Maverick

Военный Форт располагался далеко за чертой Мортера на той глухой части оазиса, укрытого редколесьем, где девственно голые поля тянулись ввысь, тесно соприкасаясь с небом, и где облака ласково льнули к горизонту, своей чистотой и беспространностью напоминая родные земли пятой зоны. И хотя я старалась не думать о доме, чтобы чрезмерно не углубляться в былые воспоминания и держаться более стойко, медленно растворявшиеся шрамы на теле слишком часто давали о себе знать — мало-помалу ладони тянулись к кристально белым накрахмаленным вещам, выданным заботливой рукой Кассии, и я умудрялась находить в себе все больше решимости, чтобы аккуратно уложить их в небольшой кожаный чемоданчик с поскрипывающими замками. Пальцы сомкнулись на мягкой поверхности одеяла, и я рассеянно села обратно на кровать, замечая, как шторы, проникнутые холодом порывистого ветра, испуганно вздымались, отдаленно напоминая призрачные фигуры людей, которые когда-то имели возможность разделить мою искреннюю любовь и немое обожание. И хотя теперь их не было рядом, я явственно ощущала, как мой колеблющийся дух неожиданно осел на самом дне замершего сердца, плотно сцепив зубы, будучи готовым принять иной любой непредвиденный удар — после всего пережитого мир напоминал одинокую тропу, устланную шипами, где каждый шаг должен был оцениваться на вес золота, поэтому у меня больше не было права на ошибку. Я выступила в просторную комнату гостиной, пустынную и печальную, наблюдая, как белые скатерти, украшенные искусной вышивкой, сиротливо подрагивали на столе, указывая на распахнутые двери, ведущие к широкому балкону, за ограждением которого притаились угрюмые верхушки елей, с укором пронаблюдавшие, как я перелезла через барьер, разделявший остальную часть жилой площади от личной комнаты Ёнджуна. Он практически не жил в ней, должно быть, пребывая большую часть времени в замке, и в какой-то степени даже избегал возможности задерживаться в своей западной резиденции, постоянно держа все входы и выходы на замке, словно это был погреб или некое складское помещение. Однако впервые за весь тот срок, что мне довелось прожить здесь и проникнуться общей атмосферой уюта и старины, я впервые заметила крыло взмывавшей наверх тюли со стороны его кабинета, благостно отзывавшейся на циркуляцию воздуха и приоткрывшей мне портал в потустороннее измерение, где прошлое человека, неизменно питающего необъяснимую теплоту с примесью дикого противоборства, было увековечено в каждой детали мебели и настенных полотен, изображавших преимущественно природу Эргалы и те регионы, куда даже на лошади добраться оказалось бы проблематичным. Они отражали горные пики, илистые побережья, мрачные трущобы, словно все эти места были им самим, — словно он боялся утратить память о том, что связывало его с этими крайне непоследовательными местами, не имеющими ни единой точки соприкосновения. Судя по густому слою пыли на деревянном комоде и резных узорах, обрамлявших изголовье кровати с удивительной красоты балдахином, Чхве запрещал даже прислуге пересекать данную территорию, оставляя её столь же нетронутой, какой она, похоже, и осталась с тех самых времён, как он предпринял дальнее путешествие, преступив границу нескольких государств. Эти стены не таили запаха беззаботной молодости и юношества и тем более в них не прослеживался деятельностный огонь Верховного Форинга, коим он был. Обитель была весьма минималистична и пустынна для столь неуёмного нрава, поражая своей сверхъестественной умиротворенностью. Следы засохших чернил на дубовой поверхности массивного стола свидетельствовали о неустанной письменной деятельности: перо вместе с пожелтевшими листами лежало под старым иссохшим букетом лилий, чьи некогда нежные листья практически полностью осыпались, напоминая лишь горсть золы. — И откуда ему было знать, что это мои самые любимые цветы? — невольно сорвалось с уст, и я взволнованно прислушалась к звукам извне, боясь, что экипаж вот-вот подъедет, оставив на пепелище сотен недосказанностей. Кончики пальцев скользнули по выдвижным ящикам, но кроме старых канцелярских принадлежностей и спонтанных заметок в них ничего не оказалось. Сердце сжалось от непреодолимой несправедливости, что я вот так безапелляционно вторгаюсь в храм его души, пытаясь отыскать в миллиарде тёмных переулков хоть один источник света, чтобы он смог привнести ясность во весь тот сумрачный вихрь чувств, что к нему испытываю. Но даже под этой вуалью недосказанности мне почему-то нравилось думать, что в один прекрасный день я всё-таки сумею излить ему те самые слова благодарности и обоюдного трепета, которые невольно встают поперёк горла лишь при одном взгляде на его мраморный лик. Мне также нравилось воображать, как я в самых ярких красках распишу своё глубинное ощущение, словно под непроницаемым щитом напускной отстраненности и хладности теплится та его часть, которая необъяснимым образом раскрывается мне навстречу, стоит нам прикоснуться друг к другу. В такие мгновения этот мир, вся эта иррациональная Вселенная, не поддающаяся ни единому объяснению, приобретает давно забытые краски ясности и простоты, как в детстве под материнским крылом. Холод скрипнувших створок шкафа встретил меня попыткой не закашляться от застоявшегося запаха пыли с примесью чего-то ещё более терпкого — скорее всего, лака, чтобы книги могли сохраниться дольше. Среди них находились древние романы, которым насчитывалось несколько веков, рукописи неизвестного авторства и десятки других разнообразных произведений, доступа к которым школьная библиотека никогда не имела, поскольку все они были внесены в список запрещённой литературы. Некоторые исторические трактаты были настоящей редкостью, и я могла сколько угодно задаваться вопросом, откуда Ёнджуну удалось добыть подобные артефакты. Столь неординарные вещи обычно передаются по наследству, но он был сиротой, что решительно не могло уложиться у меня в голове. Я аккуратно стала вынимать произведение за произведением, ощупывая весьма ветхие обложки, обёрнутые в приятную ткань, и невольно обнаруживая за несколькими рядами книг глубокое дно одной из полок, вмонтированной прямиком в стену. Как оказалось, задний блок конструкции напрочь отсутствовал, из-за чего я с лёгкостью оттеснила все лишние предметы в сторону, сталкиваясь лицом к лицу с небольшим металическим рычагом, не заставившим себя долго ждать, — взволнованно замерев, я поняла, что обратный путь теперь отрезан, и резко дернула за ручку, в результате чего подвижный механизм заработал, позволяя шкафу, как и любой другой автоматической двери отъехать в сторону. Перед глазами распростерся длинный и беспространный проход вниз, преисполненный обжигающим холодом, невзирая на один единственный факел, печально догоравший где-то в самом низу лестничного коридора. Поёжившись, я устремилась навстречу алеющему лучу, судорожно размышляя, что, должно быть, подобные потайные лабиринты, однозначно ведущие за черту Мортера, специально строились в столь древних зданиях в качестве спасительных бункеров на случай того, если снова разразится война. Судя во высоте деревянных блоков они предназначались не столько для Девиантов, сколько для инородных существ, отличающихся весьма низким ростом, поэтому при желании среднестатистический человек мог вытянуть руку и коснуться рыхлого потолка, с которого осыпались крохотные частички сажи, стремительно передававшие все звуки извне. Оказавшись на подступах к толстой металлической двери, скованной тугим замком, я растерялась, осознавая, что никаких подручных средств точно не найдётся, чтобы взломать его, поэтому с весьма обнадеживающей идеей решила разогреть ладони, уповая только на то, что мой скромный дар предательски не соизволит покинуть меня в самый ответственный момент, когда я больше всего в нем нуждаюсь. Из страха, чтобы не подвергнуть весь дом пламени, и из неумения пользоваться внутренним огнём я сомкнула горячие пальцы на основании замка, ощущая, как алюминий принялся постепенно плавиться прямо в ладони, напоминая тугую резину, из которой можно было выковать всё, что угодно. Через несколько мгновений он принял консистенцию жидкой ртути, вязкими каплями облекая всю руку и вспениваясь подобно мылу, пока бесформенным слитком не рухнул в песок, принимая весьма обезображенную форму. Я испуганно принялась дуть на дымившиеся руки, замечая, что в силу сконфуженности и неаккуратности пострадала и рукоять, однако в следующую же секунду дверь поддалась, источая крохотную полосу желтого света. Отринув какие-либо мысли о нанесённом уроне, я с детской очарованностью поддалась вперёд, оказываясь под куполом просторного каменного зала с многочисленной древней атрибутикой и оружием, которое доводилось видеть разве что на изображениях в школьных энциклопедиях. Оно надёжно хранилось под покровом толстого прозрачного стекла, приобретавшего тёплый оттенок платины благодаря скромным огням догоравших свечей, прятавшихся в лунках настенных канделябров. Перед глазами невольно предстали многочисленные кинжалы, молоты, серпы на цепи, обоюдоострые сабли и иные предметы ближнего боя, давно не сыскавшие актуальности и больше напоминавшие благородный антиквариат, приобретаемый за весомую цену в качестве развлечения. Однако столь знаменательная и в то же время пугающая коллекция, достигавшая невероятных масштабов, явно не представляла из себя предмет обыкновенного страстного хобби, надёжно охраняемого просто для услады глаз, — судя по изношенности некоторых орудий, ржавости металла, ни раз подвергавшегося заточке, они служили опытной руке война не первое десятилетие, раскрывая некую хронологию исторических событий, не укрывшуюся от моего прозорливого глаза. — Надо же! У него и тандо есть!.. Эти ножи появились примерно два столетия назад при Императоре Лим для свершения ритуальных самоубийств и жертвоприношений. Насколько я помню, их могли носить только Стражи высоких рангов в качестве вспомогательного оружия, но точно не Девианты. Где ты достал всё это, Чхве Ёнджун? Может, ты и Верховный Форинг, но на самоубийцу мало тянешь, — невольно сорвалось с уст, и я взволнованно поморщилась, замечая, что некоторые клинки оставались без ножен, с суровостью смеряя мою робкую попытку к чему-нибудь прикоснуться. — О, и ссансудо здесь!.. Я видела их в последний раз, когда нас водили на экскурсию в Главный музей Оксонии. Гид рассказывала, что в послевоенные годы во время геноцида от них стремились избавиться из-за дорогостоящей эмали на рукояти. Её можно было продать за колоссальное количество Времени, поэтому мечи расплавляли и подвергались уничтожению. Должно быть, сейчас таких и не найти! Они, наверное, стоят лет сто — не меньше!.. Я медленно приблизилась к ножам и арбалетам более современного типа, случайно натыкаясь на ветхое подобие табурета, на котором бесприютно лежал тот самый черный дистиляционный костюм, в котором Чхве появился в шестой зоне. Его невозможно было не узнать по удивительной чешуйчатой вышивке и обтекаемому защитному материалу, оберегавшему война от воздействия магической среды и разного рода ранений. На нём по-прежнему покоились относительно старые пятна застывшей сажи и многочисленные узкие прорези, напоминавшие жестокие выстрелы. Я болезненно сжала ткань, ощущая, как в сознании попеременно стали вспыхивать злополучные картины боя и глаз Хёнджина, безумные, горькие и яростные, бесконечно влекущие к себе и в немом крике молящие о возвращении. Однако даже при воспоминании о его лице, подверженному огню и гнетущему бешенству, ранее не замечаемому и чуждому, я могла ощущать тот бесконечный поток энергии, который источало его волевое тело, — нечто дикое и неуловимое прослеживалось в каждом его движении, когда он раз за разом наносил бескомпромиссные удары, целясь в сердце Чхве. Тем не менее теперь моя ноющая душа прекрасно помнила глубину разросшейся боли, и я судорожно подняла ладонь, на которой всё так же алел родной шрам, казавшийся теперь ещё более крупным. На его фоне сосредоточился холодный металл того самого стилета, оказавшегося в груди юноши, и я обессиленно прижала рукоять к себе, припадая на колени перед огромным чёрным навесом, скрывавшим острые углы массивного полотна, надёжно спрятанного от глаз и с неумолимой тоской притягивавшего