Maverick

— Я-… Я родилась в Оксонии, и моя мама Архиепископ Мудрых, а отец Жнец Смерти. Говорить нечто подобное в окружении чистокровных Девиантов представлялось чем-то из ряда вон выходящим, однако ложь вряд ли бы скрасила моё и без того шаткое положение. Верховный Правитель удовлетворённо кивнул, покровительственно подняв ладонь и одним лишь жестом приказав разросшейся гегемонии голосов стихнуть. На меня и так все смотрели, как на чужеземца, интуитивно распознавая принадлежность к иной касте, поэтому попытка сокрыть подлинное происхождение в любом случае увенчалась бы провалом. — Полукровка, — прошептал он, сжав меж тонких шипообразных пальцев прядь моих волос. — Больше столетия я не видел земных потомков Жнецов, чьё хрупкое тело могло бы уцелеть и сохранить в себе опасную мощь Теургии. Согласно естественному закону ты должна была погибнуть так и не родившись, но твоя плоть обрела рычаги для сопротивления и сдерживает весь потенциал, не так ли? Девиация у тебя в крови, но ты была взращена пятой расой и теперь оказалась здесь — в миллионах километрах от родной земли, отстаивая сгинувшие жизни сотни своих соплеменников. Что же в действительности привело тебя сюда? Я опасливо перевела взгляд на сосредоточенного Ёнджуна, в любую секунду стремившегося прервать наш диалог и всем естеством молившего, чтобы я не наговорила ничего лишнего. Однако стоило глазам на лишнюю долю секунды задержаться на его неподдельно взволнованном лице, как мгновения, проведённые вместе после успешного побега из города, кишащего Миротворцами, настигли меня с ещё более опьяняющей силой, снова воскрешая запах свежей травы, дыма тлевшей меж губ сигареты и отличительного аромата кожи, который просто невозможно теперь было вырвать из собственной памяти. — Моральный кодекс, — уверенно произнесла я, заметив, как брови Сайласа заинтригованно поднялись вверх. — Кодекс, основанный на чести, который обязывает защищать нуждающегося ценой собственной жизни. — И ты готова, согласно этому древнему правилу, отдать собственную жизнь за Девианта? За убийцу, приложившего руку к этому пожару, унёсшему жизни ни в чём неповинных детей? — прямолинейно задал вопрос он, указывая рукой на замершего Чхве, поймавшего мой твёрдый взор и еле заметно отрицательно закачавшего головой. — А разве подлинный смысл Бессмертия не заключается в том, чтобы было за что умереть? Иначе Вечность казалась бы тёмной и холодной, а существование — бессмысленным и жалким. Мы не можем избрать для себя точного дня погибели, но мы вполне властны над тем, от кого хотим принять боль и за кого — кинжальный удар. Я своим выбором довольна. Заложив руки за спину, он задумчиво шагнул в сторону Ёнджуна, который изо всех сил стремился сохранять маску сдержанности и почтения, дабы окончательно не попасть под влияние собственных противоречивых чувств. Его радужка приняла оттенок холодной стали и ожесточенно заблестела в холодном дыму фимиама, когда стоящий по правую сторону советник неожиданно произнёс: — Оставлять в стенах полукровку было бы крайне опасным предприятием, Ваше Высочество. Её взрастили Белорождённые, значит и нутро её всегда будет тяготеть к их земле. Невзирая на своё происхождение, для нас она по-прежнему враг. Она должна быть мертва или возвращена туда, откуда позволила себе заступить в нашу обитель. — Астарта ни на йоту не напоминает Белорождённых, отец, и вы сами могли почувствовать и убедиться в этом! Я бы не потревожил вас и не привёл в эти стены человека, в котором смел бы хоть немного усомниться, поэтому готов поручиться собственной головой за её верность Эргале! Она обладает редчайшим даром, превышающим мощь любого среднестатистического Девианта, и её Огонь может стать нашим главным оружием для одержания победы в будущем. К тому же, она знает страну изнутри намного лучше, чем я сумел исследовать её за все эти годы, поэтому нам просто необходим подобный союзник!.. — Помнишь, как я однажды сказал тебе, что победа достаётся не тому, кто является самым быстрым, сильным и талантливым, а тому, кто готов пожертвовать абсолютно всем во имя достижения собственной цели? — холодно произнёс Сайлас, неожиданно доставая из-за ремня узкий клинок, инкрустированный камнями потрясающей красоты. — Ты ведь прекрасно знаешь, что это такое не так ли?.. Нам не нужны мнимые союзники с сомнительным происхождением и мотивами, поэтому в качестве проверки отправишь её в Военный Форт и если она за кратчайший срок не достигнет ранга Септума, ты убьешь её.

***

НЕСКОЛЬКО СУТОК НАЗАД

В далёком свете скрытых за мантией прошлого воспоминаний отец когда-то говорил, что один мальчик умер, слишком долго смотря на собственное отражение в стекле. С тех самых пор я стремилась не задерживать взгляд на зеркалах, будучи преследуемой негласной традицией, испокон веков навязанной Центрионом, что детям Государства строго запрещено питать воображение разного рода фантазиями, связанными с внешностью. Мы все инстинктивно стремимся подчеркнуть своё внутреннее «я», примеряя многочисленные образы и приписывая себе даже те черты, которыми на самом деле не обладаем, и та свобода самовыражения, приобретаемая посредством оформления наброска проходящего мимо незнакомца или даже близкого человека, считалась одной из тех явных предпосылок ненавистного всеми Диссидентства, неразрывной частью которого я теперь сама являлась. Однако на этапе непредвиденного прощания с родным домом, чьи очертания больше не тешили мой взор и чья черепица не навевала сладостные минуты тихого одиночества, оплотом подлинного страха становились не просто опасения утратить память об Оксонии, матери, знакомых лугах и поскрипывающей беседке возле школы, где удовлетворялись все самые главные детские причуды, а страстное желание не потерять себя в чуждом мире, связь с которым строится только на крови, но не на ярком оттенке любви к тому, что все эти годы составляло понятие о родине. В головокружительном вихре отчаянных попыток прощупать под ступнями былую почву и связать зыбкие ответы с многочисленными вопросами о собственном происхождении я окончательно канула в безызвестность, жадно хватаясь за первые попавшиеся канаты, как казалось изначально ведущие к свету, но в итоге опрокинувшие в ещё более вязкую и непримиримо болезненную темноту. В их ядовитых путах я отдаленно распознавала вспыхивавшие подобно маленьким светлячкам профили Минхо, Йеджи, Саны, Джисона и всех тех людей, в которых было заложено зерно моей надежды, теперь безвозвратно утерянное и потонувшее в топком болоте из слёз и инстинктивной борьбы, которую я преимущественно вела с самой собой, чтобы наконец отыскать конец поглощённой мрачным ковылем тропы к жизни. Даже в этой глухой степи, окропленной немощью и скрытой под беспросветным войлоком изнуряющего разочарования, я по-прежнему находила причины, чтобы жить, хотя на устах всё так же лежал стойкий отпечаток крови, вкушённый с той же запретной сладостью, с какой заветный плод был сорван в Райском саду. Он позволил понять и принять, что ничто в этой реальности не проходит бесследно — тем более убийство, тем более карма, тем более искры пламени, сорвавшиеся с кончиков пальцев и впервые взявшие надо мной верх. И хотя они позволяли избежать гнетущей клетки из чёрных теней, простиравших свои алчные лапы и без конца грозившиеся погрузить рвущееся на свободу сознание в небытие, я явственно ощущала, как эта дикая неукротимая сила, доселе тлевшая подобно крохотной свече, циркулировала по моим артериям, медленно возрождая обратно из пепла. В тесной воронке искрящихся фантазмов, рисовавших воздушные отрывки пережитого прошлого, оседали сладкие напевы, раздававшиеся извне. Они сливались в прекрасную гамму нот, чья гармония невольно воссоздавала косвенное присутствие мамы, чей голос с самого детства сопровождал в сумеречный мир сновидений, невольно окутывая тёплым облаком загадочных колыбельных, лившихся с тем же умиротворением, свойственным одинокому горному ручью. Кожа неподконтрольно стремилась откликнуться на приятную вуаль уюта, предвкушая ласковые касания и шёпот родного человека, однако ни в следующую секунду, ни в дальнейшие мгновения мамин силуэт не появлялся на горизонте, сея раздор и горький привкус непринятия в неровно вздымавшейся груди, жаждавшей приюта. Веки дрогнули, приоткрывая железный занавес таинственной светотени, игравшей на дрожащих ресницах, и первые несколько секунд я с трудом пыталась отыскать долгожданную точку опоры, решительно не чувствуя собственных конечностей, пока до ушей снова не донеслись строки волнующего припева — под широким готическим окном, на чьих тонких металлических каркасах, имитировавших замысловатые узоры диких лиан, покоились серебристые созвездия лунного отблеска, в окружении многочисленных подушек из плотного нефритового атласа сидела пожилая женщина. В её тонких сухих руках, напоминавших измятую подарочную бумагу, была сосредоточена огромная по размерам шерстяная пряжа, достигавшая пола и напоминавшая пушистое ласковое облако. Воздушным одеялом она спадала на её живот и колени, скрытые под диковинным пастушьим платьем с нетрадиционно длинными рукавами и высоким воротником, плотно сходившимся на дряблой пожелтевшей коже благодаря широкой атласной ленте, пронизывавшей края свободной овчинной накидки. Лицо, исполосованное сетью глубоких морщин, внушало шокирующую истому, стремительно распространявшуюся по всему телу: с самого детства мне никогда не доводилось видеть пожилых людей, поскольку закон Времени, введённый нашими предками несколько столетий назад, просто исключал факт подобной физической трансформации. Согласно древней легенде Император династии На, заложивший первый гранит Государства, был одним из тех, кто прибег к помощи древних шаманов, дабы защитить границы от постоянных нападений южных племён весьма сомнительного происхождения, судя по последней исторической справке ставших первыми носителями Магии. Тогда как такового понятия о волшебстве не существовало, поэтому людям была больше свойственна вера в сверхъестественное — всё, что не подвергалось логичному объяснению, интерпретировалось, как воля самого Дьявола, поскольку иноземным захватчикам не только не была характерна смерть от простого меча, но и они стали первыми, кто