Maverick

Everything about you perfect,

Just the way your mamma made it.

You’re the best, you’re my first first place

Sugar sweet in a million ways.

ПОЛТОРА МЕСЯЦА СПУСТЯ

До отдаленных территорий Мортера, где небеса льнули к пикообразным вершинам заснеженных гор, наконец добралась зима, и в этой непроглядной пелене белой пустыни, холодной и безжалостной, как сердце Антарктики, я пыталась определить местонахождение группировки противника, упорно рассматривая размытые очертания застывшего устья Нардона через прицел винтовки.  Раскрасневшиеся от жалящего мороза ладони упорно сжимали рукоять оружия, и я чувствовала неспокойное дыхание Феликса у себя за спиной, который со столь же кричащей непримиримостью взирал сквозь линзы армейского бинокля, не позволяя лишний раз коснуться указательным пальцем спускового крючка — в последнее время я решительно перестала дружить с собственными нервами, а вопрос выстрела более не казался чрезмерно аморальным. Даже с обоймой резиновых пуль за пазухой начинаешь входить во вкус — желание пробиться вперёд в рейтинге и урвать снисходительные жесты командирского состава становилось всё более естественным и в какой-то степени даже чем-то самим собой разумеющимся, поэтому былой слой человечности мгновенно стал истончаться особенно в условиях полевых учений.  — Клянусь Пасисом, они послали нас на верную смерть, — в очередной раз произнесла Йеджи, сжимая бумажную карту и переодически жалобно взглядывая на меня из под линии густых темных ресниц, на которых застыли крохотные пушистые снежинки. — Мы трое суток носимся по этим проклятым лесам в попытке отыскать флаг!.. Может быть, головорезы Джаин уже нашли его, пока мы тут отчаянно пытаемся не умереть от холода?  — Если бы и нашли, то за нами давно прислали бы самолёт. Чон и остальные сотрудники прекрасно знают о нашем местоположении благодаря чипам, встроенным в ремни бронежилета, так что даже если захочешь откинуться, тебе просто так не позволят отправиться на тот свет, — устало пробормотал Бёнчан, угрюмо и в то же время с сожалением бросая взор на утомлённую Мину, которая задумчиво опустилась прямо в снег, припадая спиной к грубой коре дуба, покрытого толстой илистой коркой.  — Но мы добрались прямиком до отметки — этого чертового красного креста — и что в итоге? Мы на богом забытой земле, где не ловит связь, где не разжечь костёр и где даже невозможно разбить лагерь! На что эти ублюдки надеются?.. Что мы реально отыщем этот флаг? Как его вообще можно было сюда доставить, когда тут нет никаких признаков жизни — я уже молчу о цивилизации! Надо искать ближайшую радио-вышку и связываться с главным штабом, иначе мы все тут поляжем! — воскликнула Джи, прикусывая посиневшую губу и судорожно передавая карту Бёнчану, который неохотно принялся рассматривать схему близлежащих территорий и, должно быть, скрупулёзно рассчитывать, сколько времени ещё потребуется нашей группе, чтобы добраться до ближайшего пункта связи и окончательно не израсходовать свой сухой паёк.  — На востоке в километрах пяти есть перевал и там можно будет отправить запрос о помощи, — приглушённым голосом откликнулся он, пряча подбородок в высокий воротник куртки и смиряя испытывающим взглядом сосредоточенного Феликса, который, практически не моргая, всматривался вдаль и от приказа которого, очевидно, зависел весь исход нашего задания. — Хван права. Оставаться здесь — настоящий абсурд. Я не готов играть в игры со смертью ради каких-то идиотских пятидесяти баллов для рейтинга! Мы разве тут похожи на самоубийц? Я уже хочу забыть этот дурдом, как страшный сон… — Мы слишком далеко зашли, чтобы просто так взять и послать всё к чёртовой матери, — прохрипела я, злобно ощущая терпкий холод приклада на собственной коже. — Эти сукины дети следили за нами с самого начала операции и теперь отсиживаются где-то поблизости, потому что ни черта не в состоянии самостоятельно разобраться с картой. Если отступим, то официально сольёмся. Я не подарю им этот проклятый флаг и места в первых рядах йоменов, пока собственными глазами не увижу, как они молят о пощаде. — Да ты просто больная, Хва. Где ты тут видишь флаг? Я не собираюсь рисковать собственной задницей и подыхать по середине какого-то приграничного леса, где ни один прибор не может определить координат! Не знаю, чем Военный Форт думал, когда отправлял нас сюда, но перед принятием решения они явно упились до зелёных чертей. Тут ничего нет! Неужели вы не видите? Феликс!.. Твою мать, да скажи ты ей! — вспыхнула Мина, дергая парня за рукав армейской куртки, на что тот с сожалением уставился на меня, аккуратно располагая закованную в перчатку ладонь на плече. — Это действительно самое долгое и опасное полевое учение, которое у нас было. Командирский состав знал, на что отправлял нас сюда, поэтому и цена победы настолько высока, но, прежде всего, стоит реально задуматься о здоровье. У нас будет время, чтобы обдумать дальнейший план и добраться до того утеса. Есть шанс, что с него сможем оценить обстановку и при возможности разжечь сигнальный огонь. Я понимала, что эти слова Ли адресовал преимущественно мне в жажде получить поддержку, но внутренний Огонь не позволял просто так пойти на поводу у всей группы — я чувствовала их измождённость и страх, иррациональные вспышки гнева, которые плавно закрадывались под кожу. Однако во мне не было ни грамма слабости — было лишь дикое безмолвное отчаяние, плавно перераставшее в невыносимую ярость, которую всё тяжелее и тяжелее давалось контролировать. Она росла в геометрической прогрессии с каждой репликой напарников, и, хотя использование Магии при полевых учениях было строго запрещено, я чувствовала, как моя энергия, неумолимо клокочущая внутри, в кощунственном крике грозилась дать о себе знать и уничтожить всё в радиусе нескольких километров.  Я больше не хотела становиться жертвой издевательств старшекурсников и каждое утро обнаруживать свою фамилию в конце списка «отстающих» — этот гнев, порождённый несправедливостью и колючим веретеном одиночества, был не просто ядовитым, а иступляющим, заставлявшим изо дня в день действовать по правилу «всё или ничего».  В то мгновение как я возвела глаза к серому безжизненному небу, убийственная тоска по Ёнджуну кинжальным ударом на секунду вывела меня из строя — я никогда не чувствовала себя столь отброшенной, как сейчас, когда тело сковали ледяные тиски заснеженной пустыни, а каждый вздох горького от холода воздуха грозился стать последним. Мои былые убеждения о неприступной гордости в последнее время крайне стремительно рассеивались, стоило в очередной раз мысленно обратиться к событиям прошлого и связать их с теми словами, которые ранее осмеливалась озвучить в присутствии Чхве. Иногда я ненавидела его, иногда готова была броситься посреди ночи к дороге, чтобы поймать первый попавшийся экипаж и отправиться на его поиски, — однако это в любом случае было бы бессмысленным, ведь имя Верховного Форинга не было дозволено произносить никому, тем более такой несносной девчонке, как я, в которой с самого первого дня в академии видели только соперника.  И тем не менее в те самые моменты невыразимого ужаса, накатывавшего под конец изнурительного дня, когда тело пребывало в состоянии бесконечной ломоты после многочасовых тренировок с Феликсом на ринге или под проливным дождем на площади с препятствиями, я снова и снова подобно старой плёночной кассете продолжала прокручивать в сознании его голос, его последние наставления в страхе утратить их. Мои искусные попытки аутотренинга по включению телепатических способностей обращались в прах, поскольку, очевидно, не распространялись на столь далёкие расстояния, и невозможность ощущать его Хаос поблизости день ото дня делала меня только отчаяннее и агрессивнее.  Я пыталась заглушить эту боль постоянными ночёвками с Джи, нарушая комендантский час и приползая к ней в максимально разбитом состоянии, пока она безоговорочно не укладывала меня в собственную постель, крепко обнимая со спины и вселяя надежду на более обнадеживающее будущее. Но в какое-то мгновение это просто перестало спасать: связь с родным домом истончилась настолько, что я практически прекратила её ощущать, а связь с Чхве переросла в истерическую мантру, когда я решительно пыталась убедить себя, что по-прежнему нужна ему и что у него действительно есть весомые причины, по которым он так и не навестил меня за весь этот срок.  На каждом углу все только и делали, что рассуждали о начале военного дела, и в гуще этих хаотичных событий я боялась окончательно потерять то, что привносило ясность, стабильность и умиротворение в мою жизнь, — я боялась потерять Чхве Ёнджуна, так и не озвучив, что испытываю к нему на самом деле.  Порывистый ветер массивной волной окатил мой скрытый за снежным валуном силуэт, и я угрюмо отбросила ладонь взволнованного Феликса, резко принявшись стягивать с себя куртку и часть военной амуниции. — Командир Чон не просто так оставил эту метку — если флаг по середине реки, значит он действительно там, и его просто не видно из-за метели. У нас нет времени шагать до утёса и тем более до радио-вышки — силы на исходе, поэтому просто заберём то, что нам принадлежит, и вернёмся обратно в лагерь, — поспешно говорила я, остервенело избавляясь от тяжёлого пояса с пистолетами на глазах у шокированной Йеджи, которая тут же подхватила его, одновременно пытаясь предотвратить меня от последующих действий. — Ты совсем из ума выжила? Нардон только-только покрылся льдом! Это слишком опасно, и к тому же ты окажешься прямо под прицелом у стрелков Джаин! Я не пущу тебя! Это смертоубийство! Одень немедленно куртку, иначе, клянусь Пасисом, я прикончу тебя на ровном месте!.. — с абсолютно истерзанным выражением лица лепетала она, слёзно замечая, как я крепко обхватила её ладони, не позволяя оказать себе помощь. — Это слишком большой риск, Лин. В устьях очень сильное течение и, если попадёшь под лёд, тебя моментально унесёт — я уже не говорю о том, что тут с лёгкостью можно заработать обморожение. Мы не в тех обстоятельствах, чтобы геройствовать, поэтому прекращай это дерьмо немедленно, — прорычал Феликс, хватая меня за плечо и рывком разворачивая к себе, — его светлые застывшие глаза источали столько ужаса в ответ на моё безумство, что покровительский тон, доселе всегда возвращавший к сознательности, нисколько не умолил адского желания пойти на риск — очередной бессмысленный день по безрассудному правилу «всё или ничего» и без Ёнджуна. — Для героизма никогда не бывает подходящих обстоятельств, Ликс, и ты знаешь это лучше, чем кто-либо другой. На него либо идут, либо нет. К тому же я маг Огня и у меня намного больше шансов выжить в ледяной воде, чем у вас всех вместе взятых. Без пистолетов и бронежилета, по крайней мере, точно не пойду ко дну, — остервенело бросила я, насильно втискивая ему в руки винтовку и чувствуя, как Ли стремительно выходит из себя, грубо пытаясь натянуть на меня куртку и сдержаться от брани — очевидно, я самый неадекватный партнёр, с которым ему довелось работать, поэтому он теперь однозначно жалеет, что связался с такой идиоткой, как я.  — Приборы показывают, что на нас движется циклон — метель будет только увеличиваться с каждой минутой, так что если не жаль себя, то пожалей хотя бы нас, Хва, — выпалила Мина, на что Йеджи бросила убийственный взгляд в её сторону, будучи готовой явно совершить что-то из ряда вон выходящее — в последнее время чаша её терпения также опустела, и она стала крайне резка в суждениях, что было весьма свойственно для солдат разведывательного отряда. — Ты не можешь просто так уйти туда! Не можешь! Не можешь!.. — навзрыд вторила она, стальной хваткой цепляясь за обтекаемую поверхность ткани моего термокостюма. — Хёнджин ушёл точно так же и не вернулся! Умоляю, не уходи! Не оставляй меня!.. Мы должны вернуться домой вместе! Я тесно притянула её к себе, осыпая холодный лоб и влажные от слёз щеки поцелуями, чувствуя, как она вжалась в меня подобно младенцу, который отчаянно пытается сыскать в родительских объятиях умиротворение и защиту от этого жестокого мира, с трудом поддающегося какому-либо описанию.  Слово «дом» из её уст звучало как никогда болезненно, потому что больше не имело для меня того же смысла, какое по-прежнему имело для неё. Она постоянно рассуждала перед сном о родителях, о Хёнджине — о подлинном происхождении которого действительно ничего не знала, но которого, тем не менее, не прекращала столь же беззаветно любить — и об Оксонии, где, как казалось, всё так же жила душой, лелея надежду, что в один прекрасный день мы действительно сумеем сбежать. Однако она с трудом могла догадаться, что на самом деле происходило в моем сердце, ибо каждый раз, когда поток её речей обращался в сторону нашего общего беззаботного прошлого, я видела перед собой образ Чхве Ёнджуна, о котором не смела никому поведать и с которым, как казалось, была повязана не просто благодаря далёким воспоминаниям Атаргаты Кастильской, но и чем-то большим, что медленно, но верно зрело в моей груди.  В тот день когда я взошла на амвон и поступилась всем ради того, чтобы стать частью фракции Бесстрашия, я сказала себе, что он станет моим главным секретом без должной подоплёки и объяснения, но кто бы мог подумать, что все зайдёт настолько далеко и я буду терзаться страхом быть окончательно им покинутой. — Я никогда не оставлю тебя, крошка Джи, — слабо прошептала я, прижимаясь щекой к её щеке и накрывая затылок тёплой ладонью. — Ни тебя, ни Минхо. Мы непременно будем вместе, что бы не случилось. — Ребят, там кажется-… с другого берега-… — вдруг затараторил Бёнчан, лихорадочно сжимая бинокль Феликса, и тот тут же перехватил его, не позволяя взглянуть мне на происходящее, что значило только одно — кто-то осмелился выступить на лёд раньше нас. — Я ведь не обознался, да? Чёрные волосы? Там Джаин и Инсон? Вырвав из рук Ли винтовку, я тут же втиснула её в руки оторопевшей Мине, которая, ввозрившись на меня крупными стеклянными глазами, полными замешательства, сконфуженно замерла, когда я ожесточенно произнесла сквозь сжатые зубы: — Хоть ты и сука, но всё равно стреляешь лучше всех, поэтому если Джаин снова решит устроить гала-концерт прямо по середине Нардона, то не жалей пуль — пора сбить с неё спесь. Я видела, как задрожали её губы, а руки, неловко обвившие рукоять орудия, непримиримо сжались, прежде чем решительно кивнуть и отстранить взбунтовавшуюся от отчаяния Хван собственной грудью — они так и не увидели, как я покинула укрытие и нырнула в смертельный войлок воющей метели в отличии от Феликса, через несколько мгновений настигнувшего мой силуэт в беспространной белой дымке.  В груди всё смешалось: одиночество, ужас перед неизведанным, опасения оказаться подо льдом — однако ни одно из этих чувств не пугало так сильно, как страх проигрыша. Приходилось неустанно напоминать себе о запрете использования Магии, но в данную секунду мой Огонь был единственным, что помогало поддерживать оптимальную температуру тела при тридцати градусах мороза и моментально не стать жертвой бушующей стихии.  Без пистолетов и амуниции ощущение опустошённости и незащищенности приобретало ещё более весомую амплитуду остроты, граничившей с адским желанием начать жадно глотать кислород. Тем не менее в подобных условиях это было просто невозможно сделать — даже при минимальном вздохе я могла чувствовать, как воздух издевательски завладевает моей гортанью, кинжальными ударами пробивая себе путь в лихорадочно сокращавшиеся лёгкие.  Ладони пекло как от соприкосновения с раскалённым металлом, и я позволила себе опасливо обернуться назад, замечая, как Ликс плавно ступал следом по скрипучему льду, прикрывая меня сзади и не убирая указательного пальца со спускового крючка своего кольта. — Не вздумай останавливаться! — уверенно скомандовал он, давая понять, что необходимо двигаться только вперёд, даже не взирая на тот факт, что в силу бури в трех метрах от нас уже ничего не было видно. — Держи дистанцию и не приближайся — этот проклятый лёд просто на ладан дышит! Нас двоих точно не выдержит!.. — Ты взял ответственность за то, чтобы вести всю группу, а не меня, поэтому хватит упрямится! Вернись обратно! Здесь слишком холодно! Я вешу меньше вас всех, так что шансы оказаться под водой для меня минимальны! — с надрывом прохрипела я, замечая, как Ли изо всех сил сжал челюсть, чтобы не демонстрировать собственной уязвленности перед температурой — однако я видела, как его и без того бледное лицо превратилось в белую безжизненную маску, на контрастах которой играл алый румянец и винного цвета губы, искривившиеся в нервной ухмылке. — Мой Огонь позволит мне продержаться намного дольше, чем тебе твоя энергия! — Я не отпущу тебя к Джаин совершенно одну! Включи тогда свои великие навыки волшебства, госпожа-чародейка, и не дай нам тут откинуться до прибытия солдат из Военного Форта! — иронично воскликнул он, и его красивые глаза, искрившиеся столь же ярко, невзирая на сгустившуюся мглу и печальную песнь сурового ветра, невольно подвели к гениальной мысли, которая тут же посетила мое разрозненное сознание. — У тебя с собой амулет? — взволнованно обратилась я, обнаруживая замешательство в зрачках напарника, который тут же скользнул ладонью под край термокостюма, выуживая уже знакомую серебряную цепочку, инкрустированную крохотными самоцветами — единственными источниками энергии, которых предположительно должно было хватить, чтобы согреть нас обоих. Голову невольно посетил эпизод в ректорском кабинете, когда мне удалось породить взрыв — вряд ли в нём был замешан Хаос Ёнджуна, хотя мы и коснулись камней фактически одновременно. Тем не менее нужный эффект был достигнут — ударная волна, вызванная слиянием двух энергий, распространила на нас своё тепло и, по словам Саны, даже сумела наполнить воздух электричеством. Хоть я и не была столь могущественным магом в отличие от Чхве, моего Огня на данный момент могло оказаться вполне достаточно для нас с Феликсом, если позаимствовать немного сил из оберега.  Юноша подбросил талисман в воздух, и я успешно перехватила его, чувствуя, как на кончиках пальцев привычно заиграли крохотные искорки, напомнившие созвездие сотен фейерверков, — они откликнулись на тусклое поблёскивание кельтского узла, и я крепко сжала его в ладони, явственно ощущая, как по венам принялись циркулировать две совершенно противоположные энергии: мягкая и невесомая — Феликса, яркая и властная — Хёнджина.  В груди невольно забилась мысль о том, как амулет был способен сохранять энергию другого человека столь длительный срок, однако времени для подобных размышлений просто не было — я отчаянно потянулась к Ликсу в попытке коснуться его ладони, и, как только наши пальцы тесно сплелись, тело приобрело привычную невесомость — ту самую, как в день пребывания под завесой в Меморианской пустоши в кругу Хёнджина. В сознание подобно лезвию врезались воспоминания, как он мягко взял меня за руку и как я впоследствии ощутила зарождение своего крохотного дара, теперь позволявшего ощущать каждое движение души всех земных существ, благодаря обыкновенному физическому контакту разделять их эмоции и распознавать отголоски самых сокровенных тайн. И душа Феликса более не казалась мне чем-то далеким и загадочным — я осязала всю палитру его настроений, глубинных опасений и желаний, считывая их подобно внутреннему программному коду, который был неподвластен для целого человечества. Через призму его же глаз я могла оказаться в любом временном промежутке, им же прожитом, — стать свидетелем дней его детства, юности и взрослой жизни, в которой он теперь исполнял блестящую роль бойца и надежного ментора. Я видела, как его крохотные мальчишеские ручонки скользили по толстым пожелтевшим листам древних рукописей, вручённых прадедом накануне собственной кончины. «Здесь ты найдёшь историю не только Эргалы, но и зарождения целого мира. Необходимо понимать, какой земле принадлежишь и чья кровь в тебе течёт, ибо если в будущем наступит тот день, когда в руки придётся взять меч, ты должен четко понимать, за что готов воевать. Ценность жизни обретается в борьбе за то, что дорого, — говорил он, указывая сухим искривлённым пальцем на древнее фамильное древо, распростертое на массивном парусиновом полотне. — Властью нашего бон-гвана мы обязаны крупнейшему дому Ванг — дому великих мужей и смелых войнов, защитников Калисского утёса, торговавших с нами железностволами на протяжении долгих столетий. Никогда не пренебрегай их покровительством — они родственны нам не только по крови, но и устремлениям».  — Дом Хван — в старой интерпретации «Ванг», — тихо прошептала я, не отрывая глаз от застывших стеклянных зрачков Ли, невольно транслировавших канву утонувшего в пучине Времени прошлого. — Твой прадед был Кентурионом когорты во время войны Трёх, как и прадед Хёнджина, который передал этот амулет своей возлюбленной — обыкновенной Белорождённой. Это был один и тот же человек, и ты — прямой кровный представитель дома Хван наряду с Хёнджином, а по старшинству — первый в очереди наследник на Прокураторский престол Оксонии. Ваша энергия-… практически идентична. — Как ты-… как ты это сделала? — судорожно прохрипел он, прежде чем вздрогнуть и рывком вынудить меня пригнуться — со стороны берега разразилась оглушительная канонада брани и стрельбы, однако из-за рокотавшей вьюги, сокрывшей наши тела посреди зеркальной реки, оценить опасность ситуации было практически невозможно. — Похоже, наших обнаружили и накрыли!..  Я истерзанно стала оглядываться по сторонам, избавляясь от исступляющего паралитического чувства и пытаясь скоординироваться. Навык ориентации в пространстве окончательно покинул меня, и я завороженно уставилась в крохотную желтеющую точку в нескольких метрах от нас, чей томный неоновый оттенок стремительно поглощался рёвом неутомимого ветра, вынуждавшего постоянно прятать лицо от снежинок, болезненно оседавших на лице, голове и плечах. — Ликс-… кажется-… Флаг! Это же он! Смотри!.. Точно он! — воскликнула я, судорожно дергая парня за руку и указывая на крохотный тлеющий огонёк вдали — Ли растерянно обернулся, его взгляд моментально прояснился, и мы как два безумца, объединённых общей идеей и целью, без колебаний двинулись вперёд, не выпуская рук друг друга.