к себе. Бессознательно взирая на этот беспространный мрачный портал, от которого веяло невыразимым холодом, я очутилась посреди сотни разрозненных дневников, хаотично лежавших на поскрипывающему полу и производивших весьма печальное впечатление, — их твёрдые добротные переплёты давно выцвели и были отделаны приятной бархатной тканью, чей бордовый оттенок напоминал густой океан крови. Не в силах унять своего ужаса и горя, я принялась аккуратно рассортировывать рукописи по отдельным стопкам, пока не наткнулась на ветхозаветный ежедневник, от которого, на удивление, приятно пахло полевыми цветами и из которого выглядывали иссушенные лепестки мимозы, некогда желтые, а теперь напоминавшие сухой колючий пепел. Он крайне сильно отличался от остальных записных книг не только отличительным запахом, но и крайней степенью старины, улавливаемой практически сразу. Кожаные углы, закованные в почерневший металл, практически все искрошились, и я взволнованно коснулась хрупкого стебелька, служившего закладкой, как только попыталась открыть первую попавшуюся запись, начинавшуюся с аккуратно выведенного пером заголовка: «Второе марта три тысячи шестидесятого года — день, когда я увидел Атаргату практически на расстоянии вытянутой руки и, готов поклясться, она улыбнулась мне». Меня резко бросило в жар, и я тут же принялась перечитывать дату, попеременно листая пожелтевшие листы туда и обратно и всё так же неизменно натыкаясь на один и тот же год, который окончательно лишил меня связи с действительностью. Беззастенчиво схватившись за другие записи, выпавшие из близлежащей потрёпанной обложки, я обнаружила немного иную надпись, ещё больше обескуражившую и вынудившую шокировано замереть: «Четвёртое января три тысячи шестьдесят пятого года — теперь я при дворе её Величества, и она желает видеть меня среди первых, кто отправится на фронт. Моё сердце разбито, потому что я с трудом представляю, как окажусь вдали от неё. Единственная мысль, которая утешает: я принесу ей победу, и тогда, возможно, она сумеет взглянуть на меня иначе». — Святой Пасис, это же было больше столетия назад!.. — невольно сорвалось с уст, и я лихорадочно возвратилась к первому дневнику, по-прежнему питая сомнения в правильности совершаемого: человеческие мысли — одна из самых сокровенных вещей, что у нас есть, и я не имею ни малейшего права заглядывать за ширму сакрального без должного на то позволения. — Атаргата… Почему это имя кажется таким знакомым? Разве я могла где-то его слышать? Слишком уж древнее… Атар-… Ас-… Астарта?.. «Её имя Астарта, отец», — прогремел голос Ёнджуна в подсознании, и я совестливо сжала границы дневника, пытаясь отследить какую-либо логическую связь, которая постоянно ускользала из сознания при виде чётких рукописных строк, пестреющих под тёплым пламенем свечи. «Десятое апреля три тысячи шестидесятого года — я заставил Атаргату смеяться и, должно быть, это самый прекрасный звук, который я когда-либо мог засвидетельствовать. Моё сознание слишком болезненно откликается на воспоминания той ночи, когда я оказался в воде, и острые как якорь крики рыбаков с лодки по-прежнему преследуют по ночам — от них не укрыться. Шум волн постепенно воссоединяется с мольбой господина очнуться, и, сколько бы я не силился избежать былых картин шторма, морская пена продолжает душить изнутри, напоминая о промокших насквозь бортах лодки, через которые меня поволокли в трюм, как кусок дохлой рыбы, в попытке заштопать бедро от шальной пули. В ответ на свои дикие сны я лишь скурпулёзно продумывал слова благодарности графу Кастильскому и даже отчаялся написать целую речь на бумаге, но так и не успел заучить, — он внезапно пожаловал к нам в кузницу спустя три месяца со дня, как меня поставили на ноги, и я окончательно растерялся, пытаясь отсидеться в соседней комнате за станком, пока старик Ной буквально не выволок меня прямиком к выходу на потеху всем господам. В этот день, как на зло, на Мортер спустился адский холод и туман, однако от волнения я ничего не чувствовал, пытаясь не выставить себя дураком от смущения, — быть подмастерьем при королевской кузне, может быть, и не настолько плохое предприятие в сравнении со смертью, но в то мгновение я с трудом мог думать, не то что говорить, поэтому Ною пришлось краснеть за нас обоих. У меня просто не укладывалось в голове, как после всего произошедшего граф оставался настолько милостив ко мне, и когда из его губ донеслось благосклонное «сын мой», я готов был разрыдаться, поскольку на тот момент подобное обращение казалось верхом предрасположенности, которую я вряд ли заслуживал, — к тому же от столь досточтимого лица. — Слышал, ты делаешь отличительные успехи на данном поприще, и хозяин не может нарадоваться тобой, — произнёс господин, деловито проходя внутрь и щепетильно осматривая общую гостиную с запотевшими окнами, отражавшими мимолетный блеск свечей, безмолвно покоившихся на старом обветшалом комоде. — Половина моей когорты обзавелась клинками, которые ты для них выковал, и мне уже удалось испытать один на прочность. Должен признать, я давно не видел столь отменной работы. Ты где-то практиковался в выплавке? — Пока жил в Дартвене, зарабатывал этим на жизнь, Ваше Высочество, — смиренно откликнулся я, судорожно пряча почерневшие от сажи руки за спину и склоняясь в глубоком поклоне. — Последние пять лет работал при одном мелком мастере, который согласился обучить собственному искусству при условии, что будет платить лишь десять часов в неделю. — Дартвен?.. Это далекий север, господин, — прохрипел старик Ной, горделиво приосанившись и сложив свои огромные руки, неимоверно огрубевшие от работы с металлом, на моих плечах. — Мальчик действительно талантлив и подаёт большие надежды. Из всех учеников, что у меня были, он настоящий скромник, но воистину даровитый… — Всего десять часов? — сосредоточенно поинтересовался граф, вздёрнув густыми седыми усами и выступив ко мне практически вплотную. — Как же ты выживал на такой скромный доход, мой милый друг? По его приказу я немедленно выпрямил корпус и совестливо вымолвил, замечая, как несколько других рабочих-мальчиков показались из мастерской, испуганно ютясь по углам и принимаясь кланяться: — Мне-… приходилось грабить. Я посещал разные заведения и занимался таймреслингом — крал время у обеспеченных гостей. Ждал, пока те напьются и потребуют реванша, а потом оставлял их с часом в кармане. У меня не было выбора: тётя была бездетной и забрала на попечение, когда я был ещё младенцем, — с трудом выживала на то Время, что зарабатывала в прачечной… — Бедный человек не тот, у которого нет ни гроша в кармане, а тот, у которого нет мечты, — откликнулся мой благодетель, и я взволнованно взглянул на него, замечая, как он слабо улыбнулся в ответ на моё весьма искреннее признание. — Я здесь не для того, чтобы судить тебя за твоё прошлое, потому что мы с Ноем видим в тебе будущее. У тебя чудесный нрав, талантливые руки и острый ум — Мортеру нужны такие люди, будь то мелкие воры или благородные мужи. Однако, как показывает практика, среди родовитых юношей не находится такого трудолюбия и стойкости, поэтому склонен верить, ты особенный. Хочу, чтобы ты сделал для моей семьи одно небольшое одолжение: у моей дочери скоро день рождения, и я хотел бы преподнести ей в подарок ритуальный клинок ручной работы. Всеми материалами я тебя непременно снабжу, но ты должен понимать, что это частный заказ и никому о нём распространяться не стоит. — Конечно, Ваше Высочество, — пролепетал я, изо всех сил стремясь подавить накатившую волну удивления, — я выплавлю исключительный вариант строго по вашим запросам. — Нет, не по моим требованиям, дружочек, а по пожеланиям Атаргаты!.. Боже милостивый, где она опять запропастилась? Только же тут где-то шастала! Эта неуёмная девчонка… Тит, немедленно пошли за ней!.. — Слушаюсь, господин!.. Однако не успел страж покинуть сени, как на пороге появилась совсем юная девушка, чей звонкий смех и воздушный взмах платья привели меня в такое замешательство, что я окончательно утратил связь с реальностью, не спуская взволнованного взгляда с её нежного лица, в мгновение ока прильнувшего к морщинистой щеке раздосадованного отца. — Папочка, не злись!.. Я встретила на улице Гарса, и он пообещал, что как только выпустится из академии, то непременно покажет мне Зимний сад, представляешь?.. — Вот пристало тебе вестись на речи всяких бестолковых кавалеристов! Они тебе всё, что хочешь наговорят, чтобы добродушием благородной девицы воспользоваться! Я тебе сколько раз говорил с ним не водиться?.. Лишь при одном взгляде на её смеющиеся глаза, обратившиеся в два лазурных полнолуния, я обмер, вжавшись в спину старика Ноя, — игривые языки пламени объяли всё тело, и я бессознательно проследил, как длинные русые волосы девушки цвета осенней листвы, тесно вплетенные в аккуратную серебряную диадему, ласково спали на узкие мраморные скулы, на которых покоилась россыпь сумеречных капель осадков. Вблизи она выглядела ещё прекраснее, чем когда мне довелось заметить её тонкий гордый стан, восседавший на маститом жеребце, во время парада в честь Дня летнего солнцестояния. Ни одна кисть опытного художника не смогла бы подыскать тех красок, которыми обладали её губы и кожа, и я только страшился представить, каким сладким запахом они, должно быть, обладают. Её силуэт принёс в дом заветный запах сумрака и тепла, и я рассеянно проследил, как она спрятала нежные тонкие запястья в длинных рукавах тёплой накидки с отделкой из норкового меха, устремлявшегося к самому подолу платья, с любопытством бросая взгляд двух беспространных турмалинов на меня — в горле жутко запершило, но я не подал вида, тут же касаясь ладонью грязной ткани фартука и пряча взволнованный взор за отросшей чёлкой слипшихся от пота волос. — У Баала золотые руки, уважаемая госпожа, поэтому ему вы вполне вольны озвучить все свои причуды! Специально для вас он выкует самый изящный тандо, за который не взялся бы ни один кузнец в Эргале! — подобострастно воскликнул старик Ной, с благоговением припадая на одно колено и позволяя собственным иссохшим губам найти тыльную сторону ладони девушки. — Готов поручиться за исход работы собственной головой! Ну чего ты встал как вкопанный?.. Покажи чертежи, что были у тебя на руках!.. Я нерешительно указал графине в сторону прохода в мастерскую и стыдливо проследовал следом, страшно жалея, что так и не успел навести порядок на металлическом столе инструментов, — внутри помещения было невероятно жарко и, невзирая на наличие вытяжных отверстий, сизые облака дыма по-прежнему клубились вокруг горна и наковальни, воссоздавая непроглядную вуаль пара от горящего топлива, которая, тем не менее, рисовала такие невообразимые картины профиля юной госпожи, что плотный металлический корсет тут же сковал мои рёбра, лишая возможности на свершение лишнего вздоха. Этот почерневший от огня и пота кирпич, эти жалкие деревянные ставни на окнах, этот пыльный земляной пол шли в такую колоссальную рознь с внешним обликом гостьи, что мне на мгновение показалось, словно её появление здесь — несбыточный сон, дикая мечта, нисколько несоизмеримая с реальностью и родившаяся в урагане углекислого газа и металлов, обжигающих кожу. Она снизошла на этот убогий клочок ада ради того, чтобы увидеть мои жалкие угольные наброски, но вместо этого мне хотелось спрятать её, увести из этой кромешной темноты, чтобы её прекрасные зеркальные глаза не видели бедности и скудости нищенской обители, каждый божий день сгоравшей в языках пламени. — Вы живёте здесь? — вдруг произнесла она тонким голосом, когда я судорожно схватился за влажное полотенце, избавляясь от следов сажи на пальцах. — В соседней комнате, госпожа. Однако мы работаем практически круглые сутки, потому что в связи с военной нестабильностью число заказов намного выросло, и лишних рук нам значительно не хватает. Но я не жалуюсь — у нас есть работа и Время. Этого более, чем достаточно. — Как вы скромны, — улыбнулась она, с любопытством пробегаясь взглядом по паяльным лампам и снова обращая свои необыкновенно выразительные глаза на меня. — Удивительно, что мой папа так предрасположен к вам. Хоть он и великодушен, но редко когда оказывает кому-то такую услугу как спасение, — даже «сыном» вас