сумел вступить в тесный контакт с силами Природы и употребить их в качестве личного орудия для выживания. По меркам интеллекта людской расы далёкого десятого века подобные явления не то, что невозможно было оправдать, а даже адекватно истолковать, поэтому древних потомков Девиантов считали подлинными ставленниками Сатаны и при любой возможности они подвергались беспрекословным судам, заканчивающимся преимущественно одним исходом, — сожжением заживо. Данный путь несколько веков практиковался в самых изощрённых вариациях из страха перед обыкновенным уничтожением, именно поэтому люди как самая многочисленная и, тем не менее, самая уязвимая категория существ благодаря предприимчивости своего великого Государя обрела Нетление — в обмен на возможность мирного сосуществования и вхождения шаманских племён в состав Государства человек укротил Время, которое стало и валютой, и путём к Бессмертию, и долгожданной возможностью дать южным варварам отпор. Однако и верных союзников, потеснивших территорию, легенда не оставляет без внимания: спустя несколько десятилетий в период так называемых «Оксонских гонений» шаманов и колдунов стали считать народом, имеющим схожее происхождение с ходячими мертвецами, которых не берет ни один лук и ни одно копьё, что вылилось в одну из самых кровавых гражданских войн в истории моей страны, закончившихся тотальным истреблением одной расы другой. В этой связи один лишь сгорбленный силуэт старой женщины с густыми волосами, собранными в аккуратный пучок и отливавшими иссиня-белым серебром, навевал какой-то необъяснимый истерический ужас. Её фигура органично встраивалась в просторную залу, отвечавшую всем требованиям весьма старообразного стиля интерьера, где многочисленные барельефы, стены, обтянутые натуральным шёлком, и резные предметы мебели своей аккуратностью и животворящей монументальностью напоминали картинки из школьных учебников. Тёмные черты потолка, украшенные лепниной, сливались с томной россыпью крохотных осколков лунного света, отражаемых массивной люстрой, висевшей прямо напротив входа. Сосредоточиться на чём-то одном было практически невозможно — тени антикварных статуэток сливались в бесконечное отравляющее марево, распаляемое гнетущей болью с правой стороны от груди, и я болезненно поморщилась, жадно глотая кислород, каждую секунду борясь, чтобы снова не раствориться в этом холодном чужеродном мороке, навеваемом иллюзорностью мраморных стен. — Госпожа?.. Святые мощи Беллума, наши молитвы были услышаны! — всполошилась незнакомка, тут же отвлекаясь от кропотливого занятия, и с неестественной для возраста поспешностью покинула скромный оазис своего крохотного убежища в тени, располагаясь на небольшом стуле прямо напротив кровати. — Ох, как же вы бледны, душенька! Сколько намучились!.. Как себя чувствуете? Её острые тонкие пальцы, напоминавшие иссохшие дубовые ветви, сомкнулись на махровой поверхности небольшого полотенца, смоченного в тёплой воде, и, когда она невзначай склонилась немного вперёд, принявшись бережно утирать следы удушающей сухости со лба и губ, я рассеянно приметила, как на фоне чарующей выразительности её крайне нестандартных черт выделялись два чёрных глаза, чья колдовская радужка продолжала тонко поблёскивать в свете полной луны. — Я-… Я умерла? — тихо пробормотала я, чуждаясь глубины собственного голоса и замечая, как из-за покатых плеч взволнованной старухи показалось совершенно незнакомое юное личико, ни на что не похожее, но напоминавшее образ восковой куклы с непропорционально большой головой и маленьким хрупким телом. Девочка, облачённая в столь же скромный наряд, окаймленный овечьей шкурой, с благоденствующим взором принялась осматривать меня, поддаваясь силе немого восторга и покорно прижимая три пальца к груди в таинственном жесте, отдаленно напоминавшим форму некоего приветствия, пока я неосознанно рассматривала, как её удивительные волосы цвета смолы, затянутые в тугую косу, оттеняют кончики неправдоподобно длинных подрагивающих ушей. — Что же вы такое говорите, моя дорогая? Ни в коем случае!.. Вы непременно оправитесь и встанете на ноги! Ах, господин так будет счастлив узнать, что вы наконец пришли в себя!.. Амара, немедленно отправляйся в замок и доложи о здоровье её Благородия!.. — Но его Высочество, должно быть, сейчас находится на смотре войск! Меня просто так не пропустят к нему, тётушка! — запричитало крохотное создание, робко сжимавшее ткань скромного платья, сходившегося на тонкой талии благодаря плиссированной ткани. — Господин отдал приказ, чтобы ему мгновенно сообщали о каждом изменении в состоянии нашей подопечной, поэтому бери коня и езжай под королевским гербом! В моей комнате на комоде лежит его печать, поэтому береги её — покажешь страже на входе. Слабо протерев глаза кулаком, я попыталась сориентироваться в пространстве, распознавая лучезарную улыбку ребёнка, бросившегося через полуприкрытую дверь, чья нетрадиционная длина возносилась прямиком к потолку, усеянному диковинными изображениями самых разнообразных мифологических существ. Под покровом их загадочных взоров я снова сосредоточила на себе всё внимание суетливой хозяйки, которая с чрезмерным радушием принялась всячески успокаивать меня, мешая многочисленные слова и фразы, что выдавало в ней принадлежность к иному народу или, быть может, даже к ещё более малой этнической единице. — Не переживайте, моя дорогая! Возможно, первое время у вас будет кружиться голова, но после переливания крови такое очень часто случается. Всё-таки ваши ранения оказались достаточно глубокими, и мы будем молиться, чтобы на теле не осталось шрамов, — щебетала она, открывая пошире окно и любовно перемещая с прикроватной тумбы одну из десятка других богато украшенных ваз, в которых тихо безмолвствовали душистые белые лилии. — Переливание? Какое такое переливание?.. — слабо пробормотала я, находя силы, чтобы приподняться на локтях и замечая в противоположном углу залы по меньшей мере ещё пятнадцать хрустальных сосудов с величаво раскинувшимися на сильных стеблях цветами. — Вы потеряли очень много крови, поэтому господин решил пожертвовать своей, чтобы вы смогли поскорее восстановиться, — мягко откликнулась незнакомка, участливо поддерживая меня под руку и подкладывая под спину дополнительную подушку для опоры. — Должно быть, переход через защитный барьер дался крайне тяжело, поэтому ваши раны долгое время не затягивались. Мы очень переживали, что вы ещё не скоро очнётесь, но, благо, Всевышний услышал мольбы и вернул нам вас. Его Высочество приходил каждый день и приносил все эти букеты. Ах, как же он истосковался!.. Последнюю неделю на него совсем было больно смотреть! Я отстранённо накрыла лоб ладонью, практически не понимая смысла озвученных реплик, произносимых с крайне своеобразными интонациями, не характерными для южан или даже жителей Оксонии. Несмотря на всё безграничное желание моей таинственной спасительницы донести важную информацию и хоть как-то утешить, я попыталась заглянуть за мрачную ширму собственной памяти, не обнаруживая за ней ровным счетом ничего, кроме отравляющего спазма и иступляющей боли. Губы и щеки по-прежнему помнили весь тот бесконечный поток слёз, пролитый в результате непоправимой трагедии, но мысли, напоминавшие груду жалких руин, разрозненно ютились где-то в самом отдаленном уголке сознания без шанса на воссоединение в единую картину. — Господин, о котором вы говорите, — Хван Хёнджин? — с надеждой обратилась я, замечая, как длинные уши старушки анималистически вздрогнули, и она с печальным взором опустилась напротив кровати. — Его прислала к вам Верховная Коллегия школы? Он Старший Импер Эрудиции и точно знает, как связаться с моей мамой!.. Прошу вас, мне необходимо её увидеть, потому что мы должны были уехать обратно домой в Оксонию и-… Голос глухо оборвался от накатившей волны жара, и я инстинктивно нащупала под лёгкой тканью просторного ночного платья шершавую марлевую повязку, плотно облегавшую грудную клетку, неподконтрольно вздрагивавшую от вереницы нахлынувших эмоций, мрачной цепью связавших меня с драгоценным образом светловолосого юноши. В воздухе витал стойкий аромат сумеречной прохлады с примесью горьких воспоминаний, острыми штыками пронзившими плоть, и я затравленно подняла взгляд на растерянную старушку, чьи сухие тёплые пальцы неожиданно нашли мою обмякшую ладонь. — Наш закон запрещает нам произносить имя эзуса, госпожа. Должно быть, вы пережили сильное потрясение и частично утратили память, но его Высочество спас вам жизнь и доставил в столицу после того, как наши войны одержали победу над Белорождёнными в последней битве. Сейчас всё, что мы можем, это строго следовать его приказаниям, поскольку никто не знает, когда разразится настоящая война. — Война? — неверующе пробормотала я, чувствуя, как в сознании постепенно воскрешаются воспоминания о запахе сырой земли Меморианской пустоши и её печальных ветвях, сомкнувшихся над трупами погибших Миротворцев и Девиантов. — Вы имеете ввиду, что ваш господин хочет развязать войну против людей? Но это же-… это подлинное безумие!.. Император ни за что не допустит подобного, ведь непоправимые последствия предыдущего столкновения отбросили нас всех на несколько столетий назад, обратив все северные территории в мертвую пустыню! Как вы можете говорить о подобном, когда миллионы человек до сих пор не оправились от потерь и едва сводят концы с концами из-за элементарной нехватки Времени? Ваш эзус, — или как вы там его называете, — просто сумасшедший, если считает, что сможет одержать победу, потому что мы все скорее столкнёмся с тотальным крахом, когда ни от вас, ни от нас ничего не останется, нежели чем станем свидетелями, как Отщепецы водрузят свой флаг на куполе здания Единства! Внутри всё сжалось, и я закашлялась, отстраняясь от опешившей хозяйки, которая испуганно проследила, как я предприняла успешную попытку подняться, испытывая неминуемую дрожь в коленях и едва ли не теряя равновесие от непреодолимой слабости во всём теле. — Ах, ну что же вы делаете, моя дорогая? Вам ещё противопоказано вставать! Вы так долго пролежали без сознания, а теперь полагаете, что сразу сможете вернуться к прежнему образу жизни? Святые мощи Беллума, вы так