«Феликс!.. Приём! От-тветь! Пр-риё-ём!.. В гор-рах-… и мы не-… под с-снегом-… -трясение!» 

Наши наушники разразились утробным шипением, прерываемым бессвязными репликами Йеджи, и я тут же сбавила темп, когда юноша предпринял очередную попытку принять послание, громко заскандировав в динамик: — Мы нашли флаг! Через несколько минут будем! Доложите, что у вас творится! Приём!..

«Нет!.. Д-датчики заф-… -жение!.. Убирайтесь от-… -очно!..»

— Что?.. Повтори ещё раз, Джи! Тут лютые помехи! Я ни черта не слышу! — вспыхнул он, ударяя по наушнику и снова поспешно вставляя его в ухо.

«Ла-… На вас идёт лавина!..»

Внезапно пронзивший голову ультразвук вынудил избавиться от последнего средства связи с нашей командой — я спрятала гарнитуру в задний карман солдатских брюк и выпустила ладонь Феликса, стремглав бросаясь вперёд по тонкому льду к заветной цели. Его крик тут же сопроводил мою стремительно удалявшуюся фигуру, и я, позабыв о балансе нашего тепла, плавно перекочевывавшего через крепкий замок рук, должно быть, впервые взглянула в глаза собственным страхам. Как сожаление, так и чувство самосохранения рассеялись — не было ничего, кроме иступляющей злости, обращавшей каждую мышцу в металлическую струну, помещенную в костёр отчаяния.  В то мгновение в голову не приходила мысль, что мы действительно можем погибнуть — вопрос смерти даже в подобных диких условиях выживания не казался реальным, похоже, в силу того безрассудства, которое возродил во мне за все эти месяцы Военный Форт. Каждый день был полем сражений, а столкновение с другими курсантами — подлинной баталией, где сознание отключалось с невероятной скоростью, ибо все судьбоносные решения приходилось принимать моментально. Теоретические наставления командира Чон и высшего состава тренеров, работавших с нами, во время полевых учений облеклись в свою плоть и кровь — мне хотелось спасти всех, кроме себя, и осознание факта, что это в принципе невозможно, привносило ещё больше безумства в и без того разрозненный строй мыслей.   В период пребывания в Оксонии я действительно не задумывалась о ценности человеческой жизни — в среде фракции Мудрых это действительно последнее, что может посетить сознание, ведь там все только и делают, что твердят о Бессмертии и нетленности души. Приклоняя колено перед клириками, блюстителями нравов, сохраняющими верность Пасису на протяжении трёх и более столетий, невольно примиряешь их образ на себя, полагая, что тоже проведёшь свои лета в гармонии с Высшими силами. Однако в состоянии агонии и войны разум переворачивается — я не думала о Времени, отведённом мне на запястье, и тем более не уповала на благосклонность богов. Я знала, что кроме меня самой мне больше никто не поможет. Тем более сейчас. Проскользив несколько метров по тонкой ледяной корке, я с несказанным облегчением опустилась на холодную поверхность и протянула дрожащие пальцы к светящемуся основанию флага в то самое мгновение, когда по левую сторону раздался щелчок перезарядки пистолета. — Убери свои грязные руки, Хва, иначе я выстрелю и тебя благополучно дисквалифицируют. Безэмоциональный голос Джаин окончательно вывел меня из строя и, не сдвинувшись ни на миллиметр, я глухо прохрипела, опустив ладонь на лёд: — Мы добрались сюда намного раньше, пока вы, придурки, просто ходили кругами и в итоге пошли по нашему следу! Просто признай, что твоя команда проиграла, и прими это с достоинством. Сейчас нет времени выяснять отношения!.. — Выяснять отношения? С тобой? Клянусь Беллумом, да ты просто идиотка раз по-прежнему полагаешь, что вообще можешь говорить со мной на равных! Неужели за всё это время ещё не поняла, где твоё место? Ты — нандо, Хва. Глупая Белорождённая, возомнившая, что чего-то здесь стоит. Повторяю ещё раз для особо одарённых: отойди от флага, маленькая шлюха, и не мозоль глаза. От тебя слишком много проблем.  Внутри всё задрожало в такой испепеляющей ярости, что я невольно ощутила, как руки начали нагреваться, обращая ненадежную поверхность льда в крохотные лужицы — Джаин, очевидно, делала всё, чтобы развести меня на эмоции и поспособствовать утрате контроля. После инцидента с поджогом волос в столовой весь Военный Форт узнал, что мои вспышки агрессии обращаются в опасную игру со смертью, и нынешняя ситуация не оказалась исключением — я была на грани от того, чтобы совершить нечто необдуманное и совершенно страшное — то, что объективно претит уставу академии и ведёт к немедленному исключению. — Мы забираем флаг и уходим, Джаин. Бросай пушку и не играй с огнём, если не хочешь проблем, — неожиданно просипел Ликс, оказываясь позади и наставляя дуло кольта на девушку.  Та лишь лукаво ухмыльнулась, и из-за её спины резко вырос силуэт Инсона, чей палец так же лежал на спусковом крючке, грозясь в любую секунду объявить нам проигрыш. — До этого момента я был о тебе чертовски высокого мнения, чувак. Ты состоишь в рядах лучших второкурсников, имеешь безупречную репутацию у начальства — и при этом нянчишься с нандо. Неужели она действительно такая особенная, как все говорят? — засмеялся он, бросая презрительный взгляд в мою сторону. — По-моему она такая же, как все — такая же никчёмная. — Вы оба реально конченые, если не принимаете Белорождённых за людей и позволяете себе унижать их подобным образом! — закричал Ли, и я почувствовала, как мои ногти заскрипели по льду от адского чувства обиды и ярости — чаша терпения наконец исчерпала себя. — Если мы всю жизнь будем делить весь земной шар на «своих» и «чужих», то погрязнем в бесконечной войне и насилии! Наше происхождение не определяет человеческие качества — вы можете быть чистокровными Девиантами и при этом вести себя хуже зверей! Бросайте пистолеты, я сказал! На нас движется грёбаная лавина, и если вы не отступите, то мы все тут поляжем!.. — Готова поспорить, что как только оксонцы объявят нам войну, эта Белорождённая сука тут же примкнёт к ним и перережет тебе глотку! Очнись и перестань быть таким придурком, Феликс!.. — наперерез вспыхнула Джаин, и в это мгновение, не жалея сил, я тут же сорвалась с земли, опрокидывая девушку на лёд и слыша канонаду резиновых пуль у себя над головой. Чувство бесконечной стужи и власти над ней захлестнуло меня — я не испытывала боли от бесконечных ударов и суровости ветра, сорвавшего с головы противницы шапку. Было больно не физически, а где-то там глубоко в сердце, где все мои накопленные эмоции транслировались через серию оглушительных атак, приходившихся на горло сопротивлявшейся Джаин. И хотя ладони были все в крови, а тело больше напоминало хрупкий сосуд, который вот-вот опустеет, я больше не знала, как вернуться к сознательности, будучи преследуемой мрачными тенями оскорбительных реплик. Они были сильнее меня, сильнее разума, поэтому я впервые целилась в Джаин не как в оппонента, а как в подлинного врага, которого действительно была готова убить. Каждый её визг и стон становился музыкой для ушей, и, невзирая на то, что она по-прежнему была намного сильнее и опытнее меня, я видела в её глазах тот самый ужас, который неотступно наступал мне на пятки все эти месяцы, — наконец она смогла почувствовать, каково мне было. Однако даже этой экспрессии и толики страха, проскользнувшей в её расширившихся до небывалых масштабов зрачках, мне было мало — я хотела видеть, как она страдает, как горят не только её волосы, но и всё тело, ибо только её муки, как казалось, в то мгновение могли восполнить весь сосуд моего горького одиночества. Мне хотелось винить её и в собственной сломленности, и в невозможности найти маму, и в снедающей тоске по Чхве Ёнджуну, поэтому я била и била, и била, и била, пока лёд с хрустом резко не надломился и мы не ушли под воду. — Лин! Нет! Твою мать! Нет!.. Истошные крики Феликса моментально поглотила река, и я почувствовала, как моя ладонь, по-прежнему обвитая вокруг шеи Джаин, тут же начала шипеть и дымиться, как кусок раскалённой металлической плиты, погружённой в котёл для остужения. Лицо девушки исказилось в немом стенании — я чувствовала, как чёткость и острота её движений слабеет в геометрической прогрессии, а тело теряет координацию из-за попавшей в лёгкие воды, в то время как мой Огонь, распаляемый ужасающей силой, подпитываемой её безысходностью, приумножался, несмотря на крайне низкую температуру, при которой обычный Белорождённый точно не смог бы выжить.  Наши сплетённые в агонии тела стремительно уносило от места разлома, и Джаин в измождённой попытке избавиться от хватки, с нечеловеческим усилием принялась бить меня прикладом пистолета, вынудив зажмуриться от острой боли рассеченной губы, подбородка и щёк, заполонивших тесное пространство между нами умерщвляющим бордовым маревом. Я практически перестала видеть искаженные очертания её мертвенно-белых глаз — в них отражалось столько неисчерпаемого сопротивления с примесью трагизма, который обычно испытывают люди, будучи на волоске от смерти, что я была на грани от того, чтобы отпустить её, когда в непроглядной толще мрачной воды мелькнуло лезвие наручного стилета. Я даже не успела среагировать — она мощным захватом сжала в кулаке мои волосы и рывком притянула к себе, вонзая острие в грудь. Между нашими лицами было лишь несколько жалких сантиметров, в которых читалось всё: крах былых убеждений, малодушие, растерянность, ненависть. Однако громче всего кричали мои чувства и её панический ужас при первом осознании совершённого — я инстинктивно поднесла ладонь к грудной клетке, но даже не смогла рассмотреть дна в этой беспространной алой пучине, в которой через несколько мгновений не оказалось никого, кроме меня и пугающей тишины, беспрестанно звавшей в свои объятия. Силуэт Джаин задвоился, и я истерзанно зашевелила губами, пытаясь получить ответ на один единственный вопрос «За что?», однако её зрачки безмолвствовали. При первой же попытке ухватиться за её плечо, она резко оттолкнула меня, стремительно растворяясь в непроглядном мороке, и я неподконтрольно устремилась наверх, истошно пытаясь двигаться навстречу свету, который с каждым движением становился всё более тусклым. Вместе с ним и вся моя жизнь, теперь больше напоминавшая глупое кино, не имевшее ни цельного сюжета, ни смысла, больше приобретала очертания жалкой трагикомедии. Я никогда не верила в собственный конец, но и не думала, что он окажется настолько близок — слишком уж часто оказывалась на волоске от смерти, полагая, что всегда смогу выйти сухой из воды. И я действительно выходила благодаря единственному человеку, которого не ценила ни на йоту до настоящего момента. Света больше не было. Как и моего Огня. Больше не было ничего: ни гордости, ни ценностей, ни любви — только зияющая дыра вместо небьющегося сердца. Пульс стремительно начал замедляться и, будучи влекомой непозволительной слабостью, уносящей сознание на волнах бесконечной тревоги и вселенской усталости, я резко вспомнила слова того самого Часового из бара, служившего в авиации в период войны: «Это нам, жалкому биомусору, покинутому Богом, нужны слова, чтобы передавать информацию, а им-… им нужен лишь взгляд. Они все делали без слов — лишь силой мысли. Они обладали могущественным даром создавать связь, которая превращала их в единый организм: если прерывалось дыхание одного, то следом погибал и другой». Разум засыпал, и, борясь из последних сил за последнюю секунду сознательности, я изо всех сил зажмурилась, пытаясь отыскать внутри себя тот самый прочный канат мыслей, воспоминаний и обоюдного трепета, связывавшего меня с Чхве.