величает. Удивительно, ведь у меня никогда не было брата!.. Думаете, смогли бы им быть? — Буду для вас, кем угодно, — сорвалось с уст, и моя совершенно инфантильная необдуманность мгновенно отпечаталась на её нежных розовых губах — Атаргата заливисто засмеялась, побуждая сердце сжаться и всколыхнуться так сильно, что улыбка штурмом захватила лицо, вынуждая порывисто схватиться за чертежи. В мгновение ока она стянула со своей тонкой руки перчатку и резко забрала все записи, тесно прижимая их к груди, с доподлинно детским интересом рассматривая мои глаза, очутившись между кузнечным верстаком и телом, натянувшимся подобно металлической струне. — Не люблю прикрываться формальными фразами, поэтому не сочтите за грубость, — я помню, как вы уходили из покоев лечебницы моего батюшки. Я наблюдала за вами из окон кареты, и вы совершенно не похожи ни на одного из моих сверстников по академии. Может вы и с Севера, но в вас совершенно нет северных корней и даже ваша речь-… очень отличается от всех тех, кого я когда-либо знала. Вы крайне образованны для своего возраста и-… очень милы. Я бы хотела знать вашу историю. — На самом деле в моей биографии нет ничего такого, что могло бы занять вас. У меня нет образования, и я даже не посещал приходскую школу. Боюсь, я самый скучный субъект из тех, о ком вам довелось бы слышать, — с придыханием откликнулся я, но мой ответ нисколько не избавил её от пылкой восторженности, искрами перекочёвывавшей из зрачка в зрачок и терпко закрадывавшейся прямиком под кожу, заставляя всё тело гореть, как в лихорадке. — И тем не менее вы здесь, будучи ребёнком Дартвена носите имя Баала, — в нашей традиции почитаемого в качестве Дьявола, ради которого сотни тысяч людей лишились собственных детей во имя жертвоприношения. Вы уцелели от пули налётчиков, а теперь находитесь в фаворитах у графа Кастильского на попечении у кузнеца, работающего при главном замке. Хотите сказать, это просто удача или, может быть, вы действительно ставленник Ада? — Я всего лишь покорный слуга Беллума и вашего светлейшего батюшки, госпожа. Я обязан ему собственной жизнью за столь благородный поступок, но если за вашей спиной стоит такой великий человек, как он, то за моей спиной нет никого — я сирота, поэтому моя судьба вряд ли будет кому-то дорога. Она полностью находится в ваших руках, и уже за это я благодарю Бога, потому что мне остаётся уповать только на вашу милость. — Мой папа всегда говорил не забывать о подлинном происхождении, о том, кто ты такой на самом деле, потому что мир никогда этого не забудет. Ты можешь вознестись на вершину, и твоё происхождение на первое время станет главным оружием, поэтому никогда нельзя допускать, чтобы оно превратилось в слабость. В него надо облачиться, словно в броню, и тогда никто не сможет ранить тебя, — прошептала Атаргата, и её сладкий шёпот сопроводил лёгкое касание — она неожиданно мягко переплела наши пальцы, с интересом рассматривая мою ладонь. — Слишком нежные руки для обыкновенного кузнеца. Уверена, они способны на большее. Ты мог бы стать прекрасным войном и завоевать особое положение в обществе. Когда-нибудь думал об этом?.. — Мне запрещено касаться вас… Я-… Что-то яркое и трепетное обласкало рёбра изнутри, стоило её взгляду задержаться чуть дольше. Она была столь невинна и прекрасна в сравнении с тем, что мне когда-либо доводилось видеть, что я практически не мог дышать в её присутствии, полагая, что эти золотые волосы, античный силуэт и животрепещущие глаза — лишь фантастическая сублимация далёкой мечты, наконец облёкшейся в плоть. Что-то неподвластное и магическое было в её прикосновении, что-то, что навеки привязало меня к ней, и я заведомо познал великую тайну нечеловеческой зависимости, склоняющей таких глупцов, как я, на самые отчаянные поступки. — Хочу, чтобы вы лично принесли мне свой подарок, — вдруг произнесла она, откладывая чертежи в сторону и ласково откликаясь на мою безумную попытку удержать её ладонь. — Клинок — это лишь блажь отца, но я знаю, вы приложите к нему всё свое мастерство, поэтому ваше появление в замке будет для меня наивысшей наградой. Приходите. Я буду вас ждать. Тонкий аромат её парфюма опьяняющей вуалью окутал мои легкие, как только она резко переступила через порог, надевая ту самую беззаботную маску графской дочери, которая так шла, но всё же претила её восприимчивому естеству. Прощальный взмах ресниц отбросил меня на самое дно терпкого омута, в котором я захлебывался с той же беззаветностью, с какой снова желал почувствовать прикосновение, вместо этого теперь ощущая холодный металл королевской печати, подававшей пламенную надежду снова привести прямиком к ней. И я хочу этой встречи. Хочу её больше собственной жизни. Вопреки домыслам и рассудку. Вопреки всему. Не зная, чем все это обернётся, я могу думать только о том, как высок её пьедестал и как долго мне придётся прокладывать к нему путь. Пусть так, но я не побоюсь добраться до этой вершины, чтобы в один прекрасный день мне не страшно было протянуть к ней чистую руку и сказать: «Теперь я могу заслуженно присвоить твоё сердце себе? Потому что моё-… моё уже давно не бьется».» Позвоночник окутал табун мурашек, и я взволнованно сомкнула ветхие листы дневника, невольно вознося растерзанный взгляд к потолку и на шатких ногах пытаясь прислушаться к звукам извне, — вокруг было подозрительно тихо. Я поспешила избавиться от улики в собственных руках, испуганно смыкая дрожащие пальцы на шершавой поверхности полотна чёрного навеса, который необъяснимой магнетической силой влек меня к себе, вынуждая резко сорвать защитную панель с огромного холста. Под алым блеском тлеющих свечей на меня воззрился колоссальный по масштабам портрет девушки, чьё лицо, столь неправдоподобно живо переданное кистью неизвестного художника, с особой притягательностью взирало на меня, побуждая подойти чуть ближе и скрупулёзно исследовать каждую деталь роскошного платья и диадемы, покоившейся в длинных русых волосах, искусно обрамлявших лицо. Свежесть ее щёк и сияние глаз было настолько чарующим, что казалось, будто всё окружающее пространство также оказалось заключено в таинственной картине, поражающей своей правдоподобностью. Чем дольше я на неё смотрела, тем стремительнее открывала всё больше и больше знакомых черт, от которых становилось абсолютно не по себе — мягкая улыбка вдруг стала напоминать злобную усмешку, звонким куполом отрезонировавшую в голове: «Я — это ты. Неужели не видишь, что мы совершенно одинаковые?» И мы действительно были — портрет оказался идентичной репликой меня самой, жившей столетие назад. С уст невольно сорвался крик ужаса, и я бросилась вон из злополучной комнаты, устремляясь вверх по лестнице и чувствуя, как плавные вспышки чуждых воспоминаний о далёком прошлом стали штурмом захватывать сознание. Ощущение, словно я соприкоснулась с чем-то далёким и запретным, казалось отравляющим, поэтому я тут же вцепилась в деревянные панели шкафа, стремясь вернуть его в прежнее положение и заставить забыть собственную дерзкую попытку переступить фатальную черту. В войлоке тесных мыслей, роившихся с колоссальной скоростью, я с трудом обнаруживала отголоски ответов на все насущные вопросы, резко отпрянув от злополучного прохода и столкнувшись с чем-то твёрдым. Ладонь легла на распахнувшиеся губы, и я моментально очутилась напротив Ёнджуна, чьё степенное и безэмоциональное выражение лица внушило такой непреодолимый страх, что я инстинктивно предприняла попытку отстраниться, невольно встречаясь с его крепкой рукой, захватившей концы помявшегося воротника рубашки. Словно по инерции я снова оказалась на минимальном расстоянии от его крепкой груди, закованной в охровые кисти строгого костюма, идеально сходившегося на широких плечах и узком торсе благодаря плотной чернильной ткани, оттенявшей всю глубину багровых глаз. Сила его хватки была настолько испепеляющей и опасной, что я окончательно потеряла былую уверенность, судорожно заламывая пальцы за спиной и чувствуя, как крупные капли ледяного пота скользнули по позвоночнику, растворяясь в краях хлопкового жилета. — Смотрю, ты времени зря не теряешь, — произнёс он, ловя мой истерзанный взгляд, когда Кассия суетливо выглянула из-за дверного проёма, испуганно замирая и наблюдая, как Чхве так и не отнял руки в ответ на отрывистую реплику. — Все вещи готовы для погрузки, ваше Высочество. Нам потребуется лишь минут десять, чтобы их уложить в экипаж, и можем отправляться. — Хорошо, — стальным голосом откликнулся он, не сводя с меня испытывающих глаз. — Пусть Бомгю седлает лошадей. Мы скоро спустимся. — Как прикажете, эзус, — прохрипела старушка, тут же скрываясь в соседней комнате. Сбивчивый шум её угасающих шагов воссоединился в лихорадочную мелодику моих вздохов — я тесно обвила его запястье собственной ладонью в надежде сохранить дистанцию, но Чхве не позволил сделать и шага, волнующе скользя пальцами всё выше и выше вдоль шва, соприкасаясь костяшками пальцев с пульсирующей венкой на шее, от чего я решительно утратила возможность здраво мыслить. — Ты рылась в моих вещах? — нетерпеливо бросил он, на что я стыдливо прикусила губу, чувствуя себя маленьким ребёнком, которого застали врасплох за запретной шалостью. — Ты не оставил мне выбора, — отчаянно выступила я в свою защиту, чувствуя, как теряю контроль над собственным ломким голосом. — Там было так много оружия, эти дневники, окровавленный стилет и картина… Боже, я так сожалею, что стала свидетелем всего этого, но ещё больше не переношу себя за то, что не могу ненавидеть тебя, ведь ты убил моего близкого друга и обратил школу в руины!.. Все эти дни я терзалась лишь одной единственной мыслью, что повторю печальную судьбу собственных друзей, но вдруг появляешься ты — обрекаешь на тотальное разрушение все мои прежние убеждения и устои! Я так сильно хочу злиться и во всём винить тебя, но понимаю, что не могу, — никогда не смогу, потому что что бы ты не делал, любой твой поступок будет находить оправдание в моей душе! Разве это справедливо? Справедливо зависеть от тебя?.. Так ведь было всегда, не так ли? Ещё сотню лет назад, когда ты впервые нашёл меня? — Я бы в любом случае нашёл тебя, Хва Лин. Нашёл вне зависимости от Времени, Пространства и этой жалкой Вселенной, потому что она ничто в сравнении с нашей Вечностью и моими попытками вернуть тебя обратно домой, — прошептал Чхве, и его шёпот, глубокий и низкий, подобно веществу проник внутрь, захватывая все тело от головы до кончиков пальцев, вынуждая каждую секунду подчиняться сладкому напеву, столь сильно рознившемуся с холодной остротой сюрреалистичных черт. — Ты едва встала на ноги после всего произошедшего, поэтому я мало надеялся на то, что сразу вспомнишь меня. Однако я не мог избавиться от идеи, что рано или поздно процесс окажется запущен и твоя память, наконец, вернётся. — Память?.. Память о чём? О тебе? Хочешь сказать, та девушка на картине действительно я? — в полном безверии выпалила я, на что Чхве, ласково проведя по волосам, неожиданно отстранился, поднеся к губам свежую сигарету и сосредоточенно отвернувшись к окну, за которым разыгрался мятежный ветер. — Ты её двойник — кровный двойник графини Атаргаты Кастильской, родившейся на год позже, чем я, в три тысячи сороковом году. До войны твой отец был одним из крупнейших советников при дворе Конунга, и в период одного из морских путешествий его продовольственный корабль из двухсот опытных моряков заприметил моё жалкое полуразвалившееся судно, на котором я попытался пересечь границу родного города Дартвена, чтобы затесаться среди жителей Мортера и сбежать от налетчиков, которым задолжал кучу Времени. Тогда никакой речи о геноциде не шло, — я солгал, чтобы не испугать тебя и ещё больше не вселить ужас относительно собственного прошлого. В момент побега меня серьезно ранили в бедро, и я думал, что утону от кровопотери, однако меня вытащили из воды практически в самый последний момент и так я очутился в столице, где сначала работал в кузнице, а потом благодаря тебе дорос до звания личного оруженосца. На протяжении трёх лет мы были неразлучны, пока не началась война и я не очутился на передовой. В обмен на перемирие тебя завещали овдовевшему Императору Бэ, в ком текла кровь простого человека, и этот брак