исхудали!.. Позвольте, вы вернётесь обратно в кровать и я принесу вам что-нибудь горяченькое? — тараторила она, пока я нашаривала в углу комнаты обувь, судорожно размышляя, как добраться до одного из ближайших центров зоны, чтобы телеграфировать маме. — Госпожа?.. Ну куда же вы в таком виде? — Мне необходимо найти Хван Хёнджина. Где здесь ближайшая автобусная остановка? — лихорадочно бросила я, делая шаг в сторону двери, когда за массивным окном донеслась громкая канонада лошадиного ржания с примесью отрывистых криков, смысл которых разгадать было практически невозможно. Старушка испуганно встрепенулась, прижимая исполосованные вековыми морщинами ладони к груди, и тут же суетливо захлопотала, молитвенно призывая вернуться обратно в постель, прежде чем унестись через дверной проём обратно в гостиную, в которой раздался оглушительный стук в дверь. В любую секунду казалось, что она вот-вот слетит с петель, поэтому я затравленно заозиралась по сторонам, тут же предпринимая решение бежать, однако стоило наклониться через оконное ограждение, как я практически очутилась под непроглядной стеной жемчужных дождевых капель, скрывавших очертания широкой дороги, мощённой серым булыжником. По её неровной поверхности тянулся конвой из трёх пепельных коней с горящими глазами и нескольких существ, отдаленно напоминавших людей, но на фоне серебристой лунной дороги производивших смутное впечатление парнокопытных с невероятно крепким телом и широкими плечами, из которых тянулись длинные плащи и капюшоны, тем не менее не способные скрыть густую темную шевелюру и уши столь же нестандартной формы, как и у моей новоиспеченной спасительницы. На фоне странных пикообразных построек, утопавших в густом веретене сизого тумана, переполненного холодом и сталью, их силуэты выглядели неправдоподобно большими и ужасающими, отчего мои мысли о побеге моментально отступили на второй план, сменяясь колючим страхом и болью, — ничего из того, что открылось моему взору и подавно не выглядело, как пятая зона, а диковинные дома, украшенные многочисленными фресками и окаймленные фигурными фасадами, напоминали готические цитадели прошлых столетий со своим нестандартным очарованием и непостижимой красотой, обрисованной в каждой детали. Густая пелена мрака только обостряла восприятие чужеродных купольных конструкций, чей глубокий синий оттенок воссоединял горизонт с угрюмым небом, на котором сиротливо поблескивали одинокие звёзды. Их лучи тусклым веером ложились на поверхность мансардных окон, словно подсвечивая изнутри и формируя дурманящую колыбель светотени, в которой невольно хотелось потеряться. — Murombo anofanira kunge akatambura zvikuru, changamire! Anonyora mazana emazita asina kujairika uye anoedza kuenda, kunyange zvazvo iye pachake asingakwanisi kumira netsoka dzake! — суетливо лепетала старушка в глубине коридора, и её голос подобно эху настиг меня прямиком в комнате, когда на пороге вырос высокий силуэт тёмноволосого юноши, в чьих знакомых острых чертах я обнаружила столь непередаваемую гамму чувств, что пол в любую секунду грозился просто ускользнуть из под ног. Спина механически соприкоснулась с холодной поверхностью стены, когда его янтарный всепоглощающий взгляд в томительном напряжении остановился на моём лице, моментально захватывая в собственные сети и вынуждая шокировано замереть — на матово-белом лице Ёнджуна, отливавшим сверхъестественным фарфоровым свечением, покоилась россыпь перламутровых дождевых капель, медленно стекавших к основанию алых губ, а затем целеустремленно проделывавших путь к узкому подбородку и крепкой шее, закованной в стойку жаккардового воротника, пестрившего оттенком голубой лазури. Это тонкое, практически неуловимое сияние магической вуалью ложилось и на иссиня-чёрные локоны, аккуратно спадавшие на лоб, должно быть, от долгой езды, и их влага по прежнему удерживала прохладу сумеречной ночи, как и блеск растерянного лунного диска, с интересом созерцавшего исход нашей роковой встречи. Широкие плечи, облачённые в плотную ткань военного мундира с искусной узорчатой выделкой, ранее мною не виданной, опустились в обнадеживающей волне терпкой экзальтации, застывшей в воздухе, и он, невзирая на всю красноречивость своего обжигающего взгляда, кротко произнёс, задерживая ладонь на стальной рукояти меча, покоившегося в висевших по правую сторону бедра ножнах: — Все в порядке, Кассия. Не стоит переживать. Позволь нам переговорить с госпожой наедине. Хозяйка покойно раскланялась, с воодушевлением смеряя юношу благоговейным взглядом, и крепко сжала ладошку своей ещё совсем юной протеже, прятавшейся за спиной и не сводившей с меня любопытных глаз. Девочка смущенно поджала подрагивающие от ночной прохлады губы и бережно закрыла за своей спутницей дверь, когда Чхве бесшумно выступил вперёд, заполняя своим властным силуэтом все пространство. В темном углу своей непоколебимой гордости и горьких сантиментов отчаяния я мало-помалу утрачивала собственное тщеславие будучи чрезмерно маленькой и хрупкой в сравнение с той силой, которую источало тело Ёнджуна, надвигавшееся с грацией дикого зверя, — как неприручённый лев его глубокие глаза прочно засели в мою душу, прежде чем совершить финальный манёвр, однако вместо отравляющей толики опасности, которую я неустанно продолжала к нему питать, его тёплые ладони с робостью неокрепшего голубя, так и не сумевшего расправить свои крохотные крылья, нашли границы ажурной ткани платья, с иступляющей нежностью вовлекая меня в староприимные объятия. Запах его кожи, пропитавшейся дождевой влагой, по-прежнему источал знакомые нотки пряного ириса и сигаретного дыма, который я так ненавидела, но который именно в нем неустанно облекался в самую гармоничную и сладкую форму скрытого наслаждения. От него всё так же веяло неразгаданной чужеродностью и обезоруживающей строптивостью, однако терпкость касаний навевала нетрадиционную тоску, которую в таком человеке, как он, весьма трудно было распознать. Она удушливой волной плавно закрадывалась под кожу, словно я вполне была способна разделить всю глубину его чувства, но частота его нестабильного дыхания, отыгрывавшая чарующую мелодию на шее, не позволяла мысли вернуть былую стройность. Сознание дрейфовало на границах тонкой нити энергии, транслируемой его пальцами, самозабвенно затерявшимися в моих волосах, и я безмолвно прикрыла глаза, снова инстинктивно пытаясь отыскать исключительный цвет в лабиринте ароматов, навевавших совместные воспоминания. Однако сколько бы я ни силилась уловить оттенок этого цепкого каната, связывавшего наши тела воедино, он представлял из себя лишь мириады ослепляющих вспышек. — Вся горишь, — пробормотал Ёнджун, слегка отстраняясь и печально замечая, что я так и не осмелилась прикоснуться к нему в ответ. — Тебе следует вернуться обратно в постель. Не хочешь же, чтобы мне снова пришлось собирать тебя по частям, не так ли? — Я-… Я ничего не понимаю, — слёзно откликнулась я, коря себя за собственную слабость и отсутсвие какой-либо возможности контролировать ситуацию. — Что это за место?.. К-Кто все эти люди и почему они называют тебя господином? Устало уронив голову, я попятилась назад, с трудом удерживая координацию, когда Чхве резко поднял меня над землёй, вынуждая судорожно обвить его шею и испуганно зажмуриться от непредвиденного ожидания, что эта планета вот-вот опрокинет меня навзничь. Тем не менее, к большому удивлению, в его руках и этот мир, и эта пугающая реальность приобретали ту самую стабильность, по которой так сильно тосковало сердце, поэтому я широко распахнула веки, обнаруживая сюрреалистичное лицо юноши напротив, когда он мягко опустил меня обратно на подушки, словно тело не имело веса и для него это было чем-то абсолютно естественным. — У меня есть для тебя очень славная сказка на ночь. Я поделюсь ей, если будешь внимательно меня слушать, — прошептал он, медленно садясь рядом и укрывая мои плечи краями тёплого воздушного одеяла. — Не хочу сказок. Мне нужна правда, — глухо произнесла я, неловко прижимая ткань покрывала к груди и невольно задевая костяшками пальцев горячую ладонь Ёнджуна. — Каждый вымысел основан на доводах действительности, луноликая. Для многих живых существ характерно облекать собственную фантазию в форму чего-то ещё более эфемерного и малопонятного, чтобы выдумка звучала привлекательнее, но есть сказки, которые мало отличаются от реальности. Понимаешь ли, в жизни есть две вещи, которые невозможно вернуть обратно, — это слова и пули. Именно поэтому нужно всегда быть уверенным в том, во что целишься, и быть искренним относительно того, что говоришь, — ответил он, замечая, как мои губы сосредоточенно дрогнули под влиянием тонкого оттенка противоборства, тлеющего в угольных зрачках. — Когда-то несколько тысячелетий назад на границе Красного Креста, где сейчас располагаются Мертвые Земли, жили сотни разноплемённых народов, поклонявшихся духам гор и, несмотря на своё двойственное происхождение, все они собрались под началом великого небесного царя Хванина. Они почитали его, как великого громовержца и прародителя всего живого, поэтому языческий культ наставлял их быть верными природным силам, которые не только даровали пищу, но и позволяли путём созидания излечивать даже самые глубокие и смертельные раны. Тем не менее далеко за территориями скромного государства они слыли как укротители темной магии и ведьмаки, которым неведома смерть от простого меча. Тесная связь с Природой действительно несколько видоизменила их, придав весьма отличительный образ, который мало походил на образ простых людей, поэтому с тех самых времён их страшно боялись, поскольку никому не были ведомы таинства первых проявлений оккультизма. У великого царя Хванина был потомок Хванун, оказавшийся первым из божественных существ, кто отважился спуститься на землю в мирском обличии и обучить этот дикий разношерстный народ медицине, ремеслу и сельскому хозяйству. Вместе со своими приспешниками он основал первый город Мортер, который с древнеквинкейского переводится как «Тёмные Врата», а также создал письменный свод законов, вошедший в основу всей последующей законотворческой деятельности. В благодарность за то, что племена строго блюли древнее правило противодействия