«Ёнджун… Даже если ты не услышишь эту мысль, то мне-… жаль. Похоже, из меня вышел не очень хороший солдат и ещё менее хорошая ученица. Я плоха в телепатии, но чертовски хороша, чтобы строить перед тобой гордячку. Должно быть, я и правда брюзга, потому что наговорила слишком много лишнего, умолчав о главном — ты нужен мне. Нужен не как тот, кто вечно вытаскивает из западни, а как единственный, кому я могу доверить всё то немногое, что имею в собственной жизни. У меня ведь и правда больше ничего нет, и я вряд ли смогу что-то предложить тебе, кроме своей верности и честности. Говорят, в наше время этого слишком мало, но я знаю, что ты один из тех редких людей, кто сумеет по достоинству оценить и это, ведь ты никогда не осуждал меня за мою инфантильность и глупость. Тебе не была важна моя фракция, хоть ты и продолжал смеяться, прося, чтобы я помолилась за тебя воскресными утром. Возможно, ты и не подозревал этого, но я действительно молилась, при этом не зная ни единого священного текста. Для девушки, взращённой в среде Мудрых, это непозволительно, но и здесь ты никогда не выказывал ни доли насмешки. В мире, построенном на миллиарде общественных условностей, ты стал единственным, для кого условие моего благополучия стало главным, и мне жаль, что я не смогла оправдать твоих ожиданий. Я слишком поздно поняла, что все минуты, проведённые с тобой, были самыми лучшими, начиная со шкафа в ректорском кабинете и заканчивая заброшенной магистралью в Оксонии, когда ты впервые смог открыться мне. Тогда ты сказал, что существование родственных душ — это полная чепуха, и теперь я понимаю, почему ты солгал. Ты не хотел причинить мне боль этой связью. Так вот знай: мне совершенно не больно, потому что я счастлива делить часть себя с тобой. Это лучший подарок и лучшая награда, которую я могла бы получить, потому что мне очень нравится-… твой Хаос. И ещё мне очень нравишься ты. Я знаю это наверняка, потому что за все эти годы мне никто никогда так не нравился и вообще мне казалось, что я совершенно безнадёжна. Люди говорят, что понятие -… Красоты и Хаоса несовместимы, но ты — воплощение-… этого-… урагана, порождённого всем-… самым совершенным, что есть-… в этой-… Вселенной. Я правда-… б-благодарна за эт-тот крохотный-… ш-шанс уз-знать-… тебя, который т-ты подар-рил-… мне, п-потому что он б-бесконечно-… п-прекраснее-… целой-… целой-… Вечности.»

