина. Меж губ застыл лихорадочный вздох, и я опустилась обратно на колени, утрачивая связь с действительностью и слыша, как плачущий ветер крепко обнял меня со спины, укладывая подобно маленькому младенцу в колыбель мягкой шелестящей травы, шептавшей что-то неразборчивое прямо под носом. Вокруг воцарилась такая мертвая тишина, эхом отзеркалившая падение Эрудита, чьи жемчужные волосы волшебным веером распростёрлись на рокотавшем чернозёме, что мне невольно почудилось, словно корни многовековых дубов болезненно оцепили всё тело, дабы я продолжала чувствовать хоть что-то, воочию взирая на то, как лазурные глаза самого прекрасного создания на планете, доселе так ярко горевшие только для меня одной подобно двум маякам в этом беспространном океаническом мраке, начали стремительно угасать. Сильные руки Девианта снова подняли меня над землей, усаживая на лошадь, однако я даже не отдавала отчёта в происходящем, не сводя стеклянного взгляда с застывшего подобно хладному надгробию лица Хёнджина, столь же прекрасного и совершенного, как лик ангела, до последнего стремившегося простереть ко мне свои тёплые пальцы и обласкать нежным оперением кристально белых крыльев. Однако теперь его белый некогда радовавший глаз благородный мундир слился с цветом земной тверди, отражая каждый след борьбы и сиротливо колыхаясь от любого порыва ветра. Бордовый отпечаток с той же исступляющей болезненностью разросся и на моём нагруднике, и, испытывая непреодолимую боль от открытой раны, я уронила голову, до последнего боясь потерять сознание и навсегда утратить образ юноши из собственной памяти. — Хёнджин… — одними лишь окровавленными устами едва слышно взывала я, когда лошадь снова перешла на бег, стремительно стирая любимые черты и погружая их в густую вуаль чёрных ветвей деревьев, скорбно уносящих тело Эрудита из моего поля зрения. — Хван-… Х-Хёнджин-… Я-… Я-… так сильно люблю тебя… Ответом послужил лишь неприкаянный туман, навсегда оставивший моё признание без адресата и схоронивший его под покровом холодной ночи.

***

С трудом распахнув глаза, я ощутила едкий металлический привкус на языке, по-прежнему замечая под собой массивное чёрное лошадиное тело и гальку, невольно содрогавшуюся под волной оглушительных залпов неподконтрольных криков, невольно переросших в ликующий вой, — марево из бесконечных сочетаний запахов грозилось в любой момент снова погрузить сознание в небытие, однако в пульсирующих висках застыл ревущий гомон триумфа, из которого на фоне спутанных звуковых сочетаний можно было разобрать лишь отдельные реплики. — Баал! Баал!.. — Наконец-то они поплатятся за то, что совершили! Владыка больше не допустит такой страшной несправедливости! — Великий Вождь вернулся! Слава Беллуму, он возродит нас из пепла и вернёт былое величие!.. Тихо хрипя и изнывая от, очевидно, долгой езды и многочисленных ран, я неосознанно подняла взгляд, по-прежнему ощущая под щекой тепло тела наездника, и передо мной открылась панорама из сотни тысяч людей, расступавшихся навстречу когорте, стройно вышагивавшей вдоль широкой улицы, выложенной серым камнем, на котором возвышались многочисленные футуристичные постройки, не похожие ни на что из того, что я могла бы видеть раньше. Они утопали в многочисленных триумфальных флагах красного цвета, вспыхивая миллиардом созвездий, вспарывавших мрак глубинной темноты, в которой я могла рассмотреть бесчисленное разнообразие самых необычных лиц, явно не принадлежавших расе людей. Однако их восторженные дифирамбы возносились к самому эпицентру сгустившихся облаков, практически лишенных очертаний и затесавшихся возле верхушки огромного готического замка, раз в пять превышавшего размеры моей школы или даже Верховной Цитадели Пяти, расположенной в Оксонии. Я испуганно затаила дыхание, невольно сталкиваясь с багровыми стратосферами Ёнджуна, крайне сильно контрастировавшими с обступившим нас мороком и напоминавшими две янтарные Луны, взошедшие на горизонте, — их холодная пленительность была испепеляющей и грозилась уничтожить всё, чего касался её притязательный взор. Сознание снова содрогнулось в усыпляющем импульсе, желая расстаться со всеми ужасающими картинами реальности, но животрепещущие глаза Чхве продолжали всё так же неотступно следить за мной, пока уши не пронзил его волнующий гортанный тембр: — Добро пожаловать в мой Мир.