и охраняли гармонию сил Природы, он подарил древнему вождю голубой самоцвет, послуживший отправной точкой в обретении земными существами подлинной Магии сродни той, которой владеет сам небесный владыка Хванин. Хвануна же стали именовать наместником низшей земной расы и его власть стала настолько велика, что сумела поработить неуёмный нрав духов гор, которые также возжелали обрести материальный облик. Однако никто не отваживался молиться ему с той же жертвенностью, сколь дикий племенной народ, за исключением двух пещерных духов, тысячелетиями не покидавших своего укрытия. Сжалившись, Хванун даровал им плоть, но любая просьба, как мы знаем, обладает своей ценой, поэтому он приказал не покидать пещеру в течение ста дней и подпитывать тела только оставленными им двадцатью дольками чеснока и стебельком полыни. Ровно через двадцать дней один из духов нарушил обет, погибнув под лучами солнечного света, как погибают простые люди, а второй превратился в прекрасную женщину, которую Хванун вскоре взял в жёны. Её звали Девиана, и через девять месяцев она родила на свет будущего основателя нашего Государства — великого внука царя небес Тангуна Вангома. Благодаря нему Эргала приобрела своё территориальное деление, образуя три крупнейших взаимозависимых региона: Риксон, где располагаются земли Фавнов, Эказа, где преимущественно обитают Гремлины, ну и напоследок Асмен — территория Гаков. Последний край — местечко не из самых приятных, потому что Гаки из покон веков считались плотоядными и в период глобальных войн превращались в падальщиков, однако они считаются самыми древними существами наряду с Норнами, с которыми ты уже столкнулась, поэтому их возраст насчитывает тысячелетия, а память бережёт те события, которые не подстать ни одному Бессмертному человеку. Мы объединены не только Магией, но и общим историческим прошлым, поэтому, не взирая на колоссальные различия, мы все являемся детьми великой прародительницы Девианы и её сына. — Этого просто-… просто не может быть!.. — растеряно пробормотала я, невольно приподнимаясь на локтях и взирая на безмятежный взгляд Ёнджуна, преисполненный таинственным ожиданием, будто глубоко в душе ему доставляло колоссальное удовольствие наблюдать за моим доподлинно детским смятением. — Получается, понятие о Девиации как исключении из фракционной системы произошло от имени вашего духа гор? Значит, люди изначально вели войну не столько из-за Магии, сколько из страха? Я читала в одной из древних рукописей школьной библиотеки, что Тангуну Вангому поклонялись так называемые «высокорожденные единоборцы», но там ни слова не было о каком-либо существовании отдельного государства, населенного сотней инородных существ! — Конечно, потому что все ваши рукописи оформлялись древними клириками, которым религия просто-напросто запрещала верить в существование сверхъестественного, однако люди явно не глупцы и даже больше скажу — они эгоисты, потому что, познав всё могущество Магии во времена войны Трёх, они осознали весь масштаб её влияния. Мы никогда не стремились к всякого рода злоупотреблениям, но любой обряд — это связь. Как у Гоетии, так и Теургии есть исходящая и принимающая сторона, будь то другой человек или Природа. Именно поэтому наш народ нуждается в этом, — Чхве бесшумно скользнул во внутренний карман мундира и достал небольшой мешочек, на дне которого оказались те самые самоцветы, породившие взрыв в ректорском кабинете. — Это и есть последние независимые источники силы, доставшиеся нам от наших предков. Благодаря ним любая нечеловеческая сила может быть преобразована в Магию. — Но для чего же они тогда нужны людям, если простой человек не обладает сверхъестественным навыком? — не совсем понимая, робко откликнулась я, теперь опасаясь прикоснуться к манящей гладкой поверхности камней, источавших приятный перламутровый свет. — Для науки. Для постоянных исследований того, как подчинить Магию неестественным путём. Дело в том, что эти самоцветы содержат поток бесконечной чистой энергии. Они как батарейка, не имеющая срока годности, как вечный двигатель, не нуждающийся в электричестве. На их основе можно выстроить любой аппарат, любое оружие, которое не будет требовать перезарядки. В этом и заключается вся суть проблемы: если они попадут в неправильные руки, то мы все можем оказаться на грани исчезновения. Это скорее вопрос сохранения нас как расы, нежели чем простая единичная смерть. Понимаешь о чём я, брюзга? — произнёс Ёнджун, сосредоточенно смотря мне в глаза, на что я робко кивнула, постепенно постигая всю широту его опасений. — Я не понимаю только природу того взрыва в кабинете директора. Разве мы что-то сделали для того, чтобы их активировать? — Дело не в камнях, а в нас, — медленно откликнулся юноша, перенеся вес на ладонь, расположившуюся рядом с моей, и волнующе поддался вперёд. — Моё тело наполовину подчинено Хаосу, который в отличие от Светлой Магии мало упорядочен и вследствие менее предсказуем. Ты же довлеешь над редким природным даром, который возводит тебя на пьедестал, прямо противоположный от меня. Твой Огонь и мой Хаос совершенно несовместимы. Гоетия и Теургия — два конца одного лезвия, которым никогда не суждено оказаться где-то в центре. — Но без этих двух концов не было бы самого лезвия, не так ли? — прошептала я, улавливая мириады крохотных огоньков, вспыхнувших в его глазах. — Если обе стороны образуют одну медаль, значит и абсолютно полярные силы формируют единое целое. Разве это не закон? — Закон, который на нас с тобой не распространяется. Между нами нельзя ставить знак равенства, иначе твой Огонь испепелит меня так же быстро, как мой Хаос обратит тебя в небытие. Не стоит пересекать данную черту. — Не хочешь её пересечь, потому что опасаешься привязанности? Страшишься, что кто-то снова может причинить тебе боль, поэтому вместо добродетели выбираешь жестокость и грязное убийство? Именно поэтому они величают тебя господином? Боятся, что в любой момент без зазрения совести всадишь им по стилету в грудь? — сурово просипела я, нервно сжимая материю платья под одеялом и замечая, как бесноватые искры в бордовых полнолуниях Чхве резко погасли. Он не отстранился ни на сантиметр, словно ощущая каждой клеткой, как я бросаю ему немой вызов, и пугающе смиренно прохрипел в ответ, оставляя меня на пепелище собственного нерастраченного гнева и скорби: — Тебе стоит запомнить один простой урок, сладкая: в жизни нужно зависеть лишь от себя самого. Каждый из нас свободен, а привязанность — это подлинное подтверждение никчемности и глупости. Это жажда боли. Для Верховного Форинга привязанность — чрезмерная роскошь, поэтому моё понятие о добродетели не соответсвует твоему. Оно заключается в непрерывном служении своему народу, в первоочередном долге перед всеми теми, кто находится в этом доме, перед каждым прохожим на улице и, в первую очередь, перед тобой — той, кто является частью Эргалы, и той, кто молил о помощи в минуту отчаяния и страха. В моей власти пролить кровь, но и в моих же интересах спасти тех, для кого эта земля является Родиной. Если бы я беспокоился о всех жизнях, отнятых своей же рукой, то подавно сгинул сам, но я — прямой потомок великого Самаэля, второй человек в Эргале после Конунга и вечный слуга Его Владыки Беллума, поэтому если ты обвиняешь меня в смерти своего ненаглядного друга, то — мои соболезнования. Просто помни, что обычно в таких случаях благодарят, иначе твоя милая головка ещё три недели назад уже лежала бы на чьей-то плахе. Я испуганно вжалась в деревянный подголовник кровати, до крови прикусывая губу и отчаянно пряча истерзанный взгляд, чтобы не выдавать собственной уязвленности, когда Ёнджун неожиданно скользнул костяшками пальцев по увлажнившейся от непрошенных слез щеке, побуждая снова поднять на него глаза. — Ты здесь не рабыня, и я ни при каких обстоятельствах не буду сдерживать тебя. Можешь хоть завтра взять лошадь и уехать, но тебя обьявили в международный розыск и за твою смерть обещают вознаграждение в размере пятидесяти лет. Представляешь, насколько это весомая цифра? Больше не чувствуя собственного сердцебиения, я сгорбилась под весом терпкой муки по Хёнджину и собственной никчёмности, которая в итоге оставила меня на перепутье под гнётом непоправимого одиночества: быть извечной беглянкой, чья голова теперь стоит половину столетия, или стать частью Государства загадочных существ, о котором даже не упоминалось ни в одном достоверном источнике. Всё происходящее напоминало искажённую версию былых кошмаров, однако явь вносила свои коррективы, которые тугим веретеном смыкались прямо на шее. Помимо гадкого ощущения, словно меня выпотрошили, а потом заштопали, как ватную куклу, где-то в глубине души теплилось странное чувство, будто все происходящее здесь было предрешено задолго до того, как я осознала, что Чхве Ёнджун — это одновременно и порок и благодать в физическом обличии. Чисто инстинктивно я распознавала, как он, единственный из этого хаотичного войлока сумеречной Вселенной, протягивал мне руку, но что скрывалось за этой ширмой жестокого убийцы и властного деятеля я не могла знать — и это сводило с ума, поскольку на обратной стороне дороги, устланной трупами и белым саваном, стоял он, непоколебимый и далекий, однако в то же время тёплый и близкий, как в данную секунду. Его прикосновение на щеке было какой-то совершенно воодушевляющей наградой, не поддающейся ни единому описанию, поэтому я тут же постаралась взять себя в руки, неловко поведя головой в сторону и замирая от дурмана его горячих пальцев, покоящихся на моей коже. — У меня есть шанс остаться здесь и жить-… нормальной жизнью? — робко откликнулась я, с надеждой смотря на то, как юноша завороженно отнял ладонь от лица, оставляя за собой неведомый след гнетущей пустоты и холода. — Вполне, но для начала ты должна познать себя и научиться контролировать свой дар. Для этого нам нужно будет обратиться к Сайласу. — Кто он?.. Один из Норн? Такой же, как Кассия и Амара? — Нет, — улыбнулся Чхве, замечая, как я стыдливо коснулась щеки в том же месте, где несколько мгновений назад находились его пальцы, — он — нынешний правитель Эргалы и наша единственная возможность спасти тебя от крыс, отвечающих за международный розыск.