должен был положить конец всему конфликту, однако в последний год сражений согласно нашему уговору ты бежала из под родительского крыла — мы должны были пересечься на нынешней территории Асмена и уехать из страны, но твой экипаж подвергся нападению Белорождённых. Поскольку при тебе не было ни единой печати или герба, они посчитали тебя обыкновенным дизертиром и-… убили. Убили весь конвой сопровождающих практически у меня на глазах. В последний момент мне удалось выкрасть твоё тело, и тогда я решил, что непременно верну тебя… Верну любой ценой… Вопреки собственным доводам, рассудку и жизни. Поскольку к тому времени моя связь с Хаосом была особо сильна и благодаря твоему наставничеству я обучился владеть Гоетией, мне не оставалось ничего другого, как обратиться к Каину и заключить договор, чтобы вернуть твою душу из Дарвазы, пока она окончательно не перешла во власть Высших. Естественно, гарантий на подобный обряд не было, — согласно нашей религии подобный поступок считается грехом, противоречащим основополагающим законам всего Сущего. Каждая жизнь — это смерть другого живого существа, но я был готов заплатить любую цену, чтобы вернуть тебя обратно. Мне было откровенно плевать на закон противодействия, и я ни о чём не жалею — спустя столько декад томительного ожидания и поисков Беллум наконец-то сжалился. Пусть твоя память обо мне и утрачена, — главное, что ты здесь, рядом со мной и моя память о нас по-прежнему жива. Твоё возвращение — главный триумф, подлинный трофей в обмен на всё то, что я когда-либо мог желать в собственной жизни, потому что я никогда-… никогда больше не повторю ошибок прошлого. Мои ладони дрожали — я не смела приблизиться к нему, как бы того не желала, но и сил на то, чтобы вымолвить хоть слово, не обретала. Все внутренние демоны резко поутихли, пепелом оседая на самом днище сердца, куда не заглядывал даже мой собственный глаз, — там было слишком темно. Тем не менее именно из этой неисследованной мрачной впадины росли все те таинственные чувства обоюдной тяги, которую я питала к столь близкому и в тоже время далекому образу Чхве Ёнджуна. Каждый раз, когда я хотела коснуться его, он ускользал подобно блёклому призраку, столь живо находившему приют в моём сознании. Однако стоило и ему протянуть навстречу ладонь, как реальность приобретала совершенно иные очертания, преображаясь лишь от одного порыва его дыхания на моих губах. И это дико пугало. Столь тесная близость, которую я никогда и ни к кому не смела питать, ярким фейерверком вспыхивала на дне груди, побуждая распробовать его чужеродную теплоту снова и снова. Столь чужеродную, сколь в сущности она была необыкновенно родной и манящей. — Значит, все эти годы, что ты исследовал Оксонию и другие зоны, были на самом деле потрачены на то, чтобы отыскать меня?.. — дрожащим голосом прошептала я, немощно прикрыв глаза и улавливая, как серые клубы дыма сладким водопадом стали возноситься наверх из приоткрытых губ Чхве — он сломал недокуренную сигарету меж тонких пальцев, отправляя её на суд холодным дождевым каплям и внезапно обернулся, настигая меня своим пронзительным алым взглядом. — Ты же понимаешь, что мне не место здесь? Я закончу образование в Военном Форте и отправлюсь искать маму!.. Я должна-… Я-… Ёнджун плавно оттеснил меня к стене, словно намеренно игнорируя сказанное, в результате чего я сама разуверилась в собственных словах, судорожно подыскивая иные фразы, когда его грудная клетка внезапно нашла мою, — дыхание сбилось, и я взволнованно облизала пересохшие губы, решительно не зная куда себя деть. Терпкий запах дыма неумолимо проникал в лёгкие, и я сделала жадный вздох, не понимая, как могу столь глупо и безвольно ощущать необходимость в его тесном присутствии, когда он с трудом подаёт шансы на элементарное доверие. И тем не менее он был здесь — такой эфемерный и в то же время опьяняюще манящий как густое красное вино на дне прозрачного бокала. Впервые за всё это время мне показалось, словно действительно вижу его насквозь со всеми мыслями и мотивами подобно книге, и чем больше он позволял углубиться в себя, тем стремительнее я ныряла в его воды без шанса на спасение. — Если хочешь вернуться в Оксонию, я дам тебе собственный меч, но если хочешь свободы, — Его ладонь не спеша коснулась пряди волос, замирая вместе с голосом, поразившим своей глубиной. — …я вверю тебе себя. Как бы упорно ни силился предсказать будущее и предупредить все его исходы, мы на пороге вооруженного столкновения, на которое я никак больше не могу повлиять. Одного из главных дипломатов Белорождённых отравили, и теперь Центрион выдвигает нам незаслуженные обвинения. Если он умрёт, у нас не найдётся ни единого оправдания для сохранения мира — начнётся война. Я-… я больше не намерен тебя терять. Не могу допустить, чтобы прошлое повторилось снова. Сердце сжалось непримиримыми тисками горечи, и как бы я не стремилась найти хоть единую лазейку, ведущую к родному дому, обстоятельства оборачивались против меня. Внутри по-прежнему зрели какие-то дикие инфантильные фантазии, что я запросто сумею отыскать маму, которая непременно приведёт сотню оправданий для Трибунала, однако слова Ёнджуна были смиряющими и отрезвляющими одновременно — на данном этапе я не могла пересечь границу. Мой лоб обессиленно коснулся плотной ткани костюма на его груди, и я очутилась на дне удушливых океанических волн, бесконечно кравших кислород, когда пальцы Чхве мягко накрыли плечи и затылок, практически с отеческой лаской осушая внутренний водопад слёз. Они транслировали столько тепла, что я невольно вспомнила глубокое детство, когда папа помогал вплетать в волосы белые атласные ленты на каждый день рождения, прежде чем заключить в крепкие объятия и осыпать лицо градом нежных поцелуев. Толика этой воздушности прямым каналом перетекала под кожу, и я робко осмелилась сомкнуть кольцо рук на пояснице юноши, чувствуя, как он невольно вздрогнул, раскрываясь завораживающей палитрой редких красок. — Я стану Септумом, и ты будешь гордиться мной, — прошептала я, отчаянно пытаясь избавиться от этой глупой уязвленности, неизменно превращавшей в маленького ребёнка, жаждущего одобрения. — Я уже горжусь тобой. Из тебя выйдет отличный маг — ещё более могущественный, чем я. Невольно отстранившись, я снова столкнулась с его пронзительным взором, ожидая распознать очередную легкомысленную насмешку, столь свойственную неоднозначной натуре, однако он выглядел нетрадиционно приземлённо, удивляя своей сосредоточенностью, за маской которой роились таинственные мысли, по-прежнему недоступные и далёкие. Он держал себя и собственные чувства под толстым замком, и только тонкая нить телепатии, связывавшая нас, помогала инстинктивно ощутить всё очарование его энергии, не имевшей цвета и упорядоченности, — она была столь же дикой и иррациональной, как и он сам. И тем не менее, этими прикосновениями он выражал намного больше, чем можно было бы описать словесно, — он постепенно обучал меня той форме общения, которая неподвластна простым существам и которая позволяла соприкоснуться с нечто большим, чем обыкновенные мысли. По коже пробежал лёгкий холодок, и в это мгновение в дверь постучали. На пороге показался один из стражей: при поклоне его длинная мантия всколыхнулась, и я тут же поспешила отпрянуть от Чхве, испытывая подозрительную неловкость. — Прошу прощения за беспокойство, эзус, — невозмутимо произнёс он, нервно уставившись на своего покровителя. — Советник Фалвий приказал немедленно послать за вами и собрать заседание. Поступила новая информация относительно здоровья дипломата Хван Донсуна и последнего распоряжения Императора Ли, которое требует вашего внимания. Мы также будем ждать вашего нового визита в Ирверд для проверки вооружения и йоменов. — Доложи командирскому составу, что я отправлюсь в Ирверд сразу же после заседания, — со сталью в голосе откликнулся Ёнджун, теснее сжимая рукоять меча в ладони. — Пусть подготовят гвардейцев ближе к вечеру. Должны присутствовать все до единого, включая Тэхёна. У него копии пакта о ненападении и тексты переговоров. Ни одного Миротворца в Мортере к концу этой недели быть не должно, иначе мы засчитаем это за попытку несанкционированного вторжения на нашу территорию. Больше никакого нейтралитета в их сторону. Можешь так и передать. — Слушаюсь, ваше Высочество. Позвольте сопроводить вас до главного зала. — Мы не поедем в Военный Форт вместе? — робко подала голос я, и страж взволнованно взглянул в мою сторону, должно быть, боясь озвучить любое лишнее слово, вертевшееся на языке, когда Чхве крепко сжал мои предплечья, словно намеренно пытаясь вселить уверенность в стабильности происходящего. — До самых дверей тебя сопроводит Бомгю. У него на руках рекомендательное письмо, которое он передаст директору, поэтому в академии о тебе непременно позаботятся. Я приеду сразу, как только смогу. В горле застыл тугой ком печали — я не ожидала, что расстанусь с Ёнджуном столь скоро, едва свыкнувшись с его косвенным присутствием рядом. Без него этот огромный город напоминал ревущий океанический каскад, в который меня вот-вот выкинут, как пассажира за борт, не умеющего плавать. В сознании вызревали самые безумные картины, как я окажусь одна без знания языка и культуры в военной академии на закрытой территории бог знает где среди тысячи незнакомых людей. Всё это предприятие больше напоминало курс по выживанию, по итогу которого погибну или останусь жива. Однако я должна была выжить. Просто была обязана сделать это ради мамы и ради собственного будущего. — Знаю, ты уже скучаешь по мне, брюзга, но ты должна быть сильной, — неожиданно прошептал Чхве, склоняясь прямо к уху и обжигая шею своим тёплым дыханием. — Пока будешь в Военном Форте, я буду постоянно навещать тебя и блюсти мир во всём мире, чтобы по окончании занятий ты могла спокойно вернуться обратно ко мне. Потом мы отыщем твою почтенную матушку и убедим её, что я не вор, а ты не преступница. Возможно, она наколдует нам благословение от Архиепископа и тогда мы заживём долго и счастливо. Как тебе план? Ухмылка отпечаталась на лице, и мне страшно захотелось обругать его за столь неуместные шутки, которые шли в полный противовес моей тоске, когда его губы нашли висок, оставляя практически невесомый поцелуй на пылающей коже. Я затаила дыхание, теряясь в мелодике собственного сердцебиения и испытывая лёгкое головокружение от исключительного аромата, переполнявшего легкие, — его близость парализовывала и вызывала зависимость. Спустя мгновение я уже оказалась под неустанным вниманием Бомгю, который учтиво сопроводил меня вниз по лестнице прямиком к экипажу, предпринимая упорные попытки вселить уверенность в безопасности и мимолетности поездки. Однако ни одно его слово не усваивалось, — я по-прежнему чувствовала присутствие Ёнджуна, его испытывающий взгляд и однобокую улыбку, вызывавшую блеск бесноватых искр в яхонтовых глазах. Под влиянием дурмана, навеянного его теплом, я печально соприкоснулась лбом со стеклом, одергивая шторку в сторону и замечая, как он покинул стены западной резиденции следом в сопровождении группы вооружённых войнов, принявшихся седлать лошадей. Дёрнув за рукоять продолговатого оконца, я сложила ладони на скрипнувшей раме, выглядывая из салона и с жадностью наблюдая за каждой деталью его высокой фигуры, оказавшейся на спине чёрного маститого жеребца, отливавшего синевой. Конь разразился утробным ржанием и смиренно остановился в начале дороги, ведущей в противоположную сторону. Сердце непроизвольно сжалось, когда его глаза нашли моё застывшее лицо, — теперь они выглядели задумчивыми и всё так же неизменно нежными, заполняя грудь и горло, выступая сквозь кожу и терзая руки желанием прикасаться снова и снова. Не смотри слишком долго. Его мягкий тембр, неожиданно раздавшийся в сознании, вынудил невольно сжаться, и я болезненно прикусила губу, ощущая, как пальцы вот-вот вспыхнут крохотными огоньками. Почему? Потому что тогда я не смогу придумать ни единого оправдания, чтобы так запросто отпустить тебя. В голове всё резко смешалось, щеки вспыхнули, и я тут же нырнула обратно в салон, тесно прижимая лежавшую под рукой подушку к неутомимо содрогавшейся груди, бесконечно напоминавшей о горячей печати его губ на виске. Экипаж тронулся.