***

НЕКОТОРОЕ ВРЕМЯ СПУСТЯ

Удушливая волна тошноты и паралитического шока накрыла меня с головой в первые несколько секунд, когда я с трудом нашла в себе силы, чтобы разомкнуть глаза — солёное послевкусие речной воды на языке было отравляющим, но послевкусие пережитого больше напоминало осадок ужасающего кошмара, после которого привычная реальность напоминает искаженную материю того самого сна, которую ты невольно воспринимаешь за действительность. Непреодолимое чувство ломоты волнообразно сменялось на целую артканонаду шумов, эхом резонировавших в голове подобно бессмысленному нагромождению звуков, — так казалось только поначалу, пока я беспомощно не перевернулась на живот, обнаруживая под пальцами небольшие оазисы ила и снега, перемешанные с крупной прибрежной галькой. Твёрдая поверхность колючих камней надсекла чувствительную поверхность кожи, и я гулко застонала, не ощущая собственного дыхания и по-прежнему теряясь в разнообразии птичьих щебетаний, доносившихся со стороны густой лесной полосы. Она располагалась на достаточно приличном расстоянии, и тем не менее ухо продолжало улавливать стройный ритм постукиваний дятла или взмахивание сильных крыльев красногрудых снегирей — активная жизнедеятельность обитателей трущоб расстилалась, как на ладони, привнеся в спутанное сознание немного трезвости и позволив постепенно прийти к осознанию, что моя жизнь не прервалась — более того, я совершенно не чувствовала холода, в то время как уцелевшие наручные часы показывали крайне низкую температуру в минус тридцать девять градусов. Каждый участок кожи лихорадочно горел, и я тут же ощупала себя, обнаруживая, что в клочья изорванный термокостюм и солдатские брюки не сохранили на себе ни единого следа крови. Дыра от удара стилетом по-прежнему присутствовала, напомнив в деталях о последствиях боя с Джаин, однако рана затянулась, не оставив после себя ни единого увечья, как, впрочем, и все те травмы, пришедшиеся на лицо. Ясность сознания и то, с какой скоростью мысли проносились в голове, не просто породили панику, а вынудили резко подняться на ноги — мир вдруг предстал передо мной словно через призму сверхточной линзы, где даже в километре падение снежинки или удар волны об пикообразный каменный склон не укрывался от моего гиперчувствительного восприятия. Сотни тысяч запахов, о существовании которых я также раньше даже и не смела помышлять, богатой палитрой принялись наводнять мой разум, побуждая взволнованно заозираться по сторонам, — полуразрушенная ржавая табличка, прибитая к печально раскинувшемуся дубу и гласившая «Меморианская пустошь», окончательно разуверила в правдоподобности происходящего, и я болезненно прищурилась от невыносимого потока света, источаемого массивным солнечным диском, терзаясь одним единственным желанием спрятаться где-то в тени. — Нет, этого просто не может быть… Просто не может… Что же это со мной? Где защитный купол? Где Нардон? Где горы? — судорожно срывалось с уст, и я тут же пошагала в неизвестной траектории, инстинктивно переходя на бег и обнаруживая невероятный прилив энергии и силы, благодаря которой каждое движение приобретало сверхъестественную лёгкость. — Граница… Как же я смогла пересечь границу?.. Приложив ладонь к неровно вздымавшейся груди, я обнаружила прохладу гладкой поверхности амулета, инкрустированного сияющими самоцветами, и шокировано сорвала его с шеи, замечая, что после всего произошедшего на нем не осталось ни единого повреждения — более того, его серебряная эмаль отливала чарующей лазурью, от которой перед глазами все стало двоиться, вынуждая снова зажмуриться и распознать на границе суши и воды тонкий призрачный силуэт, покачивавшийся прямо над зеркальной гладью. Сделав несколько робких шагов, я замерла, испытывая томное теснение в груди при виде знакомых утонченных черт и чистого голоса, обратившегося с невообразимой нежностью и чужеродной лаской, к которой я неосознанно потянулась, простерев ладонь и с удивлением заметив, что одухотворенный образ Хёнджина повторил движение, нисколько не чуждаясь моего появления, а наоборот, реагируя на него так, словно нечто подобное уже было прописано на небесах задолго до нашего рождения и непременно должно было сбыться. — Джинни?.. — тихо позвала я, не веря собственным глазам и не надеясь на то, что он меня услышит, однако солнечная дымка, рисовавшая его очертания, сгустилась, формируя яркие полнолуния в ультрамариновых глазах и сладкую улыбку, украсившую мягкие розовые губы, поражавшие своей красотой и реалистичностью. — Я обещал, что однажды мы вместе окажемся на побережье, но мне бесконечно жаль, что пришлось исполнить это обещание при подобных обстоятельствах, — с умиротворяющим спокойствием обратился он, и веер его платиновых волос с первым порывом ветра спал на длинные чёрные ресницы, побуждая уверовать, что это не просто мираж — он действительно поддерживал со мной связь через оберег. — И ещё мне дико жаль, что я не могу обнять тебя, — так, как ты того заслуживаешь, и так, как я бы сам того хотел, ведь эта разлука стала для меня настоящей каторгой. Я думал, что потерял тебя навсегда, но наша смерть замкнула круг, и теперь ничто не сможет стать для нас препятствием. Теперь мы неразрывное целое. — Наша смерть? — испуганно обратилась я, чувствуя, как солнечные лучи, формировавшие кончики его тонких аристократически длинных пальцев невесомо коснулись щеки, рисуя едва ощутимые узоры на скуле. — Да, печать, которую я оставил на наших ладонях, стала для нас обоих спасением: твоя энергия позволила мне переродиться и осознать подлинное предназначение, а моя — вернуть тебя домой и обратить в нефилима. В тебе была кровь носителя Хаоса, и ты погибла, имея её в собственной системе. Хоть нас и разделяют сейчас десятки километров, мы можем видеть и чувствовать друг друга, потому что теперь мы — часть одного энергетического блока, от которого зависит существование других нефилимов. Мощь защитного купола Эргалы была слишком велика, поэтому я пытался связаться с тобой через сны, когда твоя энергия слабела, но и это удавалось с трудом. Теперь у нас есть шанс всё исправить — остановить эту боль и разрушения. Ты нужна мне, Лин. Ты гибрид. Найди наших. Найди меня. — Но как-… как же мне найти тебя? — слабо пролепетала я, едва осознавая сказанное и невольно касаясь его ладони — все тело словно окутали стальные тиски, вынуждая замереть, ведь она была холодной, совершенно холодной и бескровной как у мертвеца. — Что с тобой произошло, Хёнджин? Что с тобой произошло на самом деле? Я слышала новость про гибель твоего отца, и что ты вот-вот займёшь трон Прокуратора Эрудиции… Это правда? Но ты же-… не Белорождённый. Как это возможно?.. Яркие лучи закатного солнца начали тускнеть, постепенно серея, и образ Хёнджина плавно стал растворяться — платиновые волосы источали темно-бордовое свечение, а доселе голубой оттенок радужки, столь живой и неповторимый, медленно сменился на черный бесформенный диск, в котором я могла видеть только собственную дрожащую от волнения фигуру. — Девианты обратили половину территории нашей страны в руины, а больше сотни тысяч человек взяли в качестве военнопленных, включая мою сестру! Они уничтожили нашу школу, Лин, сравняли с землей наши родные дома и вырезали десятки тысяч мирных жителей, пренебрегая какими-либо соглашениями и оставляя после себя дороги из трупов ни в чём неповинных женщин и детей! Мой отец был отравлен из под руки их Правителя, а тело твоей матери обнаружили в той самой полуразрушенной ратуше, которую они в итоге заминировали и подорвали! Мы в силах исправить всё это, слышишь?.. Но для этого ты должна вернуться — вернуться и помочь мне восстановить правосудие! Без тебя я слаб, потому что масштаб той энергии, который заключён в тебе и в амулете, не сравнится ни с одним нами добытым самоцветом. Твой Огонь, Лин, спас меня и его будет вполне достаточно, чтобы спасти и нашу страну, если мы объединим силы и нанесём удар по Девиантам первыми. Наше время на исходе!.. Его голос, доселе тёплый и облагораживающий, сменился на ожесточённый, болезненный рёв, который обычно издают раненые звери, прежде чем снова бросится в смертельную битву, и я истошно стала водить во воздуху, дабы нащупать его руки, когда он резко схватил меня за плечи, вынуждая затаить дыхание при виде тонкой паутины чёрных артерий, проглядывавших из-за воротника его тёмного мундира. Его одолевало то самое Безумие, сгубившее в своё время Чонина и чуть не лишившее жизни Ёнджуна больше девяноста лет назад. Испуганно отпрянув, я заметила, как его утончённое безжизненное лицо, исполосованное следами заболевания и более не скрывавшее своего подлинного облика, застыло в печальной маске страдания. Он тут же отступил в тень, боясь, должно быть, тем самым окончательно привести меня в ужас и обратить в бегство, однако в это мгновение я судорожно попыталась понять первопричину, по которой Безумие настигает всех тех, кто причастен к Девиации. Была ли это ярость, одиночество, чрезмерная жестокость — я не знала, но теперь понимала только одно: всё помосты, на которых зиждилась моя жизнь, оказались в корень разрушены. — Мама-… мертва? — не веря даже в то, что осмеливаюсь озвучить нечто подобное, дрожащим голосом произнесла я. — Это-… невозможно! Ты лжёшь! Лжёшь! Лжёшь!.. Ладони загорелись, и я заметила, как языки пламени, доселе не приобретавшие столь колоссальной интенсивности, практически достигли плеч, вынуждая рукава термокостюма задымиться. — Ты сама можешь задать ему этот вопрос, Лин. Всё это время ты была к убийце намного ближе, чем я, — голосом, лишенным каких-либо интонаций, откликнулся Хван, и моё сердце забилось во сто крат чаще, не отваживаясь даже на то, чтобы не то, что понять, а принять правду. — Чхве Ёнджун не допустил бы этого, — в слепой агонии выпалила я, замечая, как мрачная тень Хёнджина снова печально закачалась на ветру, своим мгновением молчания лишь обостряя острое желание закричать что есть мочи. — Тогда почему ты здесь? Почему погибла? Разве не потому, что он отправил тебя в этот проклятый серпентарий под названием «Военный Форт», где каждый второй ненавидел тебя? Разве не поэтому ты чувствуешь себя сейчас такой одинокой и несчастной? — прохрипел он, покидая своё укрытие и мгновенно оказываясь в жалких сантиметрах от моего лица — обжигающая холодная дымка, источаемая его полупрозрачным прообразом, транслировала иступляющий мороз, который вступал в приятный контраст с моим пламенем. — Может, всё-таки пора признать, что он просто бросил тебя? Ему больше ста лет, Лин, и он руководит многомиллионной страной, в которой для такой, как ты, очевидно, не оказалось места. Ты просто была разменной монетой, пешкой в этой политической игре и не более. Неужели тебя устраивает тот факт, что благодаря такому человеку, как он, ты погибла, лишилась семьи и утратила родной дом? Неужели в тебе нет ни капли гордости? Посмотри, что с нами стало, чёрт возьми! Посмотри, кем мы стали!.. Я оскорблённо повела челюстью, признавая его правоту, и опустошенно опустила взгляд, когда его призрачный дух сплёлся с моим, заключая в странноприимные объятия, в которых тем не менее я согревалась, ощущая, как острые вспышки ярости постепенно стали притупляться. — Мы прошли через многое и потеряли слишком многое, чтобы продолжать испытывать это мучение. Ты знала меня таким, каким меня не знал ни один человек из моего окружения, поэтому я изначально понимал, что смогу довериться тебе. Мне всегда казалось, что мы очень разные, но теперь я вижу, почему эти события обернулись для нас трагедией, — на самом деле мы похожи. Очень похожи. За всё это время я понял, что боль может делать тебя уязвлённым, однако её также можно обратить в самое мощное оружие. Подняв взгляд, преисполненный замешательством, я растерянно проследила, как его тень резко скользнула в сторону густой лесной полосы, — я моментально устремилась следом, плавно набирая скорость бега и чувствуя, как свист ветра застыл в ушах, позволяя отдаться тому осознанию неподконтрольной свободы и силы, которое никогда прежде не испытывала, пребывая в теле обыкновенной полукровки. Это было совершенно иррациональное всепоглощающее чувство полной вседозволенности, когда казалось, что и этот жалкий клочок леса, и Оксония и весь этот мир могли вполне сгинуть в огне моего неукротимого неистовства — под ступнями хотелось обнаруживать только чёрный пепел и серые угольные помосты разрушенной Империи, в которой я больше не видела смысла, ведь при всей своей мощи и блеске она не сумела сохранить ни родного дома, ни жизнь последнего любимого человека, ни надежду — у меня больше не было ничего, кроме тесных кандалов адского одиночества и морального опустошения. Я была отброшена, разоружена, убита — и только холодная призрачная тень Хёнджина уводила меня всё дальше в ещё более густой непроглядный мрак, из которого постепенно стали вырастать стройные колонны Миротворцев, облачённых в сверкающие бордовые латы. Издали они напоминали тонкие устья кровавой реки, сплетавшейся в единую систему водных артерий, и я шокировано замерла, вскарабкавшись на одну из самых высоких ветвей дуба, наблюдая за величавыми когортами войнов практически с высоты птичьего полёта — чем выше мне удавалось залезть, тем с ещё большим ужасом я могла отследить поражающие масштабы стройных янтарных линий, стягивавшихся возле северных границ Эргалы. Я всегда знала, что рано или поздно фракция Бесстрашия займёт лидирующие позиции наравне с фракциями Эрудиции и Мудрости, но ни за что бы не догадалась, что в столь короткий срок она приобретёт настолько влиятельные масштабы — колоссальное количество Времени было инвестировано в развитие военного блока, и теперь Миротворцы больше не производили впечатление подневольных стражей. Они по-прежнему были обыкновенными людьми, не затронутыми Девиацией, однако угрожающее количество их отрядов, ритмично двигавшихся от побережья вдоль пустоши, наводило на крайне противоречивые мысли — они не выглядели живыми. Шум их отточенных движений подавлялся ропотом неутомимой вьюги, сгустившейся над покрытыми шлемами головами. Их дыхание, взгляд, движения — всё выдавало нетрадиционную степень сосредоточенности, крайне не свойственную для человеческой расы в принципе. Казалось, словно ничто не могло нарушить их железную дисциплину или напугать — они были настолько обезличены и в то же время объединены таинством глубинной цели, что ни адский мороз, ни страх смерти не могли отвратить их от важности свершаемого. Они не знали на что шли, но были убеждены, что там — по иную сторону защитного купола Эргалы — их ждёт только победа, в то время как ничего иного кроме погибели они не могли там встретить. — Как тебе мои друзья? — улыбнулся Хван, и его тень невесомо опустилась рядом, копируя мою позу и столь же зачарованно наблюдая за стройными шеренгами солдат. — Спустись и познакомься с ними. Ты им непременно понравишься, ведь они будут рады погибнуть за такую, как ты. — Это и есть твоё оружие? — взволнованно прохрипела я, невольно фокусируясь на мысли, что все эти Бесстрашные крайне сильно напоминают тех студентов, которых вводили в гипнотическое состояние