***

Для простого обывателя, взращённого на постулатах Центриона и Его Императорского Величества, Мортер мог показаться одним из тех экзотических городов, которые невероятно интересно рассматривать на страницах учебников, но которые не сразу отваживаешься посетить в силу их исключительности и чужеродности. Он напоминал дикий симбиоз греческого полиса со своей нетрадиционной системой улиц-артерий, проистекавших из единого религиозного и культурного центра, считавшегося наиболее современным, и более привычного поселения средневекового типа, окаймлявшего величественные готические постройки узкими каналами смежных зданий жилого образца с многочисленными неоновыми вывесками, пестревшими на каждом углу. Поскольку ни одного билета от Оксонии до здешних земель приобрести было просто невозможно, я доподлинно ощущала себя маленьким ребёнком, которого впервые привели в парк аттракционов и где широта воображения приобретала такие колоссальные масштабы, что хотелось останавливаться через каждый шаг, дабы засвидетельствовать спор дриад, торгующихся за каждую секунду, чтобы приобрести мешочек душистых трав за приемлемую цену, или обнаружить на разбитой лестнице под дверями нелицеприятного бара фавна, задумчиво перебирающего гитарные струны. И хотя здесь вряд ли можно было отыскать добрых клоунов, с радостью угощающих тебя мороженым или сахарной ватой, город просто изобиловал разнообразными яствами, являвшимися огромной редкостью для жителей первой и любых других зон. В сравнение с той нищетой, которую мне довелось созерцать на границе с Мертвыми землями, Мортер казался настоящим земным раем со своей неистощимой энергетикой и буйством ярких красок. Название «Темных Врат» он получил вполне заслуженно, поскольку вечная ночь не приходила на смену естественному дню, как это обычно бывает при истечении суток, из-за магического купола, практически незаметного, но издалека напоминающего воздушный эфир с тонкими фиолетовыми вкраплениями. Благодаря нему Эргала была невидима для простого человеческого глаза и подобно одинокому лесному духу таилась в пещере под непроницаемым куполом, склонявшим небесный свод всё ближе и ближе в земле. Чернильные пушистые облака здесь плыли с большей безмятежностью, нежели чем пустынная бархатная вуаль моего родного города — в Оксонии мирская суета внимала быстроте грозовых туч, переодически обступавших голубое златотканое цветение солнечных лучей, облекая их в суровый серый морок, в то время как бесконечный сумрак Мортера, невзирая на тесное сосуществование с неуёмными существами, был так же непоколебим и спокоен, как глаза Ёнджуна, алеющие при виде раскинувшегося в море теней серебристого лунного диска. Согласно моим наблюдениям солнца здесь практически не было видно из-за защитной завесы, но это нисколько не умаляло красоты и торжественности фиолетово-бардовых огней, обрамлявших каждый уголок и напоминавших новогоднее древо в период зимних каникул. Тонкие улочки, над которыми довлели небольшие балкончики, где, очевидно, жил простой люд, плавно воссоединялись в широкие торговые ряды, где зазывной клич из миллиона неизвестных мне реплик возносился к совершенно невообразимым запахам ванили, кардамона и чего-то ещё более терпкого с нотками цитруса. Несмотря на то, что каждая интригующая вывеска была на древнеквинкейском, это нисколько не умаляло моего пламенного интереса выступить одним прекрасным днём на одну из площадей и приняться за более скрупулёзное изучение местных нравов. Конфессиональность и приверженность к монотеизму мгновенно бросались в глаза благодаря многочисленным оберегам, висящим возле входов в обыкновенные магазинчики или часовни. Последние играли роль неких локальных обителей для свершения регулярных обрядов — местные молились часто и с особым пристрастием, однако, как казалось, это совершенно не сказывалось на легкоподьёмности их весьма непредсказуемого характера. Особенно эта бесноватость проявлялась в языке, — точнее, в его весьма интересных наречиях, которые тесно вплетались в систему каждой социальной группы, будь то носителями являлись фавны, гремлины, норны или дриады. Их интонации звучали крайне непоследовательно, из-за чего представлялось, словно они все используют свой диалект, зависящий от региональной принадлежности. В этой гегемонии спонтанных звуков и неизвестных запахов я чувствовала себя как-никогда уязвлённой, теснее примыкая щекой к широкой спине Чхве, когда он крепче сжал поводья и пустил лошадь в стройный галоп в сопровождении нескольких Девиантов, державшихся рядом с нами полукругом. Невзирая на то, что согласно приказу Ёнджуна мы ехали без попоны и флагов, дабы не привлекать лишнего внимания, находилось достаточное количество простых жителей, кто всё равно узнавал его, отпуская ликующие восклицания вслед, радостно приветствуя или даже без доли колебаний падая на колени, — его знали, им восхищались, перед ним приклонялись, и, созерцая столь поразительную реакцию, я могла лишь догадываться, как много юноша сделал для Эргалы и всего этого народа, раз заслужил такой глубокий почёт. Меня бесконечно удивлял тот факт, что простой люд знал всех своих героев в лицо, в то время как в Оксонии лишь узкий круг людей мог быть осведомлён о подлинной внешности и личности Императора. С самого детства нам прививали закон о безропотном и безусловном поклонении, но кому и чему мы в сущности поклоняемся? Человеку, который занимает трон уже больше столетия и незримо для нас восседает в здании Единства? Видели ли мы, чтобы он хоть раз проявлял жертвенность во имя благосостояния нашей страны? Смели ли мы хоть раз его осуждать, когда позволяли неизвестному врагу разрушать и опустошать наши дома? Должно быть, за подобные мысли меня уже давно бы обезглавили, но я была не в пятой зоне и не в школе под надзором у сотен Миротворцев, а в тысячи километрах оттуда, где не карали за свободу слова и где я, наконец, за двадцать лет своей крохотной жизни могла научиться быть самой собой — принять глубинные желания, познать собственную силу, углубиться в фантазии и, в конце концов, не прятать спонтанные рисунки под матрасом личной кровати в общежитии. И тем не менее, вся та власть, которой обладал Чхве Ёнджун, казалась неимоверно пугающей. Помимо отрывков его печальной биографии и весьма уникального происхождения я никак не могла уяснить для себя, как человек, будучи двадцать один год от роду, сумел достичь положения властного мужа и стать правой рукой Верховного Правителя? Это выглядело чем-то не просто нереальным, а совершенно неестественным, поэтому я старалась сдерживать свои внутренние устремления узнать его ближе и лучше — чисто по наитию я ступала по зыбкой тропинке убеждения, что мало помалу мне ещё доведётся выяснить все его внутренние мотивы и дать логичное объяснение столь бурному и строптивому характеру. Стоило нам пересечь городскую полосу и выехать в самый центр, как в крепких объятиях искрящегося в озарении лунного света тумана показалось огромное мрачное тело чёрного замка, величественно раскинувшегося на несколько гектаров и чьи стрелообразные купола уносились в самую высь под неприметно прижавшиеся друг к другу угрюмые тучи. Моё сознание окончательно покинуло привычные горизонты восприятия и улетучилось следом за искусными изображениями Святых Мучеников, пестревших на мраморных пиках. Я даже не сразу расслышала замечание Чхве держать голову покрытой, рассеянно хватаясь за капюшон, когда он при въезде в пространный каменный коридор, выложенный мраморным камнем, коснулся моей голени и с ухмылкой прошептал: — Хочешь, чтобы я снова провернул трюк с ремнём и привязал тебя к себе? Не снимай мантии, если не думаешь испугать здешний народ своей физиономией, брюзга. — По-моему только тебя вечно во мне что-то не устраивает, — буркнула я, тут же принимая серьезный вид в ответ на его открытую насмешку. — И вообще, что не так с моим лицом? Больше придраться не к чему, да? На его искусанных губах затерялись мириады язвительных реплик, которые он так и не успел озвучить, — звук работающего механизма оповестил нас о том, что металлические двери закрылись, и я растерянно выглянула из-за плеча всадника, замечая, как несколько Девиантов спешились, передавая поводья конюхам, стоявшим неподалёку от группы вооружённых Стражей, закованных в тёмные матовые латы с нагрудным изображением пентаграммы, ранее встречаемой на зданиях при захвате пятой зоны. Воины склонились в глубоком поклоне, прижимая три пальца к груди, изображая тот же самый приветственный жест, ранее употреблённый Амарой, на что Ёнджун кротко кивнул, покидая лошадь и вытягивая ладони навстречу, дабы снять меня со спины пофыркивающего животного. Его острый всепоглощающий взгляд устремился на лица ещё совсем юных кавалеристов, чей возраст вряд ли превышал восемнадцать лет, однако судя по суровости их глаз и присобранной осанке, они производили впечатление весьма зрелых молодых людей, один из которых просто не мог скрыть своего бурного счастья видеть вернувшегося в родные стены эзуса целым и невредимым. — Zvinoita sekuti chokwadi handina kukanganisa pandakakusiya pano semutevedzeri wangu mudikani. Ndakaudzwa kuti wakapedza kubva mugore rechisere reOctanum nerukudzo, — удовлетворенно произнёс Чхве, сложив ладонь, обтянутую тканью кожаной перчатки, на плечо просиявшего юноши. — Takatenda zvikuru mukudzoka kwenyu kwava pedyo, changamire, zvokuti mumakore ose aya pakanga pasina zuva ratisingazokuyeukii. Zvakanga zvakaoma zvikuru, asi ndinototya kufungidzira kuti zvanga zvakaita sei kwauri nguva yose iyi uri kune imwe nyika. Zvakadaro, makaita kuti tifare nenhau dzichangoburwa uye kukunda zvekuti handikwanise kuwana mazwi ekutaura kuti ndinodada sei kuva mudzidzi wenyu, uye zvino aimbova mutevedzeri, — покорно пролепетал он, так и не расправив корпус, пока Ёнджун с благоговением не приказал ему выпрямиться. — Zvinosuruvarisa, ndinogona kungotaura kuti uku kunongova mavambo erwendo uye mimwe miedzo yakatimirira mberi, asi ndinofara kuziva kuti iwe nemhuri yako mune hutano hwakanaka. Ndakanzwa kuti nhume dzakauya kwauri kanopfuura kamwe kubva kuOxonia. Ichi ichokwadi here? Wakapinda here kunhaurirano? — Ini naBeomgyu taivepo, ezus, — невольно откликнулся один из кавалеристов, взволнованно поджимая губы. — Ini ndinonzi Taehyung uye takapedza kudzidza kubva kuchivakwa chimwe chete chedzidzo pamwe chete. Mambo Mukuru akakurangarira kuva kune mufungo kusangana navamiriri munzvimbo isina kwavakarerekera, asi migariro yose yorugare yavakapa yakanga isingabviri kugamuchira. Vaida kubviswa kwechidziviriro chekudzivirira kunze kwenyika nekunze kwenyika, izvo zvaizoreva kuvhurwa kwemahara kwemiganhu, izvo zvatisingakwanise. — Kukurukurirana kwese uku kutambisa nguva uye kunyomba kweupenzi, — оскалился Чхве, резко выступая вперёд и двигаясь вдоль беспространного холла, украшенного древней лепниной и огромными по размерам люстрами, в которые подобно светлячкам были встроены сотни белых свечей. — Ndakashanyira nharaunda yese uye handina kuona kudzikira kwakakura kudaro nekuda