***

Мои понятия об элементарной самообороне и военном деле были настолько ничтожно малы, что когда я оказалась за воротами академии, в три раза превышавшей масштабы бывшей школы в Оксонии, моё сознание словно очутилось под прочным куполом параллельного измерения, где жизнь текла по совершенно иным законам. Военный Форт настолько сильно отличался от непривычной суетности Мортера, что больше напоминал отдельный город со своей строгой системой и железной дисциплиной, прослеживаемой в каждом бетонном камне, воссоздававшем сеть корпусов и весьма старых, но крайне опрятных зданий, укрывшихся возле подножия массивных гор. Их пикообразные крыши возносились прямиком к чернильному небу, выстраиваясь в ряд вместе с чернеющими вершинами холмов, простиравшихся в самую ввысь и выстилавших прямую дорогу к сумеречному небосводу. Не могу сказать, что я ощутила особое гостеприимство оказавшись на пороге древнего беспространного холла, выложенного серым мрамором и украшенного замысловатой лепниной: в сомнище студентов и снующего персонала, облаченного в изысканные бордовые мундиры, я испытала жуткий укол растерянности, очутившись без какой-либо поддержки Бомгю, который был вынужден остаться по иную сторону ограждения сразу же, как только мы прибыли. Мои глаза зачарованно цеплялись за каждую деталь минималистичного зала, поражавшего своей монументальностью, и в столь удивительной обстановке нетрудно было догадаться, что это здание служит оплотом военного искусства Эргалы на протяжении уже долгих тысячелетий. Должно быть, эти стены взрастили многих могущественных войнов, чьи портреты украшали длинные светлые коридоры, и я могла только догадываться, в каком состоянии духа люди покидают это заведение после нескольких лет упорной подготовки. Здесь учили сражаться с достоинством, и это первый урок, который мне довелось усвоить, когда я очутилась в окружении порядка десятка сверстников, сосредоточенно внимавших словам командира Чон. — Первое правило ведения боя заключается в том, что вы можете столкнуться с врагом при любых обстоятельствах, в любом месте и в любое время. Строго запрещено полагаться на мысль, что столкновение можно избежать, — в первую очередь, вы должны подумать о том, как встретить противника и сделать нападение на себя невозможным для него. Любая война — это путь обмана. Даже если в вашей голове и созрел какой-то план, заставьте врага думать иначе: если вы на самом деле близко, заставьте его полагать, словно вы далеко; если и можете что-нибудь, пусть считает, что вы бессильны. Если он силён — уклоняйтесь, приведите в состояние гнева, вызовите самомнение и утомите так, чтобы он не смог оказать сопротивления. Здесь никто не будет учить вас устраивать кровавую резню — это действие диких и отчаянных, но не думайте, что в будущем не станете свидетелем чего-то подобного. Ваш меч должен стать рукой, — оружием, в первую очередь, для защиты, а не для убийства. Его слова меткими пулями резонировали в моем сознании, и я с любопытством обвела взглядом огромную крытую тренировочную площадку, снабжённую многочисленным оборудованием. Вдоль массивного металлического ограждения тянулись ринги, к которым стекались группы студентов разных курсов и, очевидно, более высоких уровней подготовки. На их спинах сияли красные знаки пентаграммы, свидетельствовавшие о шкале профессионализма, и я задумчиво склонила голову в сторону своей темной тканевой метки на предплечье, сливавшейся с цветом военного костюма, — черный сигнализировал о принадлежности к самому низкому рангу, и я решительно уставилась на кадетов, стоявших впереди, страстно желая однажды оказаться на их месте и гордо облачиться в бордовую мантию. В силу того, что большинство из них было коренными Девиантами, выбравшими данное поприще в ещё более раннем возрасте, я не уставала поражаться, как столь юные лица могли достигать невероятных высот и владеть несколькими видами оружия, едва прожив четверть жизни. Многие из них, судя по выражению лиц и весомым физическим данным, мгновенно бросавшимся в глаза, разделяли психологию настоящих бойцов, не представлявших собственной жизни без подобного рода деятельности, в то время как я на их фоне выглядела подобно побитому зверю, забредшему в чужую стаю. По прибытии в Мортер я неустанно ловила на себе взгляды простого люда, поражавшегося цвету волос и строению черт, шедших в колоссальную рознь с устройством внешности северных и южных народов, оказавшихся теперь здесь под одной крышей, — и пока они спокойно делили общую территорию, поддерживали дружеский диалог на недоступном для меня языке, я держалась немного поодаль, внимая каждому слову менторов и судорожно успокаивая себя тем, что далеко не все отношения тут строятся на древнеквинкейском. Невзирая на осознание собственной чужеродности, я знала, что приложу все усилия, чтобы в кратчайшие сроки овладеть необходимой языковой базой и техникой боя, поэтому косые взгляды меня мало коробили — на кон теперь было поставлено всё, и я просто обязана была стать лучшей. Взгляд невольно остановился на паре студентов, взошедших на возвышение одного из рингов, и я зачарованно проследила, как они принялись оттачивать разнообразные тактики атаки, работая в полную силу и не скупясь на меткие удары в солнечное сплетение, вынуждая даже на расстоянии терять кислород. Среди разношерстной толпы наблюдающих я не могла не приметить одного единственного белокурого юношу, столь же сильно отличавшегося по росту и происхождению: он мало походил на северян и ещё меньше производил впечатление местного жителя из близлежащих городов — бледность его лица и светлый цвет глаз невольно напомнил о доме, об Оксонии и о тех представителях южных зон, которые учились у нас в школе. Длинные отросшие локоны были подобраны в небольшой пучок, и я болезненно прикусила губу, невольно вспоминая, как в детстве Йеджи постоянно крала из под носа у Хёнджина резинки, насмешливо заявляя, что без них со спины он выглядит как достойный претендент на звание родной сестры, а не брата. Он долго и степенно выносил подобные ущемления собственного непоколебимого достоинства, пока не опередил нас в росте на целую голову и не приобрёл ту запретную толику мужественности, от которой последние годы страшно страдала не только моя нервная система, но и вся женская половина школы, видевшая в нем главный объект неутомимого обожания. При одном лишь взгляде на профиль незнакомца меня снова бросило в жар, и я печально опустила голову, теряя нить повествования командира и ощущая, как грудную клетку обдало болезненным холодом из-за отсутвующего на ней кулона. — …поэтому вы должны понимать, что главным показателем вашего профессионализма для нас станет именно реакция на непредвиденную ситуацию. Мы поместим в группу для продвинутых учащихся только тех, кто хорошо покажет себя в рукопашном бою. Главное правило — никакой Магии. Я должен увидеть только вашу тактику, ту или иную предрасположенность к защите или атаке. Если хотите сдаться, достаточно три раза ударить по мату ладонью. Однако помните: ваши проигрыши или промахи — это минус к статистике. Каждый день в главном корпусе будет обновляться табло, где напротив каждой фамилии сможете увидеть собственные баллы, полученные за уроки и практические учения. Для прохождения на следующий уровень в ряды «зелёных» достаточно к концу семестра преодолеть порог в семьдесят баллов. Если же ваша фамилия оказывается за чертой красной линии, двери академии окажутся для вас закрыты. Мы никого здесь не держим и готовим только тех, кто готов стать частью элитной гвардии при Верховном Форинге. Это ответственность, господа, поэтому если не готовы её блюсти, то выход прямо перед вами. Стоило властному голосу стихнуть, как на нас легла отправляющая печать испуга и молчания, — лишь один человек, стоявший впереди, осмелился решительно поднять руку для вопроса, на что командир благосклонно кивнул головой. — То есть прежде чем нас поделят на группы, мы должны будем выйти на ринг друг против друга? Без малейшей подготовки? — возмущённо произнесла темноволосая девушка, и её взволнованный тембр кинжальным ударом прошёлся по моей содрогнувшейся самоуверенности. — Именно, — с мертвенным спокойствием процедил мужчина, бросая орлиный взор на наши сжавшиеся силуэты, словно подобная практика была нечто самим собой разумеющимся. — Вы стоите здесь, потому что уже прошли вступительное испытание и смогли продемонстрировать свои навыки в стрельбе из лука и владении мечом. Однако при вас далеко не всегда окажется подручное средство для оказания сопротивления. Как поступите тогда? Обратитесь в бегство? Меня не интересуют первоначальные баллы — я хочу увидеть воочию, как работает ваше тело. Когда студенты принялись опасливо тянуть жребий, судорожно оглядываясь друг на друга, я нервно потирала запястья, медленно приходя к выводу, что большинство из присутствующих оказалось здесь путём тщательного отбора, в то время как я очутилась в этих стенах совершенно непреднамеренно благодаря протекции одного из главных лиц государства. Возможно, в этом был бы определённый плюс, если я бы всю жизнь мечтала почувствовать холод металла в собственной ладони, но, похоже, мотивы о простом выживании резко изменили свой вектор и переросли в необходимость стать настоящим солдатом. В ладони оказалась карта со вторым номером, и я болезненно проследила, как на ринг выступила первая пара: темноволосый юноша уверенно занял позицию в нескольких метрах от вздрогнувшей девушки, которая, плотно сцепив зубы, подняла рукава чёрного костюма, готовясь к отражению атаки. В районе роста волос скопились капельки холодного пота, и я с ужасом попыталась предсказать исход их боя, учитывая неравенство сил и явное физическое превосходство противника. Незнакомец рывком принялся пробивать защиту оппонента, пытаясь сбить девушку с ног, однако ей удавалось ловко уворачиваться от каждого весьма порывистого удара, пока он не вывел её из равновесия, грубо хватая за руку и опрокидывая навзничь. — Давай, Бёнчан! Вали её! — раздавалось со всех сторон, и я шокировано застыла, невольно зажмуриваясь каждый раз, когда с уст сражавшихся срывались хриплые крики, — они отчаянно продолжали уклоняться, предпринимая последовательные контратаки, пока девушка всё же осмелилась, к огромному удивлению, обездвижить своего оппонента, осуществив со спины удушающий приём. Юноша инстинктивно схватился за прочный канат из рук в попытке высвободиться, но в следующее же мгновение оказался на земле, лихорадочно хлопая по поверхности мата. — Твою мать, Мина, ты беспощадный человек, — сдавленно пробормотал он, касаясь покрасневшей шеи, когда шатенка поднялась и довольно продефилировала мимо под громкие аплодисменты кадетов, болезненно утирая с губы выступившую кровь. — Ещё на вступительных я сказала, что обязательно надеру тебе задницу, — хмыкнула она, сдержанно пожимая руку командиру и принимая нагрудный золотой жетон. — Я помню тебя на дне открытых дверей. У тебя есть потенциал, девочка. При должной мотивации ты сможешь проложить путь в ряды белой гвардии, а там и до йоменов недалеко, если не дашь слабину, — удовлетворенно прохрипел ментор, одобрительно хлопая её по плечу. — Кто там дальше идёт?.. Хватит мяться, как маленькие дети! Никто не будет ждать, пока вы наскребёте остатки мужества! Если хотите, чтобы оно в вас было, то бейтесь с достоинством! Я взволнованно сжала номерную карту в ладони и отбросила её в сторону, чувствуя, как сердце рухнуло куда-то в Преисподнюю, — пальцы горели под кожей, и я молитвенно склонила голову, выступая вперёд в надежде, что мой внутренний огонь не даст о себе знать в столь ответственный момент. От неукротимой истерики и безысходности хотелось вопить, но стоило очутиться под прямым светом ламп напротив той самой девушки, которая осмелилась поднять руку во время инструктажа, как парализованное страхом тело моментально пришло в работу — её дымчатые глаза на фоне темного зала выглядели настолько зловещими и испепеляющими, что чувство самосохранения мгновенно поглотило с ног до головы, вынуждая тут же признать: «Она явно намерена не оставить от меня ни единого живого места ради этого проклятого жетона». Должно быть, мои мысли оказались пророческими, потому что она тут же перешла в наступление, занося кулак и расчётливыми ударами принялась пробивать щит, целясь в ребра и грудь. Сила её атаки была настолько велика, что я тут же предприняла истошную попытку увернуться, чувствуя, что ещё чуть-чуть и заработаю перелом предплечья. Тело облекли массивные стальные оковы, и я с трудом могла предугадать тактику, теряясь в быстроте и расчётливости её действий, накрывавших подобно безудержной снежной лавине, — воздуха катастрофически не хватало, и я медленно стала отступать к самому углу площадки, прежде чем совершить необдуманный выпад, стоивший резкого удара по коленям. — Так её, Джаин!.. Хватит развлекаться! Покажи ей! — доносилось со всех сторон подобно воющей сирене, и я едва удержала равновесие, перекатываясь в противоположную сторону, чтобы совершить толчок со спины. Тем не менее мой оппонент успела схватить меня за воротник униформы, нанеся оглушительный удар в челюсть. Я рухнула, не чувствуя собственных конечностей и замечая под скользящими по поверхности холодного мата ладонями кровавый след от щеки. Перед глазами распростерлось жаркое бордовое марево, весь мир на мгновение померк и тело вспыхнуло подобно свече, напоминая раскалённый металл, — с уст сорвался хриплый рёв, и я в исступлении нанесла удар по лодыжкам раскрасневшейся от ярости девушки, лишая её почвы под ногами и оказываясь сверху. — Бей! Давай!.. Не позволь ей встать обратно! — кричали из толпы, однако как только пальцы сомкнулись на шее соперницы, она резко перехватила запястья, нанеся мощный удар лбом в переносицу. В это мгновение меня настиг удушливый приступ агонии, и я с криком предприняла попытку увернуться, но её ноги тугим корсетом стянулись на моих бедрах, резко переворачивая нас обеих и вынуждая ещё более явственно ощутить привкус металла на языке. Словно очутившись под градом пуль, я снова начала блокировать серию неумолимых ударов, но девушка хладнокровно схватила меня за волосы, избавляя от последнего средства защиты и позволяя со всей сладостью вкусить горечь собственного бессилия и ничтожества — её искажённое в порыве гнева лицо стало темнеть, сливаясь с беспросветным чёрным куполом тренировочной площадки, и тут же исчезло, как только раздался хруст костей, а горло стянуло стальной нитью от невозможности дышать из-за прибывавшей из ни откуда крови. Крики смолкли, жар отступил и кроме мучительной судороги, подобно штыку пронзившей всё тело, я не чувствовала ничего, оказываясь в бесприютных объятиях сурового морока.