непосредственно перед самой процедурой дня Отбора с одной лишь той разницей, что войны выглядели весьма сознательно, хоть и поражали своим хладнокровием. — Что ты сделал с ними? Не похоже на действие Нейропакса. — Нейропакс давно изжил себя. Это отдельное подразделение из семидесяти тысяч самых лучших войнов — те самые избранные, которые не остановятся ни перед чем, пока не сравняют Мортер с землёй. И таких ещё будет сотни тысяч — их пришлют из резервов, как только они пройдут чипирование, чтобы скалин успешно усвоился в их системе. Помнишь тот день, когда Чонин погиб? Знаешь, его смерть стала для меня самым большим в жизни уроком. После всех тех разрушений и уничтоженных зон по всей стране появились тысячи таких же несчастных и отброшенных юношей, которым не оставалось ничего, кроме как погибнуть, потому что у них не было Времени, но была мечта — обрести родственную душу и место, где они, наконец, смогли бы зажить спокойно в достатке. Я убедил Центрион в соразмерности проекта дать всем этим добровольцам хотя бы по году, чтобы они смогли пройти профессиональную военную подготовку и найти собственное призвание в жизни. Этот план не только оправдал себя, но и превысил все наши ожидания — при минимальной дозировке скалина человек со временем вырабатывает резистентность к Магии. Каждый из них вполне сможет вступить в бой с Девиантом и остаться в живых — и всё благодаря этому. Потянувшись к внутреннему карману мундира, Хёнджин выудил маленький перламутровый осколок, который, как позже оказалось, был некоторым подобием самоцвета, прошедшего определенную обработку, — крохотный имплант квадратной формы с ярким центром, внутри которого плавно перераспределялась тонкая голубая линия энергии. — Благодаря чипу у них есть шанс не только противостоять Теургии, но и не сойти так быстро с ума от Безумия. Если бы наши предки сделали подобное открытие в период войны Трёх, то уже тогда избавились бы от Девиации раз и навсегда, — произнёс он, и, казалось, его светлые глаза вспыхнули так ярко, что призрачный прообраз его тела практически растворился в алой дымке заката. — Ты отправляешь их на верную смерть, Хёнджин. На скалине невозможно продержаться долгий срок, а сила самоцветов крайне непредсказуема — не каждый Девиант способен её подчинить, потому что любое злоупотребление подобным могуществом ведёт только к одному исходу — массовому вырождению, — обратилась я, но мой призыв обошёл его стороной — Хван слишком хорошо знал, какие масштабы риска были поставлены на кон, поэтому готов был отдать последнее — себя, и красноречивые следы чёрных артерий, исполосовавших узкое, доселе крайне миловидное лицо, только были тому подтверждением. — Они не погибают, потому что их питает твоя энергия, не так ли? Но ты не можешь контролировать двухсоттысячную армию в одиночку только потому, что ты нефилим! Эта власть уничтожит тебя! — А кто говорит, что я управляю ей в одиночку? — вдруг ухмыльнулся он, и его холодные эфемерные губы растянулись в задумчивой полуулыбке, от которой меня невольно бросило в дрожь, — его ладонь с идентичным шрамом, будучи неясным прообразом тени и света, накрыла мою, вынудив ощутить, что его тело было по-прежнему материально и источало малоуловимую вуаль тепла, хотя стремительно становилось частью небытия из-за нехватки альтернативных источников силы. — Эта армия — лишь жалкая проекция на то, какой властью мы действительно можем обладать, Лин. Моей энергии достаточно, чтобы подчинить около двухсот тысяч человек, но только представь, какое влияние сможешь оказать ты, воспользовавшись своим Огнём! Ты — единственная, кому удалось подчинить силу самоцветов, и ты — единственная, у кого есть достаточно мужества, чтобы, наконец, помочь мне изменить этот мир и положить конец Девиации. Они не нужны нам, Лин. Никто из них больше нам не нужен. В наших руках теперь есть всё, чтобы сделать Оксонию столицей мира и предотвратить грядущий раскол, так почему бы не осуществить то, чего мы всегда так хотели? Почему бы нам не сделать так, чтобы люди действительно смогли жить вечно без страха, что Девиация отнимет у них последний шанс на существование? Я степенно сжала челюсть, припадая спиной к грубой коре дуба и испытывая острое чувство приближающегося раскола, от которого моё и без того замершее сердце окончательно окаменело — при одном лишь взгляде на все эти безобразно равнодушные лица Миротворцев во мне медленно погибала прежняя Лин, которая никогда не взяла бы в собственные руки поводья массового насилия. Возможно, это было запредельной мечтой Атаргаты Кастильской, которая с величайшим удовольствием ухватилась бы сейчас за штурвал генеральского состава и поспособствовала чипированию десятков тысяч ни в чем неповинных людей ради удовлетворения собственных амбиций. Однако я не хотела этого — подобное развитие событий не просто вызывало отвращение, а претило моему нутру. Я также не стремилась ни к власти, ни к массовому подчинению, ибо понимала, какую цену в итоге придётся заплатить. И эта не та цель, ради которой я была готова расплачиваться самой собой. — Я не хочу жить вечно, Хёнджин, — тихо произнесла я, не веря, что после всего произошедшего осмеливаюсь озвучить нечто подобное. — Я просто хочу жить ради того, кого по-настоящему люблю. Тень юноши задрожала, начав стремительно меркнуть, и он испуганно обернулся, замечая, что солнце практически село. Он сжал мою ладонь алчно, отчаянно, с толикой того безумства, которое невольно накрыло нас обоих, и сдавленно заговорил, осознавая, что каждая секунда могла стать для нас обоих последней: — Ты знаешь, какие сильные чувства я испытываю к тебе, Лин, и скольким я готов пожертвовать, чтобы удержать тебя рядом! Если не хочешь становиться частью этого, то не нужно, но умоляю тебя — не оставляй меня, ведь ты нужна мне, и я люблю тебя и-… — Но я не люблю тебя, Хёнджин. Его блёклая тень вдруг задрожала ещё сильнее и, кажется, вместе с ней тонкая вибрация пронзила каждый лист, покоившийся под воздушным одеялом снега, каждый диаметр земли и близстоящих деревьев, печально унёсших мои слова под угрюмый небосвод светотени, куполом сомкнувшейся над нашими головами. — Что?.. — едва различимо сорвалось с его нежных уст, и я предприняла попытку мягко притянуть его к себе, дабы выразить сожаление, однако моя ладонь прошла сквозь его тело, ощущая лишь ледяной ожог последнего прикосновения к ладони. — Ты всегда чрезвычайно сильно нравился мне — с того самого, черт возьми, момента, как Йеджи познакомила нас в средней школе, потому что где-то там глубоко в сердце было место, в котором на протяжении всего этого времени ты оставался для меня неизменно особенным! Мы росли друг у друга на глазах, ходили вместе на занятия, слушали один и тот же плейлист, и я испытывала необходимость постоянно поддерживать тебя, потому что такой прекрасный человек, как ты, не заслужил подобной судьбы! Твоя неизменная опека также заставляла меня чувствовать себя нужной и счастливой, однако я никогда-… никогда-… — Ты-… нашла свою родственную душу?.. — внезапно прошептал он тонким полуугасшим голосом, но стоило мне предпринять очередную отчаянную попытку удержать его рядом, как туманный отблеск милых сердцу очертаний рассеялся в закатной синеве, и я чуть не соскользнула с заскрипевшей ветви, в последний момент хватаясь за грубую поверхность кроны и безжизненно падая в снег. На мгновение весь мир померк, и только тонкая вуаль снежинок продолжала оседать на лице и тех участках обнаженного тела, где термокостюм был значительно поврежден, представляя из себя не более, чем жалкое подобие порванной тряпки, скрывавшей грудную клетку и часть предплечий. Меморианская пустошь никогда не выглядела столь чужеродной и одновременно враждебной — я больше не принадлежала этой земле, не принадлежала Оксонии и тем более не смела возглавить под своим началом десятки тысяч людей, которые не были частью моего народа. Перед глазами распростерлось воздушное розовое небо с крохотными алыми вкраплениями предрассветной мглы, и ресницы невольно задрожали от той безмятежности, с какой плыли величавые облака, которым, как казалось, совершенно не было дела до страшных событий, разворачивавшихся на земле. В сравнении с их облагораживающей красотой и спокойствием этот мир со своей жестокостью и вечным поиском наживы выглядел настолько уродливым, что его несовершенства теперь представлялись как никогда вопиющими. — Всё пустое, — тихо прошептала я, сжимая в ладонях по горсти горячего снега. — Всё обман... Как же мы позволили этому случиться, мама? Как же мы дожили до того мгновения, когда ценность человеческой жизни оказалась настолько утрачена, что людей стали чипировать, как зверей? Ведь Девианты нам не угроза. Когда-то мы были единым целым, единым братским народом, и что же теперь? Что же мне делать теперь, мама? Внутри всё содрогалось в печальном рокоте, однако сил на то, чтобы пошевелиться больше не было — шум маршировавших военных колонн болезненно пронзил уши, и я глухо застонала в попытке уговорить себя встать, когда где-то вблизи раздался шорох сломанной ветви. Я ослаблено приподнялась, стараясь глубже не увязнуть в снеге, в то время как со всех сторон начали раздаваться ужасающие крики: — Отщепенец! Отщепенец!.. Там-… Она там!.. Над головой просвистело несколько шальных пуль, и я с дикостью напуганного животного бросилась в противоположную сторону, ловко маневрируя меж деревьями и все стремительнее погружаясь в объятия беспросветной чащи, где топот копыт, гром железа и людской вой распознавались менее отчётливо, ускользая и затухая подобно вспышкам фейерверка. Поскольку все органы чувств теперь были обострены до предела, я ощущала каждую вибрацию от движения любого живого существа, распознавая его присутствие за несколько километров от себя, однако тело не прекращали настигать волны колючей паники — слишком много звуков смешались в нестерпимую канонаду невообразимых масштабов, вынуждая избирать траекторию практически наугад. Острые как плеть ветви деревьев настегали меня снова и снова, рассекая тонкую кожу лица и шеи, но мощные всплески адреналина не позволяли ни на секунду замедлить темп — в то мгновение трудно было даже представить, какую скорость мне удалось развить, ибо неизменное чувство преследования уничтожило внутри всё сознательное, вынудив всецело отдаться во власть инстинктов. На глаза спала серо-бордовая пелена, позволившая взглянуть на пространство будто через призму ультразвукового датчика, и я с отчаянным рёвом нырнула в кусты, когда с противоположной стороны на меня выступила массивная лошадь, с отчаянным ржанием метнувшаяся в сторону и навзничь опрокинувшая собственного всадника. Не смея терять ни секунды, я мгновенно настигла война со спины, обездвиживая его в удушающем захвате и завладевая пистолетом, но в то же мгновение страшно об этом пожалела — целый отряд вооружённых солдат выступил к нам из тени леса, формируя угрожающий полукруг. Десятки красных лучей, источаемых винтовками, устремились на меня, и я сразу прикрылась незнакомцем как живым щитом, теснее прижимая дуло пистолета к его виску. — Не дергайся, иначе разнесу тебе черепную коробку! — прорычала я, не узнавая собственной интонации и судорожно замечая, как несколько войнов, значительно отличавшихся от тех, которых довелось увидеть возле северных границ Эргалы, расступились, давая пространство высокому крепкому силуэту, закованному в знакомое литьё дистиляционного костюма, источавшего мягкое свечение пентаграммы, выкованной прямо на нагруднике. Незнакомец спешился с мастистого вороного фриза и медленно шагнул вперёд, подняв ладонь, в результате чего весь отряд, чьи лица надёжно были спрятаны за плотной тканью куфий, замер. — Госп-пожа… — прохрипел мой заложник, и его голос показался смутно знакомым, мягко пульсируя где-то на задворках памяти, когда мощная волна жара тут же накрыла меня с головой — предводитель авангарда коснулся пальцами шлема, и в следующее же мгновение его непреодолимый обжигающий взгляд нашёл мой. Эти чарующие черты скульптурного лица, на котором пестрела обольстительная линия заалевших на холоде губ и два ярких агата, обрамлённых длинными густыми ресницами, невозможно было выбить из памяти даже при огромном желании — если бы меня настигла амнезия, я всё равно узнала бы их из тысячи. Чхве Ёнджун был всё так же предательски прекрасен в моих глазах — возможно, ещё во сто крат прекраснее, чем когда я видела его на противоположной стороне перекрёстка при нашей последней встрече, выглядывая из окна тронувшегося экипажа. Уже тогда мысль о том, что, невзирая на зыбкость собственных убеждений, я была вынуждена отпустить его, казалась безумной, однако теперь, когда его Хаос плавно настигал меня на расстоянии, а крохотная родинка под правым глазом, давно ставшая предметом немого обожания, ощущалась как нечто поистине реальное, привкус фатальности напрочь заполонил сознание. Я по-прежнему не могла дышать, замечая, что его чёрные как смоль волосы, приобретавшие каждый раз густой чернильный оттенок на свету, значительно отрасли за период нашей разлуки — длинная чёлка была зачёсана назад, открывая выгодный обзор на аккуратный лоб и острые скулы, чья тень лишь сильнее подчеркивала красоту его нетрадиционно резких и в то же время крайне мужественных черт. Его суровость больше не распознавалась как нечто пугающее, потому что, если она адресовывалась мне, то неизменно носила характер горячей опеки, которую раньше я просто не понимала. Возможно, это было следствием того, что с момента попадания в школу, я стала оторвана от очага родительского дома и забыла о подлинном значении заботы — все эти годы мой внутренний Огонь не горел, потому что даже ему, как оказывается, требовался чуткий надзор со стороны, как цветку, который не распустился бы без должного усердия садовника. Чхве сделал несколько осторожных шагов вперёд, впервые смотря на меня так, как ни разу не смотрел раньше — с подлинным переживанием, любовью и с той явственной крупицей отчаянности, которая распаляла упрямый гнев лишь больше. Я страшно хотела ненавидеть его, винить за собственное одиночество и за собственную разрушенную жизнь, но не могла — ведь он был единственным, кто все это время пытался собрать меня по частям и увести от падения. И тем не менее жизнь неуклонно расставляет всё по своим местам, вынуждая снова убедиться в том, что два наши мира никогда не соприкоснутся. Мы всегда будем в состоянии войны, сея хаос и разрушения. — Отпусти Бомгю, сладкая, — мягко обратился он, и его тёплый глубокий тембр, проникший до самого основания грудной клетки, вынудил тело отдаться во власть неконтролируемой дрожи. — Здесь все свои, и я никому не позволю причинить тебе вред. То, что ты сейчас испытываешь, лишь симуляция — твой организм борется с Безумием. Я знаю, это чертовски больно, но мы можем остановить это вместе. Приступ душераздирающей агонии мощным ударом лишил меня последнего остатка кислорода, и я испуганно перевела взгляд на собственные руки, всё также сдерживавшие хрипевшего Девианта в мёртвом захвате, — тонкая паутина чёрных артерий опоясывала трупно-белый кожный покров, иступляющим спазмом отдаваясь в каждой клетке.