kwekusiyana kwevanhu kwenguva yakareba. Vanobvisa Nguva kubva kuvanhuwo zvavo, vachiitumira kunzvimbo yekutanga yekudyara kunyanya muzvombo nemauto. Boka ravo reVasingatyi, pamwe chete neVakachenjera, ndiro rakanyanya kuwanda. Uku kurongeka kwemauto kunoratidza kuti yakawanda yemitengo inoenda kuzvombo, uye zvakanyanya kukosha, ivo vane matombo anokosha, izvo zvinotiisa pasi pekurova kukuru. Pane imwe nguva ndakaverevedza ndichipinda mune chimwe chivako chemauto-maindasitiri, umo maiva nerabhoritari huru yesayenzi. Vari kuyedza munzira dzese kuwana mukana wekushandura simba rakachena rematombo kuita mafuta asingaperi emichina yavo. Kana vakabudirira, isu hatizove nechisarudzo kunze kwekuva vekutanga kurova zvakakomba. — Ndosaka wakaita sarudzo yekudzokera kumashure panguva yekupedzisira? Nemhaka yokuti hondo ichiri isingadzivisiki? — угрюмо откликнулся первый юный кавалерист, сопроводивший нас на самый верх одной из башен, откуда открывался просто невероятный вид на весь экзотический город. — Nekuti Emperor wavo haatore kurwiswa kwedu zvakanyanya uye anotumira varwi vake kune cannon fodder, vachinyatsoziva kuti kuchiri nekurasikirwa kwakawanda kudivi redu. Uyu musungo, Beomgyu, uye pasina mamiriro ezvinhu isu tichatamba nemitemo yavo, — глухо отозвался Ёнджун, стальным взглядом смеряя дверь, напротив которой мы остановились, однако я практически не вникала в суть разговора, решительно не понимая ни слова и испуганно оглядываясь по сторонам, — замок восходил к постройке шестнадцатого или семнадцатого века, не позже, поскольку весь его основной каркас состоял из природного камня, в то время как остальные дополнительные здания были возведены намного позже из темно-серого мрамора. Тем не менее такого шокирующего богатства и торжественности мне не доводилось видеть уже давно — изнутри он напоминал собор с удлинёнными стрельчатыми окнами, состоящими из сотни разноцветных стёкол, имитировавших тела Святых или звезды, возвышавшиеся на самом верху благодаря фигурным каркасам. Треугольные фронтоны, ограниченные скатами крыши и основанием карниза, открывали выход на длинные балконы, порой тянущиеся на несколько километров и плавно перекочёвывавшие из одного крыла замка в другое. Их внутренние наличники и пилястры, дополненные скульптурами, в игре таинственной полутени напоминавшие живых людей, восходили к массивному порталу — кованной полуарке с глубоким сводом, украшенным дополнительным орнаментом. Взволнованно замерев, я сжалась, посильнее натягивая капюшон и чуждаясь любопытных взглядов других Девиантов, когда часть Стражей во главе с темноволосым кавалеристом пропала за стенами, ведущими, должно быть, в залу Верховного Правителя. От напряжения грудную клетку, на которой по-прежнему покоилась тугая марлевая повязка, посетила гнетущая глухая боль, и я невольно поднесла руку к месту былой раны, когда Ёнджун неожиданно перехватил её, мягко сжимая и ловя мой истерзанный взгляд. — Не переживай, я никуда не уйду и буду стоять рядом. У Сайласа непростой нрав, но его не стоит пугаться. Я попрошу его позволения устроить тебя в замке, чтобы ты могла быть под постоянным попечением Кассии. Всё, что тебе нужно сделать, это просто поклониться, когда зайдёшь. — Запрешь меня в одной из этих жутких комнат с норнами? — сдавленно пробормотала я, испытывая жалящее чувство от его прикосновения. — Я же совершенно не знаю языка, тут же пропаду и здесь даже Кассия не поможет! Ты будешь где-то там вершить свои великие дела, а меня съедят гаки и что тогда? А?.. Что будешь делать? — Пока ты здесь, с твоей головы не упадёт ни один волос, — с противоборством прохрипел Чхве, плавно склонившись к моему лицу, и тонкий отзвук его гортанного тембра проник прямиком под кожу, вызывая полчища мурашек по всему телу. — Когда-то один очень мудрый человек сказал мне: «Неважно насколько велика твоя империя — она ничто, если тебе не с кем её разделить». Вряд ли у меня будет мотивация вершить, как ты выражаешься, дела, если ты будешь страдать. Кровь за кровь, помнишь? — Кровь за кровь, — помедлив, прошептала я, чувствуя, как крохотная капля моей надежды осела на его алых губах, изогнувшихся в сладкой согревающей улыбке, на которую мне, тем не менее, было непросто смотреть. Когда двери арочного портала со скрипом дрогнули и я с головой окунулась в запах тлеющего фимиама, перед глазами засияли разноцветные пучки света, оттенявшие десяток силуэтов, склонившихся напротив широкого железного трона, чьи очертания бросали тень на большую часть просторного зала. Его холод благодаря серым и бурым оттенкам казался обжигающим наравне с объемными колоннами, уносившимися в мрачную высь, исполосованную древними изображениями зверей и человекоподобных существ — их неправдоподобно большие очертания давящей плитой ложились на все мои убеждения и принципы, ставя под вопрос утверждение, смогу ли я выжить и в этом мире, где грань непостоянства выглядела столь же зыбкой. На подступах каменного возвышения к окутанному дымом трону покоился образ высокого долговязого мужчины, чьё весьма слабое, на первый взгляд, тело было заковано в узкий черный фрак, идеально сидевший по сгорбленной под лучами лунного света фигуре. Длинный плащ из тяжёлого бархата, в котором утопали его конечности, частично скрывал всю непропорциональность и вопиющие физические изъяны, однако стоило моим глазам остановиться на его лице, как я и вовсе потеряла дар речи, утрачивая веру в собственные ранее накопленные знания об этом мире. Имя Сайлас, им носимое, совершенно не отражало те черты, которым обладал данный человек, будучи однозначно гибридом нескольких противоборствующих начал — безжизненность и хладность его глаз навевала не просто страх, а апатическую ничтожность, от которой страшно хотелось скрыться. Он обладал руками, шеей и грудью немощного старика, но его лицо являло дикий симбиоз двух противоположных сторон жизни: юности и неминуемого угасания. Первая сторона производила впечатление юноши, только познавшего все прелести Бессмертия и сыскавшего у реальности многочисленные блага, в то время как левая в своём мрачном угасании взирала на тебя с невыразимой ожесточенностью, красноречиво выражаемой бездонно чёрным глазом с тонкой подрагивающей бордовой радужкой. Он был окаймлен большими посеревшими от времени и лунного сумрака веками, из которых тянулся широкий угольный шрам, плавно сужавшийся к тонкой линии скупых мертвенно белых губ. Лоб, исполосованный морщинами и давними побледневшими ранами, производил впечатление древней коры дуба, покрывшейся коррозией и утонувшей в глубине ночной бесприютности, — он выглядел не просто, как Верховный Правитель, а как потомок неизведанных существ, несколько столетий назад стёртых с лица земли и чья суровая жестокость находила своё отражение в каждом дюйме его бренной плоти. — …поэтому мы пришли к выводу, что было бы соразмерным удвоить выработку скалина и перенаправить его производство в более дальние регионы, чтобы не мешать подготовке вооружений, — донеслось издалека, однако Конунг мгновенно перестал слушать доклад своего подчинённого, испуганно отступившего в сторону при виде Ёнджуна, смиренно припавшего на одно колено и вместе с сопровождавшими нас Девиантами приложившего ладонь к груди. — Прошу прощение за прерванное собрание, Ваше Высочество. Как ваш верный слуга и покорный раб я посчитал жизненно важным увидеть вас лично и доложить о всех тех достижениях, которые совершила наша армия за последние несколько месяцев, — громко отчеканил он, не поднимая взгляда, на что Сайлас неожиданно встал, медленно спустившись с возвышения под приглушённые отзвуки затаившегося дыхания присутствующих. — Баал… Мой сын, мой меч, моя награда, — покровительственно протянул он, сжав предплечья замершего Чхве. — Столько лет ты провёл в этой гадкой ссылке среди тех, кто теперь дышит нам в затылок и желает неминуемой погибели!.. И не дрогнул — не упал и не сломался, а повёл наших людей к свету, жертвуя и собственным достоинством и жизнью. Буду честен, за все это время меня ни единожды съедала мысль, что ты отступишься от назначенной цели и логово диких волков примешь за стадо овец, но твоё безрассудство, мальчик мой-… Ничто под этим мрачным куполом больше так не воодушевляет меня, как твоё гениальное безрассудство! Я ощущал твою подлинную сущность с самого начала. Я чувствовал этот блаженный запах крови, за которым следует возмездие, и ты был создан для того, чтобы проливать эту кровь. Пока мои ноги носят стальные оковы, чтобы наш народ не знал их бремени и как адски они пронзают тело до самых костей, твои глаза вместо моих видят врага с ещё более близкого расстояния — ты побывал у них под самым боком, сумел затесаться так, что они посчитали тебя своим… Но ты не забыл предназначения, и я горжусь тобой. Теперь ты достаточно силён, чтобы вырезать их всех. — Вы всегда говорили, что врагов нужно держать близко, отец, и вы оказались правы, когда сказали, что боль — самый лучший урок, который пойдёт мне на пользу. В среде Бессмертных людей я уяснил, что Время покупает молчание лишь на короткий срок. Только стрела в сердце может купить его навсегда. — Именно поэтому нам нужен ты и твои знания об этих пресмыкающихся, потому что никто не сможет сориентироваться в картах их Государства лучше, чем ты. Они приходили со своими жалкими кляузами, заявляя, что прекратят поставку всех ценных металлов и оставят нас в яме очередного кризиса, в котором мы не сможем производить для них скалин, но эти жалкие дети даже не представляют, во что ввязались на этот раз. — Согласно последней информации, донесённой нашими разведчиками, сын одного из государственных деятелей Оксонии погиб во время нападения на пятую зону, Ваше Высочество, — произнёс тот самый темноволосый кавалерист с чрезвычайно обаятельным юношеским лицом. — Хван Донсун из почетного дома Хван присутствовал на последних переговорах в Нордвелле и был одним из тех, кто выдвинул то самое требование остановить несанкционированное вторжение на правах владения золотодобычей в одном из наших регионов. — Золото и металлы им вряд ли помогут в той степени, в какой могут сыграть на руку украденные самоцветы, — отозвался один из советников, чей хищнический взгляд с подозрением остановился на мне, прежде чем он безмятежно продолжил: — Необходимо задуматься над расстановкой наших сил, Ваше Высочество, потому что одним лишь мечом их в будущем не победить, а былой власти над Магией у нас больше нет. К тому же люди научились создавать реплики камней, что указывает на возможность использования их потенциала в неограниченных масштабах. — Дом Хван, — задумчиво проговорил Сайлас, словно пробуя название на вкус. — Те самые потомки древних войнов с гербом Феникса на груди… Говоришь, их наследник погиб? Что ж, потеря невелика, но однозначно будет полезной в будущем. Чем меньше у дерева корней, тем быстрее оно падёт. — В этой бессмысленной бойне погиб не только он, но и сотни других ни в чем неповинных детей, которые ещё даже не достигли возраста Осознанности, — гневно осеклась я, чувствуя, как