***

НЕДЕЛЮ СПУСТЯ

— Мupunga, ndapota, — тихо произнесла я, робко прикусывая саднившую губу из страха перепутать слова и ловя благожелательную улыбку от повара, протянувшего заветную порцию завтрака на подносе. — Nakidzwa nekudya kwako! — незамедлительно откликнулся он, обращая взгляд на последующего кадета, и я тут же поспешила занять место где-нибудь в самом неприметном углу зала, дабы не привлекать лишнего внимания и не становиться частью бессмысленных толков, смысла которых по-прежнему не улавливала. Меньше чем за сутки Военный Форт облачил меня в строгую смирительную рубашку, которой я воспользовалась, как металлической броней, скрываясь от надоедливых взглядов сверстников и гадкого прозвища «нандо», оказавшегося, как потом выяснилось, нелестным обращением ко всем Белорождённым, слывшим в кругу простых Девиантов в качестве дикарей. И хотя никто не удосуживался узнать о подлинном происхождении, моя неоднозначная внешность говорила намного больше, чем я сама того желала, поэтому после отборочного этапа, когда перед доброй половиной академии меня чуть ли не сравняли с землёй, я стала для всех и каждого безымянной белой дикаркой, чью кровь в тот же день отмывали с ринга, пока врачи в лечебном корпусе отчаянно стремились собрать меня обратно по частям. Спустя три дня я всё же нашла в себе силы приступить к полноценным занятиям и влиться в круг тех проигравших, кто так и не сумел одержать победу над своим противником, однако, невзирая на все ярые стремления выбраться из этого порочного круга и набрать побольше баллов для успеваемости, в первый же понедельник, очутившись в холле перед табло, я обнаружила свою фамилию практически в самом конце списка на сто тридцать восьмом месте. Подобный результат страшно сыграл на моём достоинстве, поэтому последние несколько суток я то и делала, что задерживалась в спортивном зале допоздна, крайне желая обрести хоть малую долю той физической подготовки, которой обладали другие новички, гордо носившие золотые повязки на предплечьях. Я никогда не считала себя слишком слабой, но, замечая тот рельеф мышц, которым обладали другие девушки, едва приступившие к прохождению первого курса подготовки, мне становилось тошно от собственной ничтожности и нетрадиционной худобы, превращавшей в легкую мишень для издёвок. Приемы пищи, должно быть, были самыми приятными моментами за весь день, потому что после раннего подъема и групповой пробежки по полю тело решительно отказывалось функционировать — я окончательно падала на деревянную скамью без сил, упорно налегая на белок, дабы восполнить силы и добиться такой физической кондиции, чтобы меня не сносило от каждого порыва ветра. Сосредоточенно вылавливая из бульона кусочки говядины, я параллельно листала тетрадь по грамматике, повторяя весь тот список слов, который оформила на последнем занятии по древнеквинкейскому: пока мои знания были крайне скудны и отличались лишь способностью составлять односложные предложения, однако я весьма быстро накопила багаж полезных ругательств, чтобы хоть как-то ассимилироваться и эффективно посылать надоедливых субъектов в самые глубокие впадины океанических вод. — Chokwadi iyi ndiyo nzvimbo yangu, — неожиданно раздалось прямо над ухом, и я невольно вздрогнула, не в силах связать слова и сталкиваясь с высоким силуэтом белокурого юноши, хмуро рассматривавшего мою недовольную физиономию, приведённую в полное замешательство. Он был облачен в бордовую военную униформу, впрочем, мало отличавшуюся от моей и представлявшую из себя сочетание облегающей хлопковой рубашки с карманами на груди, сходившейся на торсе благодаря широкому поясу, и брюк свободного кроя, заправленных в высокие милитаристские сапоги на шнуровке. Его блондинистые волосы, напоминавшие каскад белой ваты, спадали на миндалевидные глаза, заманчиво переливавшиеся при ярком свете массивных люстр, свисавших с высокого потолка, и я сосредоточенно зацепилась взглядом за миловидное созвездие веснушек на его щеках, предполагая, что он, должно быть, один из кадетов более высокого ранга. Однако в ту секунду я едва ли могла думать о каком-либо уважении к старшим, сразу же принимая его за одного из местных задир и грубо бросая: — Enda kugehena. Незнакомец удивленно вскинул брови, в то время как я с прежней невозмутимостью продолжила напихивать щеки рисом, пока его поднос с характерным гулом не рухнул прямо напротив, вынуждая взволнованно замереть и проследить, как он выдержанно сел на скамью, вызывающе смотря мне прямо в глаза. — Здесь за подобные выражения бьют, между прочим, — вдруг произнёс он нетрадиционно глубоким голосом, шедшим в колоссальную рознь с весьма очаровательной внешностью, преисполненной духом беззаботного юношества. Что-то было в его лице особенное: практически невесомое и мягкое — что-то, что бесконечно ласкало глаз, вызывая глупое удивление с примесью немой восторженности. Была ли это выразительность светлых глаз или непривычная узость аккуратного кукольного лица — я не знала, но он был явно одним из тех загадочных субъектов, с которыми по началу не захочешь связываться, пока не заведёшь диалог. — Думаешь, меня этим можно испугать? — хмыкнула я, горько качая головой и невольно распознавая в толпе прибывающих на завтрак студентов высокую фигуру Джаин. — Судя по тому, какими красками расцвела твоя физиономия, тебя тогда всё-таки знатно отделали, — протянул он, по-лисьи щурясь и, должно быть, замечая всю степень моей нервозности. — Ты видел? — Обижаешь! Вся академия видела, как ты отключилась, плавая в луже собственной крови. Такого колоритного посвящения в ряды солдат у нас ещё никто не проходил. Ты круто отличилась. — Мне просто не повезло, — обиженно бросила я, лениво возя ложкой по поверхности супа и судорожно давая себе обещание, что больше не потерплю подобного унижения. — Не переживай, в этих стенах чьи-то неудачи долго не обсуждаются — тут все больше предпочитают урывать жалкие трофеи, а не становиться настоящими профессионалами. Большинство из этих недоумков позаканчивали элитные военные школы и прошли вступительные на высокий балл только благодаря статусу полученной корки. За красный аттестат им сразу ставят чуть ли не сто баллов, поэтому, оказываясь здесь, они мнят себя королями. — Если им плевать на результат, тогда ради чего проходят подготовку? — будучи окончательно сбитой с толку, пролепетала я, доставая из сумки пакет со льдом и прижимая его к ноющей скуле. — Чтобы с горем пополам дорасти до звания офицера, а потом, если повезёт, попасть в белую гвардию под попечение Верховного Форинга. Это всё, конечно, утопия, но он сам в своё время закончил эту академию, поэтому мы чтим его как живую легенду. — Его? Как легенду? Этого засранца? — хохотнула я, подавившись бульоном, на что юноша смерил меня сомнительным взглядом, удивленно вскинув брови. — Вот это ты зря. Он руководит когортой йоменов уже больше столетия и после всех тех полковых восстаний, вспыхивавших в Мортере, он стал первым деятелем, кто полностью реформировал всю военную систему, придав ей ту упорядоченность, которую имеем сейчас. Если бы не он, Эргалу поглотила бы революция или очередная междоусобица. Гаки никогда не любили нас и вечно пытались сепарировать Асмен, но благодаря нему мы сильны, как никогда прежде, так что Белорождённые нам больше не помеха. — Эй, нандо, ты как оказалась в ряду второкурсников? — неожиданно прогремело со стороны прохода, и я вымученно зажмурилась, раздраженно вцепившись в ложку, когда один из одногруппников оказался напротив столика, насмешливо всматриваясь в моё побледневшее лицо. — Твою мать, твоя сладкая мордашка опухла и увеличилась на сотню кубометров! Я, конечно, предполагал, что Джаин знатно тебе пропишет, но не думал, что настолько! Хочешь, научу паре приёмчиков, чтобы в следующий раз накостылять ей? — Отвали, Бёнчан! — прорычала я, однако моя реплика моментально утонула в залпе взаимного хохота студентов, сидящих за соседними столами. — Слушай, нет, мне просто интересно, как тебя вообще допустили до ринга? Кто твои родители, раз у тебя стоит стольник за вступительный тест? В это мгновение мой новоиспечённый собеседник утомленно повёл челюстью и резко встал, вынуждая одногруппника сконфузиться и инстинктивно отступить. — Мы вообще-то сидим и завтракаем или ты ослеп? — стальным голосом произнёс он, простирая руку к плечу юноши и неожиданно резко сжимая его, в результате чего тот испуганно вскрикнул, инстинктивно пытаясь избавиться от мощной хватки оппонента. — Сейчас только восемь грёбаных утра. Я хотел спокойно поесть и чтобы ничья тупая физиономия не маячила у меня перед глазами, но появился ты и все испортил. Что прикажешь делать?.. — Ну чего ты, хён, я же просто-… просто мимо проходил! Не думал, что ты будешь сидеть с кем-то вроде нандо… Это просто шутка, правда! — залепетал Бёнчан, краснея и тут же поднимая руки в капитулирующем жесте. — Шутка? Ты считаешь смешным, что человека избили?.. Проси у неё прощения, придурок, иначе я протяну твой язык через канализационное отверстие и повешу возле ближайшей сточной канавы, над которой будешь барахтаться! — просипел незнакомец, хватая перепуганного парня за воротник и грубо поворачивая прямо ко мне. — Проси прощения сказал!.. Бёнчан шумно выдохнул, испуганно оглядываясь по сторонам и смущенно накрывая лоб ладонью от осознания, что фокус внимания практически всей столовой сместился только на него одного. — С-Слушай, я не специально… — тихо промямлил он, прикусывая губу и резко получая звонкий удар по затылку. — Эй!.. — Громче и внятнее! — прошипел второкурсник, и юноша угрюмо повесил