«Чего ты ждёшь? Чего ты ждёшь, чёрт побери! Прикончи его! Он в твоих руках! Прикончи прямо сейчас!»

Тень Хёнджина, будучи каждым дюймом мрака Меморианской пустоши, разразилась утробным воем и задрожала, бросаясь из стороны в сторону на той половине чащи, куда бордовое марево заходящего солнца уже не могло проникнуть.

«Прекрати его слушать! Твоя мать погибла благодаря ему и его солдатам! Теперь ты достаточно сильна, чтобы отомстить за меня и за неё! Убей его! Убей!»

Сильнее сжав горло задыхавшегося Бомгю, я грубо отшвырнула его и тут же перевела дуло пистолета на Чхве, когда больше десяти красных прицелов винтовок снова очутились на мне, целясь прямо в грудь. — Bvisa zvombo zvako! Bvisa pfuti dzako kwaari, ndati! — что есть мочи закричал Ёнджун, и стрелки дрогнули, но так и не отняли пальцев от спускового крючка. — Ndichacheka huro yako nemaoko angu kana ukamukuvadza! — Ane utachiona, Musoro wenyu. Unofanira kumubvisa! — выпалил один из солдат, и Чхве яростно оскалился, бросая в мою сторону истерзанный взгляд и тут же меняясь в лице. — Ну же, сладкая, не делай глупостей. Иди ко мне, — с призывом прошептал он, протягивая навстречу руки и маленькими шагами медленно сокращая меж нами дистанцию. — Помнишь, во время нашей последней встречи я сказал, что больше не намерен терять тебя? Ведь это была чистейшая правда, потому что мы договорились, что я вверю тебе себя. Так было всегда, и с момента нашего обещания ничего не изменилось: я по-прежнему твой. Несколько месяцев назад в шестой зоне, когда нам удалось спастись, ты сказала, что не веришь в Вечность, и, по правде говоря, до встречи с тобой я тоже в неё не верил. Я увидел Вечность в твоих глазах, когда мы вместе сидели на склоне заброшенной магистрали и понял, что если и хочу проживать эту жизнь, то только рядом с тобой. Мой Хаос — ничто без твоего Огня, поэтому даже если ты выстрелишь, я всё равно буду счастлив — это будет означать, что я выполнил главную миссию и ценой собственной жизни вернул тебя домой, где и эти солдаты, и замки, и тысячи гектаров земель Эргалы принадлежат только тебе одной. Его грудь неожиданно соприкоснулась с холодным металлом оружия, и я вздрогнула, когда он мягко обхватил мою ледяную ладонь своими горячими пальцами, поднеся ствол пистолета к собственному виску. — Стреляй. Я всегда мечтал умереть без сожалений от руки любимой женщины.

«Давай же! Прикончи его! Останови войну! Останови это мучение!»

Я теснее обхватила пистолет, чувствуя участившееся сердцебиение Чхве и его тёплое дыхание на собственном лице — без него существование этой Вселенной, моей Вселенной было бы невозможно, как и без всех тех воспоминаний, которые могли когда-либо нас объединять. Он был сыном Дьявола, но я не смела собственноручно умертвить его часть в себе. Я не могла лишить себя возможности чувствовать его рядом, слышать его голос, видеть его улыбку, ощущать аромат его тела, позволять его Хаосу всё больше и больше овладевать мной. Я хотела всего этого больше собственной жизни. Тысячи Империй могут гореть хоть синим пламенем. Если и идти в Ад, то только с ним. Расположив указательный палец на спусковом крючке, я подняла кольт и выстрелила в воздух, в то самое мгновение как Чхве резко прижал меня к себе. Отдача оружия оказалась настолько сильна и неожиданна, что из глаз хлынули слёзы, погрузив очертания Меморианской пустоши в мрак. Тысячи голосов павших на этой земле войнов наводнили голову, забирая последние силы из угасавшего тела, и я предприняла тщетную попытку обнять Ёнджуна, когда во рту появился явственный металлический привкус, вынудивший моментально ослабеть. — Нет! Нет! Тихо, мэа домина, не оставляй меня! Не теряй меня! Смотри только на меня! — отчаянно кричал он, лихорадочно осыпая лицо поцелуями и тут же поднимая меня над землей, словно тело не имело веса. Я изо всех сил старалась держать глаза открытыми, судорожно пытаясь запомнить каждый дюйм его лица, однако призывы становились всё тише и тише, сливаясь с небытием, частью которого я всегда боялась стать — оказаться там, где не будет Чхве Ёнджуна. Лениво плывущие по небу облака окрасились в лиловый оттенок, и я с нежностью подумала: «Да, всё на этой земле действительно обман. Всё пустое, как и наши души, которые мы истерично пытаемся наполнить теми чувствами, которые когда-то сами презирали или недооценивали. Слепы и глухи по отношению даже к самим себе». Да, слепы и глухи.