изнутри колотит лихорадочный проливной дождь от столь жуткой и вопиющей несправедливости. — Девианты предали огню старинное здание школы и вместе с тем уничтожили ратушу, хотя вашим основополагающим правилом было сохранение жизней простых смертных!.. Тогда в чём же смысл разорения и насилия, если это объективно не поможет вернуть былой баланс? Природные источники Магии иссякли из-за постоянного поиска наживы! Так ради чего сражаться? Ради того, чтобы окончательно утратить власть над тем, что имеем? Сайлас завороженно обернулся, с любопытством рассматривая моё лицо, когда я взволнованно обвела застывший в немом удивлении зал, болезненно прикусывая губу и пряча глаза от двух яхонтовых полушарий Ёнджуна, грозившихся испепелить на ровном месте. — История пишется победителями, моя дорогая. Главное не спрашивать, что они сделали ради этой победы, — улыбнулся мужчина, и его улыбка выглядела столь же устрашающей и зловещей, как стук сапог, впоследствии остановившихся прямо напротив. — Понимаешь ли, ничто не изменит того факта, что люди — низшая раса. Их Бессмертие — лишь жалкое прикрытие, дар сжалившихся богов, в то время как наше Нетление — прочное звено в цепи, поддерживающее гармонию всего мироздания. Так было предопределено не мной и даже не другими Правителями до меня, а Беллумом, и все мы здесь следуем лишь его воле. — Каждый может сослаться на волю Владыки, когда якобы выполняет свой долг, который на самом деле ему ничего не стоит. Так и любой трус может обнаружить в себе истинную отвагу, когда ему нечего опасаться! Однако рано или поздно в жизни каждого наступает день, когда будет невозможно оправдать действия Божьим проведением — когда придётся действительно выбирать. И тогда — если враг совсем близко — его можно простить не раньше, чем его повесят, — оскорблённо заявила я, пряча подлинный страх за непроницаемой маской несвойственной мне жёсткости, возобладавшей лишь от одной единственной мысли о столь беззаветно утерянном Хван Хёнджине и родном доме. — Какое прелестное создание, — прошептал Сайлас, невольно простирая сухую ладонь к моей щеке. — Белокурая нимфа с ангельским взором и дьявольским языком… Сколько в тебе Огня!.. Назови своё имя. Я судорожно вздохнула под его проникновенным взором, окончательно путаясь в мыслях, и уже мысленно пожалела, что вовремя не замолчала, — вблизи Конунг выглядел ещё более непредсказуемо, смотря будто сквозь меня и улавливая каждое изменение температуры тела. — Меня зовут Х-… — Астарта, — вдруг громко произнёс Ёнджун, ловя мой шокированный взор. — Её имя Астарта, отец. Когда я был в пятой зоне и оказался на волоске от гибели, она спасла мне жизнь и помогла украсть самоцветы из под носа у Верховной Коллегии. Я обязан ей жизнью, поэтому прошу разместить её в замке и позволить жить в Мортере, как подобает благородному Девианту. По толпе пронеслась напряжённая волна перешёптываний, однако Сайлас, кажется, не обратил на это ни малейшего внимания, как, впрочем, и на вспыхнувшего Ёнджуна, чьи глаза разразились диким пламенем при отсутствии какой-либо ответной реакции на его слова — мужчина смотрел на меня, практически не моргая, словно упорно пытался что-то отыскать, пока не опустил руку, столь же умиротворённо откликаясь: — Я не с тобой разговариваю, сын мой. Юная леди прекрасно умеет выражаться. Подскажи, дитя, откуда ты и кто твои родители? — Я-… Я родилась в Оксонии, и моя мама Архиепископ Мудрых, а отец Жнец Смерти. — Архиепископ Мудрых? Не может быть, она наполовину человек!.. Как же ей тогда удалось пересечь барьер? — раздалось со всех сторон, и взволнованные реплики собравшейся публики рассредоточились по разным уголкам зала, навевая парализующий эффект. Говорить нечто подобное в окружении чистокровных Девиантов представлялось чем-то из ряда вон выходящим, однако ложь вряд ли бы скрасила моё и без того шаткое положение. На меня и так все смотрели, как на чужеземца, интуитивно распознавая принадлежность к иной касте, поэтому попытка сокрыть подлинное происхождение в любом случае увенчалась бы провалом. Верховный Правитель удовлетворённо кивнул, покровительственно подняв ладонь и одним лишь жестом приказав разросшейся гегемонии голосов стихнуть. — Полукровка, — прошептал он, сжав меж тонких шипообразных пальцев прядь моих волос. — Больше столетия я не видел земных потомков Жнецов, чьё хрупкое тело могло бы уцелеть и сохранить в себе опасную мощь Теургии. Согласно естественному закону ты должна была погибнуть так и не родившись, но твоя плоть обрела рычаги для сопротивления и сдерживает весь потенциал, не так ли? Девиация у тебя в крови, но ты была взращена пятой расой и теперь оказалась здесь — в миллионах километрах от родной земли, отстаивая сгинувшие жизни сотни своих соплеменников. Что же в действительности привело тебя сюда? Я опасливо перевела взгляд на сосредоточенного Ёнджуна, в любую секунду стремившегося прервать наш диалог и всем естеством молившего, чтобы я не наговорила ничего лишнего. Однако стоило глазам на лишнюю долю секунды задержаться на его неподдельно взволнованном лице, как мгновения, проведённые вместе после успешного побега из города, кишащего Миротворцами, настигли меня с ещё более опьяняющей силой, снова воскрешая запах свежей травы, дыма тлевшей меж губ сигареты и отличительного аромата кожи, который просто невозможно теперь было вырвать из собственной памяти. — Моральный кодекс, — уверенно произнесла я, заметив, как брови Сайласа заинтригованно поднялись вверх. — Кодекс, основанный на чести, который обязывает защищать нуждающегося ценой собственной жизни. — И ты готова, согласно этому древнему правилу, отдать собственную жизнь за Девианта? За убийцу, приложившего руку к этому пожару, унёсшему жизни ни в чём неповинных детей? — прямолинейно задал вопрос он, указывая рукой на замершего Чхве, поймавшего мой твёрдый взор и еле заметно отрицательно закачавшего головой. — А разве подлинный смысл Бессмертия не заключается в том, чтобы было за что умереть? Иначе Вечность казалась бы тёмной и холодной, а существование — бессмысленным и жалким. Мы не можем избрать для себя точного дня погибели, но мы вполне властны над тем, от кого хотим принять боль и за кого — кинжальный удар. Я своим выбором довольна. — Запомни одну вещь, милая девочка: умирать нужно не за кого-то, а за свою стаю, потому что когда выпадет снег и задуют безжалостные ветры, одинокий волк погибнет, в то время как стая будет жить. Смерть — это точно такой же дар, как и рождение — его нужно заслужить, — хрипло откликнулся Конунг, и его черный суровый глаз загадочно блеснул в мрачной синеве, навеваемой близостью чернеющих туч, плотным войлоком окутавших башни замка. Заложив руки за спину, он задумчиво шагнул в сторону Ёнджуна, который изо всех сил стремился сохранять маску сдержанности и почтения, дабы окончательно не попасть под влияние собственных противоречивых чувств. Его радужка приняла оттенок холодной стали и ожесточенно вспыхнула в холодном дыму фимиама, когда стоящий по правую сторону советник неожиданно произнёс: — Оставлять в стенах полукровку было бы крайне опасным предприятием, Ваше Высочество. Её взрастили Белорождённые, значит и нутро её всегда будет тяготеть к их земле. Невзирая на своё происхождение, для нас она по-прежнему враг. Она должна быть мертва или возвращена туда, откуда позволила себе заступить в нашу обитель. — Астарта ни на йоту не напоминает Белорождённых, отец, и вы сами могли почувствовать и убедиться в этом! — с дикой расторопностью прорычал Чхве. — Я бы не потревожил вас и не привёл в эти стены человека, в котором смел бы хоть немного усомниться, поэтому готов поручиться собственной головой за её верность Эргале! Она обладает редчайшим даром, превышающим мощь любого среднестатистического Девианта, и её Огонь может стать нашим главным оружием для одержания победы в будущем. К тому же, она знает страну изнутри намного лучше, чем я сумел исследовать её за все эти годы, поэтому нам просто необходим подобный союзник!.. — Помнишь, как я однажды сказал тебе, что победа достаётся не тому, кто является самым быстрым, сильным и талантливым, а тому, кто готов пожертвовать абсолютно всем во имя достижения собственной цели? — холодно произнёс Сайлас, неожиданно доставая из-за ремня узкий клинок, инкрустированный камнями потрясающей красоты. — Ты ведь прекрасно знаешь, что это такое не так ли?.. Нам не нужны мнимые союзники с сомнительными мотивами, поэтому в качестве проверки отправишь её в Военный Форт и если она за кратчайший срок не достигнет ранга Септума, ты убьешь её. Сознание объял леденящий душу морок, и я шокировано замерла, наблюдая, как Ёнджун принял из рук Верховного Правителя загадочное оружие, от одного лишь вида которого у меня окончательно помутнел рассудок, — ни за что бы не подумала, что приму смерть от руки человека, к которому в последний момент со столь колоссальным трудом смогу проникнуться крохотной искрой доверия. Все былые надежды обратились в густой тлеющий прах на фоне этих серых стен и едкого запаха благовоний, от которого начинала кружиться голова. Однако Верховный Правитель не заставил себя ждать и приказал всем покинуть залу, кроме Чхве, который даже не взглянул в мою сторону, когда я оказалась за дверьми дьявольского портала, за долю секунды вынесшего мне столь скорбный приговор. Помутневший взор сузился лишь до одного длинного прохода, казавшегося вечностью, и я на ватных ногах стала проделывать путь через сотни Девиантов, пытаясь отыскать выход и не захлебнуться в собственных слезах, неподконтрольно связавших сердце удушливой цепью. Без чести. Без страны. Без флага. Преступница на собственной родине и враг на земле, с которой тесными путами связана кровью, — мне нигде не было места, и в этом отравляющем войлоке дождевых капель и тумана, я упала на близлежащий бордюр, оказываясь на пересечении нескольких крайне оживленных торговых улиц, устланных отражениями суетливо снующих прохожих, удивленно косившихся на мой сгорбленный силуэт. Придаваться мыслям о собственной ничтожности и оторванности казалось чем-то несбыточным, потому что я очутилась на той точке невозврата, пугающем перепутье, где необходимо было действовать — от этого зависела не только моя жизнь, но и исход того, сумею ли в будущем отыскать родную мать и набраться мужества, чтобы, будучи беглым Девиантом, взглянуть ей в глаза. Возможно, она сейчас пытается смириться с мыслью, что я мертва, однако теперь у меня был шанс вернуться в Оксонию только в качестве профессионального война, и если для этого придётся опуститься на самое дно, то я готова рискнуть последним, что у меня есть, чтобы доказать и себе и окружающим, что быть полукровкой — это не смертный приговор. На дрожащих ногах я пересекла дорогу, вымощенную поблескивающим после проливного дождя булыжником, и зашагала вдоль пестреющих вывесок, завороженно разглядывая неизвестные сочетания букв и с потаённым удовольствием вдыхая аромат специй, исходящий из соседнего бутика. Сизая мгла сгустилась над близлежащими постройками, и в смутном