голову, обезоружено мыча на выдохе: — Мне правда очень жаль. Я не хотел оскорблять тебя. Прости пожалуйста. — А теперь пошёл вон. Он тут же поспешил удалиться под всеобщие перешептывания и смешки, когда белокурый незнакомец озабоченно упал обратно на лавку, принимаясь активно опустошать тарелку с рисом. — Спасибо тебе, — с придыханием произнесла я, чуждаясь зрительного контакта и в то же время ощущая пронзительный взгляд собеседника на себе. — Брось и не принимай близко к сердцу. Таких отмороженных знаешь сколько развелось за последний год? С ними приходится разговаривать на их же языке, — откликнулся он, сосредоточенно наблюдая вместе со мной за стройными шеренгами солдат, неожиданно выступивших из главного корпуса и двигавшихся вдоль стекольных ограждений на второй этаж столовой. — Это ещё кто такие? — Разведывательные отряды, скорее всего. Их формируют отдельно из тех пленных, кто поступил к нам из разных зон. Они отлично ориентируются в территории Белорождённых, передают информацию и создают карты. Удивительно, что наш командирский состав так их жалует и даже предоставляет рабочие места вместо тюремного заключения или какой-нибудь отшельнической работёнки. Если бы кто-то из наших попал в плен Миротворцев, то его бы тут же обезглавили, как последнего зверя. Конунг слишком снисходителен к ним. Будь оно проклято это международное право!.. — Девианты брали оксонцев в плен? — неверующе откликнулась я. — Знаю, что не всех, а лишь угодных командирскому составу — возможно, детишек из каких-то влиятельных семей. Тем не менее, наше Государство обеспечивает их крышей над головой и позволяет вести полноценную жизнь, в то время как они вырезают наших, как свиней. Вот и где здесь справедливость?.. Я взволнованно отслеживала цепь его рассуждений, боясь задать любой лишний вопрос, который мог бы случайно натолкнуть на противоречивые мысли, однако, когда юноша слегка поддался вперёд, протягивая мне свою порцию риса, я испуганно замерла, распознавая за воротником рубашки поблёскивание знакомого хитросплетения серебряной подвески, вынудившей судорожно сжать кулаки под столом. Подобно вихрю моё сознание подчинилось воле непоследовательных мыслей, с ястребиной жестокостью пронзивших мягкую плоть сердца и захвативших её штурмом — сидевший передо мной кадет был именно тем самым парнем, которого я случайно приняла за Хёнджина в баре Мортера и который столь непростительным образом сорвал кулон с моей шеи. По щекам медленно поползли удушливые языки пламени, и я инстинктивно потянулась к его груди, когда мой новоиспечённый спаситель резко перехватил вспыхнувшую ладонь, смеряя вопросительным взглядом. — Ты что это делаешь?.. — Откуда у тебя этот амулет? Я помню, как какие-то отморозки прижали тебя в подворотне и требовали вернуть Время! Отдавай по-хорошему, если не хочешь неприятностей! — с придыханием прорычала я, едва сдерживаясь от волны накатившего гнева, когда светлые глаза парня неожиданно похолодели, наливаясь иступляющей сталью. — Я без малейшего понятия, как он вообще оказался у тебя, потому что этот кулон — реликвия моих предков-градостроителей, а изображение кельтского узла — символ моего Дома, Дома Ли. Мой прадед стоял у истоков основания столицы, был выдающимся войном и участвовал при вступлении Риксона и Эказы в состав Эргалы. Он поставлял железностволы в Мортер, и это его знак — знак ветвей Всевидящего Дуба, — столь же неумолимо откликнулся он, сурово кладя мою ладонь на середину стола. — Кто дал его тебе? — Я получила его-… от потомка Дома Хван. Ты что-то знаешь об их семье? Или, может быть, о гербе — крыльях Феникса на фоне бордового рассвета?.. — невольно сорвалось с уст, но резкий крик, раздавшийся со стороны входа, побудил оторваться от ошеломлённого взгляда кадета, устремившегося в ту же сторону, откуда доносилась оглушительная канонада брани. — Unototarisa kwauri kuenda here? Ndakakuudza kazana kuti ubve pamberi pangu! Vachena vakazvarwa havadzidziswi kutarisa pasi petsoka dzavo here, kana kuti vanogona kungoita zvekutiparadza? Ngatione kuti iwe neboka rose rinonzwisa tsitsi remanoobs muchaimba sei kana esus achisiya chidhinha kubva kuguta rako rakatukwa! В душе что-то неуёмно содрогнулось, и я тут же вышла из-за стола, замечая, как Джаин яростно вцепилась в наплечник одной из представительниц разведывательного отряда, грозясь в любую секунду разорвать её серую амуницию в клочья. В их ногах осиротело лежал перевёрнутый поднос, но часть еды, тем не менее, уничижительно стекала по жемчужным прядям девушки, достигая дрожащих губ и раскрасневшейся шеи. Металлические цепи, всё это время держащие грудь в напряжении, со звоном опали — глаза заслезились от поразившей догадки, и я тут же бросилась в центр зала, грубо отталкивая Джаин в сторону на потеху встрепенувшейся публики, жадно смыкая чашу из ладоней на вздрогнувшем лице пострадавшей. — Йеджи?.. Т-ты-… Это ты? Девушка замерла, поднимая ослабший взгляд заискрившихся глаз на меня, и с глухим утробным выдохом упала мне в объятия, мгновенно побуждая сжать её хрупкие лопатки в стальных тисках непередаваемой радости, сквозившей страшной горечью и отчаянным желанием разрыдаться. Голова пошла кругом, и я самозабвенно спрятала лицо в её тёплой шее, в любую секунду боясь сорваться на крик, — это был её запах, её благоухающий аромат фиалок, родного дома и детства. Это было незабываемое созвездие вкусов ванильных леденцов, хвойных деревьев в Меморианской пустоши и терпких поцелуев в щеку на закате дня. Это была сладкая улыбка и мириады звёзд, каждый раз вспыхивавших в её глазах при нашей очередной встрече в попытках укрыться от мирской суеты и предаться глупым несбыточным мечтам о светлом будущем. Это были многочисленные венки из ромашек, запах скошенного сена и травы, ласкавшей щеки и крохотную родинку под правым веком — такую же, какая была у Хёнджина. Все воспоминания, связанные с ней, острыми шипами резко пронзили мою плоть, и я жадно сжала её дрожащий силуэт в собственных объятиях, смертельно желая больше никогда не отпускать. — Эй, нандо, ты неожиданно решила перепрофилироваться в защитницу всех униженных и оскорбленных? Прошлого раза на ринге, так понимаю, было мало? — воскликнула одногруппница, смыкая руки на грудной клетке и с нескрываемой насмешкой наблюдая, как я оскорбленно повела ноющей челюстью, едва обретая силы, чтобы обернуться и не выпустить из рук напуганную Джи. — Оставь их, Джаин, — утомленно произнёс один из кадетов, мягко беря подругу под руку и предпринимая попытку увести её обратно к кишащему зеваками столику. — У них же на лбу написано, что они из одного котла — Белорождённые всегда держутся с Белорождёнными. Зачем тратить время на таких отбросов? — Если нандо Белорождённая, то какого черта её взяли тренироваться с нами в главный корпус? — захохотала девушка, вырываясь из хватки, и оказываясь в запредельной близости прямо напротив. — Кто твои родители, маленькая дикарка? У тебя высший балл, но на ринге ты сражалась, как инвалид третьей категории. Поделись-ка с нами своим маленьким секретом, а?.. Или, может, ты сиротка и над тобой кто-то сжалился в секретариате? Чертовски сомнительно, потому что таких смазливых зверьков сюда так просто не принимают. Просто признайся: тебя достали из очередного борделя самого низкого пошиба благодаря какому-то толстосуму и запихнули сюда? Звучит весьма правдоподобно — маленькие белые шлюхи почему-то пользуются особым спросом среди наших генералов. — Лин, умоляю, не слушай её! — слёзно запротестовала Йеджи, судорожно пытаясь утянуть меня в противоположную сторону, однако очертания зала резко стали таять буквально на глазах — чаша скорби, обиды, ужаса и гнева была настолько переполнена, что её края нестерпимо дали трещину. Я сдержанно отстранила взволнованную Хван от себя, пытаясь изобразить некое подобие сочувствующей улыбки, но стоило Джаин снова попасть в поле моего зрения, как какие-либо принципы об элементарной порядочности отступили на второй план. — Не знала, что проклятые Отщепенцы из Мортера так любят распускать свой грязный язык. Наш бой на отборочных ничего не значит, потому что до того как я получу ранг Септума, нам предстоит пройти ещё через пять турниров — и поверь, я раскрошу твою пустую черепную коробку до такой степени, что ты забудешь, как произносить собственное имя, — прохрипела я, будучи поглощённой такой степенью неукротимого неистовства, что тело болезненно содрогнулось, реагируя на каждую спазмирующую мышцу, грозящуюся в любую секунду вспыхнуть подобно свече. — Пытаешься мне угрожать, нандо? Так сильно жаждешь оказаться привязанной к инвалидной коляске? — воскликнула она, с напускной жалостью простирая ко мне ладонь и легкомысленно хлопая по шее. — Я с удовольствием посмотрю, как ты ещё разок растечешься по земле прямо на глазах у всего командирского состава. Думаю, тебе с радостью присвоят ранг безмозглой идиотки, а не Септума. — В твоих мечтах, — резко бросила я, хватая её за прядь волос, которая моментально воспламенилась. С уст Джаин сорвался истошный крик, и окружившие нас студенты тут же принялись тушить пламя на голове студентки, когда я невозмутимо оттеснила шокированную Йеджи в сторону, крепко хватая её за руку. — Пошли, нам больше нечего тут делать. Её лицо, искажённое гримасой ужаса, немного смягчилось, и она тут же закивала, вверяя мне собственную ладонь. В сомнище бесконечного шума и суеты мы поспешили выбраться из обезумевшей толпы, однако стоило оказаться в нескольких метрах от выхода, как нас настигла высокая фигура командира Чон, в немом укоре выдвинувшая судьбоносный приговор.