неведении собственной траектории я наткнулась на колоритную надпись на родном языке, гласившую «Ещё Одна Капля», рассеяно дергая за ручку двери и оказываясь в переполненном баре, на выходе у которого стояло несколько гремлинов, чей рост достигал два метра и выше. Попав в их поле зрения, я тут же поспешила натянуть капюшон и укутаться в мантию, чтобы лишний раз не привлекать внимания и при возможности тут же скрыться, если ситуация выйдет из под контроля. Пивные шестой зоны столь же весомо отличались разношерстной публикой, как и местные заведения низкого пошиба, но человеческий характер и его подходы к употреблению алкоголя были мне более знакомы, нежели чем вертеп искаженных лиц, предававшихся сомнительного рода увлечениям и утопавших в густом войлоке фиолетового тумана. Невооруженным взглядом можно было заметить, что здесь алкогольный бизнес процветал с большим размахом, как и в целом индустрия развлечений — музыка была громче, нравы свободнее, а барьеры между сохранением элементарной адекватности и откровенным пьянством явно ниже. На фоне минимальной осведомлённости о политических распрях и грядущей войне публика предавалась всевозможным искушениям с той великой долей бессознательности и уверенности в завтрашнем дне, что грань между реальностью и фантазией мгновенно стиралась — спирт в самых разнообразных формах и вариациях лился рекой, переполняя низкие стеклянные столики, возле которых сосредотачивались группы по восемь, а порой и по пятнадцать человек. Должно быть, на уровне простого люда каких-либо сословных предписаний здесь не существовало в отличие от оксонцев, которые даже в грязной таверне рассядутся по углам, сохраняя лишь компанию тех, кто подходит им по статусу. Столь спонтанный подход к знакомству и началу диалога мне даже отчасти импонировал, потому что в нём прослеживалась та толика заветной свободы, которую ни в одной зоне проследить было просто невозможно — люди подобно стадам животных вечно держались особняком друг от друга, в то время как жители Мортера вливались в единую бурную волну, не отягощенную социальными условностями. Их губы могла опалять одна и та же сигарета или стопка ликера, и подобная конвенциональность возбуждала во мне столько противоречивых чувств, что я даже не знала, как можно интерпретировать подобный уровень доверия к совершенно незнакомому человеку. Возможно, это в какой-то степени было оправдано тем, что их пивные в сущности и не напоминали традиционные таверны, где все просто сидят и пьют, — это был некий симбиоз бара и закрытого клуба, где я впервые, на удивление, почувствовала себя достаточно защищенно, не взирая на экзотический интерьер и отсутствие элементарных знаний о принятых нормах. Оказавшись за барной стойкой, мне на секунду показалось, словно перед глазами высыпала сотня фигурок из калейдоскопа, — разноцветная подсветка превращала многообразие сверкающих бутылок в отдельное шоу, и я задумчиво принялась рассматривать этикетки, пока напротив не вырос широкий силуэт гремлина, чьё малоприятное лицо, тем не менее, с довольной приветственной ухмылкой указало на ярко-голубой стакан, ловко оказавшийся прямо передо мной. — Pamutengo wekugadza. Usanyanya kusuwa, mudiwa. Bellum akakupa maziso akanaka kwazvo kuti usazive misodzi, — произнёс он тугим раскатистым басом, на что я кротко поджала губы, предпринимая тщетные попытки дать ему понять, что совсем не местная и ни слова не понимаю из сказанного. Однако, казалось, слова и не были ему нужны, — он блаженно улыбнулся, протягивая салфетку толстой когтистой лапой, отдаленно напоминавшей руку, и участливо продолжил: — Непривычно видеть столь необычное лицо в нашем скромном заведении. К старому Ваю заглядывали многие путешественники из дальних селений и даже генералы хаживали, но такой прелестной нимфы я не видел ни разу. Откуда спустились к нам? — Ох, так вы понимаете меня?.. Я-… Это правда очень далеко отсюда, — смущённо отозвалась я, пригубив напиток и ощутив сладкий привкус мятного сиропа на кончике языка. — В сотнях километров от Мортера. — Старый Вай хоть и не силён в географии, но внешность прекрасной нимфы и вовсе сбила его с толку. Такой, как вы, опасно следовать по путям нашего древнего города — мы хоть и народ незлобивый, но искусными манерами мало отличаемся. Зато чего-чего, а гостеприимства нам не занимать!.. Мы все очень разные, но в этом наша сила. Может быть, для почетных деятелей, заседающих в своих палатах, цвет крови и важен, но в «Капле» тебя примут любым вне зависимости от цвета кожи, происхождения и религии. — Там, откуда я родом, людей с самого детства подготавливают к прохождению через обряд, по итогу которого ты оказываешься в той или иной касте. Это некая страховка, что ты сможешь прожить долгую и счастливую жизнь, однако более несчастных на свете существ мне ещё не доводилось видеть. Это пожизненное клеймо уничтожает в нас нашу идентичность, подлинную сущность, лишает исключительности и Времени на то, чтобы избрать свой персональный путь. Его предопределяют задолго до нас без какой-либо возможности избежать этой системы. — Похоже, прекрасная нимфа много повидала и настрадалась. У вас чрезвычайно печальный вид. Мортер, конечно, не рай земной — я здесь родился, вырос и буду счастлив застать собственную смерть, поэтому мне тяжело судить о других мирах, отличных от моего, но ваш рассказ крайне удручает своей жестокостью. Должно быть, старик Вай слишком привык к запаху спирта и свободы и ему неведомы тяготы других, однако кое-что в жизни я ещё смыслю и, повидав на своём веку как отъявленных дикарей, так и благородных стражей, могу сказать одно: у каждого болит по-своему. Хорошо всегда там, где нас нет, моя милая фея, — прокряхтел гремлин, щедро подливая воды в дополнительный стакан. — Если вы встречали за свою жизнь так много разнообразных существ, то-… доводилось ли вам хоть раз сталкиваться с нефилимами? — взволнованно поинтересовалась я, сердечно благодаря за столь отличительную заботу. — О, безумные и страшные существа… У нас в народе существует поверье, что первый нефилим был рождён не от брака между ангелом и демоном, а стал порождением сгустка неупорядоченной энергии Хаоса. Когда над твоей душой слишком долго довлеет злой рок, одиночество или скорбь, она открывается Безумию и тогда появляются нефилимы — создания, непринятые ни Адом, ни Раем, от чьей руки может погибнуть любой первородный. Захаживал ко мне один такой ни единожды — грустен и тонок как выпавший из гнезда птенец. Не распространялся о себе особо и через несколько месяцев скитаний окончательно сгинул. Славный был малый и лицом неплохо выдался да вот только немало наших он сгубил — гулял по-чёрному и на одном юнце оставил метку дьявольскую, которую никакой Магией не снимешь. Говорят, они так энергией простых смертных питаются, чтобы Хаос совсем не унёс. Бежать от таких надо, дорогая нимфа, бежать. Я рассеянно откинулась на спинку стула, наблюдая, как крохотные частички сахара оседают на дне стакана, плавно воссоединяясь с душистой голубизной поданного напитка, благодаря которому тело мало-помалу начало расслабляться, позволяя более здраво оценить сложившуюся обстановку. В зрачках заиграли тлеющие огоньки многочисленных неоновых вспышек, и я завороженно обратила свой взгляд в толпу, замечая среди чёрных фигур, объятых сгущающимся мороком, тонкий мраморный лик, обрамлённый светлыми жемчужными прядями. — Х-Хёнджин?.. В груди раздался залповый выстрел огня, и я тут же бросилась за туманным силуэтом, наскоро прощаясь с опешившим гремлином и оказываясь на беспространной улице, чей мрак ночи колким веретеном полоснул по ладоням, вынуждая ускорить шаг и очутиться напротив узкого переулка, освещенного лишь мертвенно-жёлтым светом одного единственного фонаря, встроенного в кирпичную стену. Образ юноши упорно не хотел покидать моё болезненное сознание, и я без колебаний выступила вперёд, замечая группу Девиантов, окруживших парня на подступах какого-то заброшенного выхода. — Uripi nguva yese yaunondikwereta, iwe mwana wehure? Ndakakupa yakaringana nguva yekuti iwe ugone kudzosera zvese kusekondi yega yega! Ndinopika naBellum, handisi kuzosiya nzvimbo imwe chete yekugara pauri nhasi! — раздался отрывистый крик, и мои руки, как по сигналу гонга, воспламенились подобно двум спичкам, впоследствии смыкаясь на шеях обезумевших обидчиков. Канонада их жалобных криков доносилась где-то в отдалении, словно меня поместили в вакуум и позволили созерцать ситуацию со стороны — чаша гнева была настолько велика, что заалевшие от ужаса глаза незнакомцев налились кровью, прежде чем им удалось вырваться и бегом устремиться в противоположную сторону. — Muroyi!.. Mwari, kune muroyi! Muroyi chaiye! Я рассеянно припала к холодной стене, с трудом отдавая отчёт в совершенном, когда мрачная желтоватость мраморного лица беловолосого юноши неожиданно облеклась в плоть, обнажая неприметную маску реальности. — Т-ты-… не Хван Хёнджин, — сорвалось с дрогнувших уст, и крупные вороные глаза блондина на секунду остановились на мне, прежде чем резко сорвать с шеи подаренный кулон и броситься наутёк. — Нет! Нет!.. А ну стой! Верни немедленно! Не смея упустить его из виду, я тут же последовала следом, вливаясь в тесную толпу прохожих и чувствуя, как земля вот-вот опрокинет меня навзничь — умертвит непреподьемной плитой собственной ничтожности. Вор продирался через несметное количество людей с невероятной ловкостью и быстротой, оставляя меня на растерзание попутному ветру и крикам, моментально растворявшихся среди чернильных туч и запаха гари — все пальцы были в саже, оставляя едкие отпечатки на лице и одежде. Дышать было практически невозможно, и, очутившись на одном из перекрёстков, я тут же нырнула под многочисленные навесы соседней улицы, желая срезать и настигнуть незнакомца на повороте, однако, свернув за угол, мои глаза воочию засвидетельствовали появление отряда Миротворцев, облачённых в защитные шлемы и маски. Чьи-то крепкие ладони нашли мои плечи, и я тут же оказалась прижатой к одной из колонн, пытаясь отдышаться и смутно распознавая юное лицо того самого темноволосого кавалериста, встретившего нас с Ёнджуном на подступах к замку. — Вам крайне опасно оставаться здесь, госпожа! — Т-Там-… я в-видела!.. Миротворцы! Что они делают здесь?! — Моё имя Бомгю, и вы должны внимательно меня выслушать: эзус распорядился доставить вас обратно в его западную резиденцию, чтобы вы могли тщательно подготовиться к отъезду, поэтому должны незамедлительно последовать за мной!.. — воскликнул он, судорожно пытаясь привести меня в чувства. В ответ на мою попытку объяснить увиденное юноша взволнованно поджал губы и, оттеснив в самый дальний угол мраморной стены, ведущей прямиком на главную улицу, лихорадочно прошептал: — Великий Конунг заключил с Императором Ли пакт о ненападении, по условиям которого они имеют право проверить Мортер на наличие беглецов, обнаружившихся после последних нападений в седьмой и пятых зонах, и казнить их на родине согласно правилам Трибунала. Ваша жизнь-… теперь под серьезной угрозой.