***

Холодные воды Нардона распростерлись перед глазами, сливаясь с непроглядным мраком бесформенных туч, кротко ютившихся вокруг огромного лунного диска. Сизый туман мелкими пучками сгустился вокруг его величавых черт, холодной капелью оседая на деревянных помостах причала, застывая и покрываясь тонкой ледяной коркой. Где-то вдали чернели вершины, и я завороженно рассматривала их мрачные уступы, воображая, что, должно быть, где-то там вдали меня по-прежнему мог кто-то ждать. Это было глупой несбыточной мечтой, но, по крайней мере, от подобных мыслей горечь наказания казалась менее отравляющей, а грузовой порт — более приятным местом для ночной работёнки в качестве последствия небольшого пожара на голове буйной одногруппницы. Я мягко приобняла себя за плечи, ощущая покалывающую изморозь на собственных губах и болезненно реагируя на ноющую ладонь — в сумраке бесприютной ночи шрам казался ещё более красным, набухая и тревожа подобно бесконечному нарыву, язве, служившей гнетущим напоминанием о Меморианской пустоши и печальном прошлом. — Эй, Хва, чего ты там застыла? Хватит бездельничать! Тут ещё остались коробки! — прокричал один из грузчиков, и я с легким недомоганием в грудной клетке вернулась обратно к массивной металлической тележке, на которой возвышались ещё по меньшей мере пять неимоверно тяжёлых ящиков с бог знает чем. — Что это вообще такое? — прокряхтела я, воспользовавшись собственным коленом в качестве опоры и водрузив неизвестный товар чуть ли не на плечи. — Судя по звукам — что-то стеклянное… — Это скалин, девочка. Повезут прямиком в столицу к дикарям в качестве подарка Императору. Надо же как-то их задабривать, чтобы не влезать в очередные склоки и распри, — задумчиво пробормотал моряк, направляясь вместе со мной на борт судна в сторону одного из трюмов. — Для чего скалин сдался Белорождённым? Для них же это яд! — с нескрываемым замешательством произнесла я, с трудом видя перед собой лестничный пролёт и лелея искреннюю надежду не зацепиться за что-нибудь на ровном месте. — В небольшой дозировке он играет роль неплохого болеутоляющего. Вся их фармацевтическая система держится на этом веществе и, учитывая тот факт, что их рядовые рабочие и белые воротнички хотят избавиться от действия Нейропакса, они делают всё возможное, чтобы поддерживать товарооборот этой дряни. Для них — это наркотик, а для нас — средство большой выгоды, смекаешь? — ухмыльнулся мужчина, лукаво потирая пальцы и ставя на посылку огромный чернильный штамп «Мортер — Оксония». — Это правда, что он вызывает разного рода галлюцинации? Может быть такое, что эти ведения-… на самом деле являются правдивыми? — неуверенно подступилась я, принимая в руки брикет для штамповки и рассеянно наблюдая за суетливостью остальных грузчиков, хаотично шнырявших по палубе. — Люди всегда желали соприкоснуться с Магией, овладеть тем, что никогда не имели и не смели подчинить. Однако Магия — лишь малая доля того, на что были способны предки Девиантов — они обладали властью гипноза, даром завладевать людским разумом, поэтому человеческая раса так отчаянно и стремилась их истребить. Под действием скалина люди действительно становятся более уязвимыми, потому что в нём пытаются обрести то, что своими же руками и уничтожили — с их поганой фракционной системой они обрекли себя на пожизненное духовное разложение, так что скалин для них — блестящая игрушка для того, чтобы испытать утраченное, в то время как для нас — оружие массового поражения. Не знаю, для чего Конунг отдал распоряжение экспортировать эту дрянь в таких количествах, но он точно знает, что делает, — протянул мужчина, инстинктивно ставя подпись на каких-то документах и с любопытством наблюдая, как я, окончательно изляпавшись в грязи, продолжила наотмашь помечать ящики. — Чего тебя вообще сюда послали? К нам обычно заявляются отъявленные лиходеи, у которых вместо мозгов одни опилки. — Командиру не понравилось, что я подожгла волосы одной студентке, — буркнула я, вытирая пот с лица. — Подожгла волосы? Должно быть, она заслужила подобной незавидной участи!.. — добродушно рассмеялся моряк. — Будешь под конец обучения Магом Огня? Сейчас такой дар редко у кого встретишь! Думал, колдуны, подчиняющие силы Природы, уже давным-давно сгинули в отличие от шаманов. Их в последнее время слишком много развелось особенно среди Поджигателей. — Поджигатели? — удивленно поинтересовалась я, впервые сталкиваясь с подобным наименованием. — Кто это? Они из коренных жителей Монтера? — Нет, что ты, бог с тобой!.. Эти засранцы — предки полукочевых народов юга, живших когда-то за утёсом Варлена. Их косвенно считают частью Мортера, но они по-прежнему живут крайне обособленно, блюдут свои нравы, культуру и прочую ересь, с которой потом любят выступать на главных площадях. С ними лучше не контактировать — они больно себе на уме и зарабатывают Время тем, что переодически устраивают рейды и терроризируют наших. В одном им надо отдать должное — среди них водятся потомственные колдуны, которым по несколько сотен лет, так что можно считать, что все знания о Высшей Магии сосредоточены именно в их руках, — поучительным тоном ответил мужчина, неожиданно принявшись подталкивать меня ближе к трюму. — Так-… давай-ка займись ещё вон теми ящиками в углу и уматывай. Мы тут как-нибудь дальше и без тебя разберёмся. Поджог волос… Подумаешь!.. Это же просто шалость!.. И чего они там на тебя взъелись?.. Эй, Чак, куда ты тащишь это дерьмо? Не туда!.. Я со слабой улыбкой проводила спину взбеленившегося моряка, принявшегося отчитывать своих подчинённых, и устремилась в полутёмный корабельный трюм, ощущая, как на меня плавно начала накатывать адская усталость — руки страшно болели, а плечи и вовсе скручивало от тяжести переносимого груза. — Да что б я ещё хоть раз загремела сюда и получила наказание от командира! — раздосадовано бурчала я, остервенело приклеивая к ящикам пометки о хрупкости перевозимого материала. — Надо было просто уходить с Джи, а не связываться с этой идиоткой Джаин! И я теперь по итогу ещё во всём виновата? Святой Пасис, в этом мире когда-нибудь восторжествует справедливость?.. Чрезмерно углубившись в терпкое чувство обиды, я не сразу распознала канонаду криков, разразившуюся на палубе, — вихрь теней закружился на фоне лунного отблеска, напоминавшего широкую пустынную дорогу, и я устало прижала к груди весь свой скромный инструментарий, растерянно оповещая: — Босс, я закончила!.. Вы проверите или я могу идти? Однако в это мгновение уши пронзил лязг металла и стоило мне опасливо подняться на одну из ступеней, как мертвое тело одного из грузчиков рухнуло прямо поперёк входа — в груди сформировался истошный крик, и я тут же бросилась в тень одного из деревянных столбов, замечая, как мгновение за мгновением лестничный проход начал освещаться благодаря неизвестному источнику света. Я зажала рот ладонью, бесшумно соскальзывая вниз на пол и видя острую линию металлического глайда, парившего в воздухе, — на нем стоял человек, облачённый в некое подобие дистиляционного костюма, сильно отличавшегося по крою и материалу. Его лицо было скрыто под золотым шлемом обтекаемой формы, и я тут же поспешила задержать дыхание, боясь выдать собственное местонахождение от одной лишь удушливой мысли, что видела этих войнов наравне с Девиантами при осаде шестой зоны.

«Позывной «М», как слышно? Ты на месте?»

Голос, раздавшийся через датчик, был встроен прямиком в каркас широкого матового нагрудника. — Да, тут этой дряни просто навалом. Самоцветами даже и не пахнет, — глухо откликнулся незнакомец, заступив на скрипящий пол и оказавшись в паре метрах от меня.

«Вскрывай ящики. Мы будем наверху.»

Солдат замер в поисках подручного средства, и я с ужасом обнаружила прямо напротив себя бесприютно лежащий лом, послуживший катализатором совершенно безумной идеи, — прикусив губу, я максимально бесшумно предприняла попытку опуститься на колени и резко схватилась за оружие, тут же нападая на война со спины. Он рвано выдохнул от непредвиденного удара, уклоняясь в сторону и простирая ладонь к шее, однако я ловко успела отпрянуть, нанося оглушительный удар по шлему. Где-то в глубине души заструились мощные воды сладостного триумфа, предвосхищавшего неминуемую победу, но стоило мне выпрямиться, как я обнаружила, что последствием моей самоуверенной атаки оказалась лишь небольшая царапина, не сыгравшая значительной роли. Внутри всё обмерло, и я тут же рванула в сторону выхода, но незнакомец молниеносно схватил меня за воротник куртки, грубо оттесняя к стене и вынуждая выронить последнее средство защиты из обмякших кистей. — Помогите!.. Пом-… Не успели мои крики о помощи должным образом покинуть уст, как мощная ладонь, облачённая в перчатку, тут же накрыла рот, побуждая судорожно замычать в ответ.

«Позывной «М», что-то нашёл? Как слышно? Приём.»

Я отчаянно потянулась ладонью к металлической цепи, висевшей сверху, но в этот миг воин резко стянул с лица шлем, отбрасывая его в сторону.

«Позывной «М»? Ответь.»

Балансируя на тонкой грани откровенного умопомешательства, моя рука безвольно дрогнула, а затем обессиленно рухнула вдоль онемевшего тела. Очертания реальности приняли эфемерную форму, и я окончательно попала в капкан собственных сантиментов, полагая, что сознание окончательно утратило способность к адекватному восприятию реальности. — Л-Лин?.. До боли знакомый голос вырвал меня из глубокой прострации, позволяя судорожно распахнуть губы и залпом вдохнуть морской воздух, смешавшийся с явственным древесным ароматом хвои, который с ранних лет впитался в кожу, въелся в память и стал неотъемлемой частью моей крохотной Вселенной, в которой я безнадёжно пыталась выжить. — Минхо?.. Слабое дуновение ветра обласкало его застывшее мраморное лицо, нисколько не дрогнувшее под порывами моего нестабильного дыхания — тело пронзил электрический разряд от реалистичности его нежных черт, острыми кинжалами вспоровших плоть, и я окончательно обмякла в его руках, страшно боясь в любую секунду потерять сознание.

«Позывной «М», мы почти закончили. С тобой ещё кто-то есть? Приём.»

— Н-нет, я один. Здесь пусто. Искать нечего. Уходим, — едва беря собственную дрожь в голосе под контроль, произнёс он. — Ты не можешь! Не уходи! Ты не-… Ли резко заключил моё исказившееся в неверии и судороге лицо меж своих староприимно тёплых ладоней и, оказавшись лишь в несколько жалких сантиметрах от губ, с придыханием прошептал: — Завтра в полночь возле южной пристани напротив церкви. Запомнила? Завтра. В полночь. Южная пристань. Я алчно вцепилась в его плечи, лихорадочно тряся головой и ощущая, как похолодевшие щеки окропили горячие слёзы — они затерялись меж его нежных пальцев, ласкавших скулы с таким непреодолимым неистовством, что весь мир померк, вынуждая уверовать лишь в сумрачный блеск его столь прекрасных живых глаз. И пока моё сердце содрогалось в немощной истоме, пытаясь принять и осознать, что его одухотворенный образ предстал передо мной не в призрачном облике, навеянным лунной дорогой света, а в родной плоти и крови, его силуэт пропал, рассыпаясь прахом далёкой мечты, так и оставшейся на задворках потускневшего сознания.