***

НЕСКОЛЬКО СУТОК СПУСТЯ

В воздухе витал стойкий аромат эфирных масел из сандала и лаванды, и я покойно сложила ладони на коленях, прикрыв глаза, пока Амара продолжала мягко водить гребнем по волосам, мурлыча загадочные строки старой древнеквинкейской песни под нос. Её тихий мелодичный голос — единственное, что притупляло ломоту после двух доз аконита, введённых за последние несколько дней, и, пожалуй, она и Кассия были теми немногими, кого я сумела допустить к себе в покои, как только очнулась. Мортер встретил меня благожелательно — намного благожелательнее, чем я в принципе могла себе представить, ибо то количество лекарей, которое неустанно навещало меня и отслеживало, как симптомы Безумия плавно сходят на нет, было невероятным. Осознание того, что их интересовало не столько заболевание, сколько то, как моё тело теперь удерживает два противоположных начала: Гоэтию и Теургию, пришло не сразу — должно быть, современному медицинскому сообществу Эргалы не так часто приходилось сталкиваться с новообращенными нефилимами, отличавшимися крайней эмоциональной нестабильностью. Я была тем исключительным экспонатном, в котором уживался природный Огонь и разрушительная сила Хаоса, поэтому в глазах других, очевидно, мои отчаянные попытки держать себя в руках напоминали бомбу замедленного действия — никто поначалу не знал, как лечить те самые приступы бессознательной агонии, благодаря которым я погружалась в транс, слыша миллионы голосов усопших, чьи души были заключены в Дарвазе, пока двойная доза аконита и уничтоженный амулет не сделали своё дело: я была отсечена от энергетического блока и от Хёнджина, более не имея возможности предсказать ни единого его действия в будущем. И это, в сущности, пугало больше всего — я была связана по рукам собственной немощью и невозможностью предотвратить грядущий коллапс, исход которого частично зависел и от моего решения, ведь из всех Девиантов я была единственной, кто имел ценнейшую информацию о военных планах оксонцев и их проекте массового чипирования. Голову всё чаще и чаще наводняли пророческие слова Оды о том, что Хван ищет баланса энергий и, должно быть, Гоэтия по-прежнему не позволяет ему полностью вернуть материальный облик в силу того, что он чрезмерно охвачен мраком — потратил всю собственную Магию на то, чтобы вернуть Оксонии было величие. — Он ждал того момента, что я тоже обращусь в нефилима — будто знал об этом заранее. Его душа не может обладать собственным телом, но при этом он контролирует целую армию благодаря собственной энергии, питающей войнов через самоцветы. Что-то здесь нечисто, — встревоженно бормотала я, и чуткая Амара вдруг прервала своё чарующее пение, аккуратно поддавшись в сторону и удивлённо захлопав своими красивыми чёрными ресницами. — С вами всё хорошо, госпожа? Мне послать за лекарем, чтобы вам вкололи дополнительное обезболивающее? — неожиданно пролепетала она, на что я невольно вздрогнула, с нежностью посмотрев на её кроткий детский лик, проникнутый подлинным оттенком беспокойства. — Не переживай, Амара. Сегодня уже обойдёмся без уколов и снотворного, поэтому скажи Кассии, чтобы не добавляла ничего в чай. Я правда буду в порядке, — заверила я, на что девочка очаровательно поджала губы, сжимая в ладошках гребень, и с той неутомимостью, какая обычно свойственна ещё маленьким детям, она вдруг подскочила с насиженного места, захватывая с прикроватной тумбы увесистое зеркало, закованное в изысканную золотую раму. — Как же я хотела бы быть такой же сильной, как вы, госпожа! — мечтательно воскликнула она, оказываясь напротив и невольно побуждая взглянуть на собственное отражение. — Вы настоящий пример для подражания, ведь никого милосерднее и благороднее вас мне ещё не доводилось встречать! Мы с матушкой постоянно молились о вашем добром здравии и скором возвращении, хотя уже и не надеялись на встречу — те, кто отправляются в Военный Форт, обычно уходят навсегда. Его Высочество тоже постоянно отсутствовал — все эти месяцы он пытался добиться от Императора Ли заключения повторного пакта о ненападении, но, судя по слухам, все оказалось тщетным. Войне быть, и с вашим возвращением Совет окончательно всполошился — никто не знает, чего ожидать дальше. — Всполошился? И что же говорят придворные? — придя в небольшое замешательство, откликнулась я, потупив взгляд в землю и немного приосанившись, — корсет жутко давил на рёбра, но, очутившись при замке Верховного Правителя, другого выхода у меня просто не было: пришлось сменить привычную военную униформу на шёлковые платья, чья баснословная роскошь была крайне непривычной. — Много страшных глупостей, госпожа. Говорят о том, что вы настоящая ведьма и сумели соблазнить такого человека, как Его Высочество, ведь за все эти десятилетия он не позволял ни одной женщине пересекать этаж, где располагается его кабинет, — тем более занимать одну из его комнат. Подобной чести раньше не удостаивался ни один человек, даже если он был представителем одной из крупнейших аристократических семей. Таких гостей всегда селили этажом ниже, — уязвлённо интонируя, вспыхнула Амара, снова хватаясь за гребень. — Вам не стоит брать всё это близко к сердцу, госпожа, ведь люди всегда говорят только то, что хотят слышать. Лучше взгляните в зеркало! Святые мощи Беллума, вы так не похожи на всех здешних девушек! Почему вы не хотите посмотреть на себя? Может, стоит убрать волосы? Я принесу несколько заколок! — Нет, Амара, не стоит, не стоит, — мягко улыбнулась я, перехватывая ладонь юной служанки, чьи щеки тут же вспыхнули сладостным румянцем — ей импонировала моя забота, и от этого она стремилась трудиться ещё усерднее. — Понимаешь ли, там, откуда я родом, не принято смотреть в зеркала, потому что это считается признаком инакомыслия. Моя мама всегда говорила, что самолюбование — один из самых страшных грехов, поэтому мне никогда не приходилось особо думать о том, как я выгляжу в глазах других людей. — Но-… Но разве вам никогда не говорили, что вы очень красивы, госпожа? — с совершенно детской открытостью и прямолинейностью произнесла Амара, на что я улыбнулась и тут же отрицательно закачала головой. — Так нельзя! Если человек красив сердцем и внешностью, ему непременно нужно говорить об этом! Когда я вырасту, то тоже стану такой, как вы!.. Я тихо улыбнулась, поднявшись с небольшого стула, обтянутого бордовым вельветом, и невесомо сложила ладони на узких плечах девочки, мягко притянув её к себе, — спустя мгновение её тёплые ладошки сдержанно сомкнулись на моей пояснице, и она с голубиной нежностью прильнула ко мне, побуждая проникнуться хрупким чувством волнения за её маленькую неокрепшую жизнь. — Возвращайся, пожалуйста, к себе пораньше и хорошенько отоспись. Не нужно приходить завтра ранним утром — с одеждой и всем остальным я вполне сумею разобраться сама. — Но Его Высочество приказал-… — Мало ли, что он там тебе наговорил. Я приму все удары на себя, если ему вдруг приспичит повозмущаться, — улыбнулась я, замечая, как крохотное личико Амары просветлело, излучая едва уловимый оттенок благодарности и немого восторга. — У тебя ведь достаточно Времени, не так ли? Девочка задумчиво подняла рукав своего скромного суконного платьица и спокойно ответила: — Пятнадцать дней, госпожа. Вполне достаточно, чтобы дожить до следующей выплаты. Испытывая удушающую волну боли и сожаления, я тесно сжала её тонкие пальчики, и Амара взволнованно вздрогнула, когда яркие цифры, вспыхивавшие на её запястье, немедленно принялись ускорять ход — я не смела держать это беззащитное существо в качестве собственной служанки, когда цена её невинной детской души составляла лишь пятнадцать суток. — Вот тебе год. Береги его, никому не показывай и непременно передай часть Времени Кассии. Купи побольше еды, одежды и всего, что ты захочешь, договорились? — обратилась я, и губы Амары дрогнули в попытке выразить слова благодарности, но и они дались с крайне большим трудом — она порывисто закивала и снова прильнула к моей груди, пряча заалевшие щеки, которые впоследствии невольно окропили крохотные перламутровые слезинки. Отпустив её, с тяжелым камнем на душе я прошла на крытый балкон, минуя несколько гобеленов и комодов из красного дуба, заставленных орнаментальными вазами, подсвечниками, шкатулками и сотней других безделушек, которыми я так и не решилась воспользоваться за весь срок пребывания в замке. Нынешние покои больше напоминали квартиру-музей, где все было необычайно красивым, но где страшно было к чему-либо прикоснуться — я совершенно не привыкла к подобным условиям, поэтому вместо просторной спальни, гардеробной и гостиной предпочитала больше всего времени проводить на балконе, отличавшимся своей минималистичностью. Напротив продолговатого объемного кресла без спинки покоилась небольшая подставка для корреспонденции, и я с толикой волнения принялась читать все письменные заключения лекарей, постепенно вникая в контекст древнеквинкейского и невольно натыкаясь на маленький белый конверт, на котором чьим-то аккуратным почерком был выведен один единственный адрес — тот, куда данное послание, очевидно, должно было быть направлено. Я поспешно вскрыла его и, уловив тёплый хвойный аромат, источаемый бумагой, тепло улыбнулась, опознавая знакомую манеру изложения, свойственную только Минхо. «Лин, Я жутко плох в том, чтобы правильно излагать собственные мысли, и ты, как никто другой, прекрасно знаешь об этом, однако я пишу данное письмо из острого чувства необходимости и страха — страха за то, что в мгновение ока ты стала ещё дальше, чем я мог себе представить. Все эти годы я прекрасно понимал, что ты один из тех людей, кто не любит распространять свои проблемы на других, и поэтому никогда не пытался пересечь твоих личных границ, дабы не вызвать дискомфорт или отторжение. Возможно, это сейчас прозвучит страшно эгоистично, но я был бесконечно счастлив обнаружить тебя на побережье Нардона сломленной и нуждающейся, потому что это было моим потенциальным шансом наконец прийти к тебе на помощь и доказать, что я могу стать для тебя нечто большим, чем оставаться в положении обыкновенного друга. Я был также счастлив стать частью твоей жизни и твоих проблем, полагая, что метка Альянса — лишь жалкая доля того, что нам предстоит вместе пережить. Я даже начал тешить себя глупыми мыслями о том, что мы сможем задержаться вместе в Ардласе или даже на какое-то время осесть там, но ты пропала… Что-то в глубине души подсказывало мне, что есть определённые обстоятельства, о которых ты по-прежнему умалчиваешь, и я сослался на то, что, возможно, ты просто не была готова на тот момент озвучить их, но теперь, когда я от каждого второго человека в городе слышу о пропавшей из Военного Форта девушке, спасённой, по словам очевидцев, самим Форингом, я невольно задаюсь вопросом: «Была ли она искренна со мной с самого начала и значимо ли для неё то признание в чувствах в той же степени, в какой оно значимо для меня?». Я испытываю жуткий страх и опустошение, Лин. Я не хочу верить в глупые городские толки, но в то же время я понимаю, что ты не могла просто так попасть в ряды кадетов военной академии, потому что рядовых пленников туда просто так не зачисляют. Пожалуйста, мне больше ничего не нужно, — я хочу знать, что ты цела и находишься в полной безопасности. Дай знать, где ты. Я очень нуждаюсь в тебе, Лин. Я безумно скучаю. Я-… Мне невыносимо тяжело писать всё это, потому что из головы не выходят мысли о том, что на самом деле ты всё это время могла принадлежать кому-то другому. Я знаю, что это, чёрт возьми, не может быть правдой, как и то, что оксонцы вот-вот готовы развязать с нами войну. Я не хочу ничего из этого, Лин. Ни войны. Ни страха, что ты любишь другого. Это ведь всё неправда, верно? Нацоми сообщила, что если Совет объявит о всеобщей мобилизации, то Поджигатели попадут под неё в первую очередь. Моя душа полна надежды, что мы можем избежать всего этого — избежать вдвоём. Мы всё всегда делали вместе, помнишь? Мы также можем вместе сбежать — я достану для нас билеты в кратчайшие сроки, и мы станем свободны. Уедем в Гасконию, Валестию, Ледцег — куда захочешь. Умоляю, пришли ответное письмо как можно скорее. Бесконечно люблю тебя. Твой, М.» В груди заятрилось нечто дикое, бешеное, неуловимое, и я истерзанно прижала драгоценное письмо к груди, борясь с адским желанием действительно всё бросить — устремиться в конюшню и через сутки очутиться в Ардласе рядом с Минхо, пока не стало слишком поздно. Меня не пугала мысль ни стать дезертиром, ни пересечь нелегально границу другой страны, ни подделать документы — после всего пережитого чувство опасения сменилось на болезненный укол отчаяния, который из раза в раз пронзал плоть насквозь. Пугало только одно — снова броситься в бега, стать никем, в очередной раз всё потерять, дабы на руинах разрушенной жизни снова обрести крышу над головой и крохотный очаг тепла. Я подняла глаза к горизонту, наблюдая, как прекрасный оживленный Мортер распростерся у меня прямо на ладони, поражая своей красотой и буйством исключительных красок — нет, ни за миллиарды столетий я бы ни за что не продала его — не позволила бы захватчикам переступить эту святую землю, ставшую оплотом жизнедеятельности для сотен исключительных народов, объединённых божественным даром Магии. Мои предки столетиями боролись за благоденствие этих территорий, проливали кровь, жертвовали собой, и я не могла предать этот долг — долг перед своей страной. «Ты должен немедленно покинуть Эргалу. Времени крайне мало. Пусть тебя ничего не останавливает, слышишь? Не думай обо мне. Когда придёт время, я сама найду тебя. Тебе необходимо позаботиться о себе и о сохранении собственной жизни. Я буду в безопасности, обещаю. Я люблю тебя. Твоя, Л.» Набросав данные строки, я тут же поспешила запечатать письмо в страхе расплакаться и написать больше — Ли не должен знать о том, что я чувствую на самом деле, иначе не уедет ни при каких обстоятельствах. Зная о той исключительной степени упрямства, благодаря которой он в своё время прославился на всю школу, я осознала, что масштабы риска слишком велики — после всего, что мы вместе пережили, он просто обязан был жить. Испытав иступляющий приступ агонии, я принялась также писать Нацоми и Аташи — тем, кто точно будут во власти оградить Минхо от необдуманных поступков. Араи пообещала, что сделает всё возможное, чтобы не вовлекать его в военное дело, поэтому её обещание и неукоснительное следование кодексу — единственное, что обнадеживало меня в то мгновение, когда я лихорадочно раскладывала бумагу по конвертам, в итоге измученно замерев на месте и до посинения в пальцах сжав основание пера. «Ты не можешь спасти всех!» — бесконечно твердило сознание, но я не смела принять истину данных слов, полагая, что и терять любимых людей в таком количестве также не имела права. Теперь у меня было достаточно сил и влияния, чтобы сберечь тех, кто оказался поистине дорог, поэтому я не могла позволить себе сделать и шагу назад даже перед лицом такого фактора, как война, — ничего уже не страшило так сильно, как потенциальная возможность утратить всех тех, кого я ценила больше собственной жизни. В это мгновение цепь моих разрозненных мыслей и несбыточных планов резко прервалась — чьи-то тёплые ладони мягко сомкнулись вокруг талии, и я испуганно вздрогнула, ощутив, как бархатная обивка узкого диванчика неожиданно прогнулась под весом чужого крепкого тела, против которого я впоследствии и оказалась. Сердце издало оглушающую канонаду безудержных залпов, и я невольно выронила перо, инстинктивно хватаясь за край письменного столика. Всеобъемлющая вуаль сладкого табака, перечной мяты и терпкого шоколада накрыла меня с головой, и я обессиленно прикрыла глаза в попытке сделать полноценный вздох — только один единственный человек из семи миллиарда других на этой планете мог пахнуть подобным образом, и этот запах невозможно было спутать ни с чем. — А я и не знала, что Верховные Форинги не проходят курс элементарного этикета и не знают о том, что нужно стучаться в дверь, прежде чем войти, — приглушённым тоном произнесла я, стараясь изо всех сил скрыть собственное волнение и подавить томное чувство наслаждения, которое приносили столь безапелляционные прикосновения. — Мы договорились, что ты придёшь ужинать ко мне в кабинет, но в итоге распустила всю прислугу и заперлась на этом проклятом балконе. Кассия сказала, что после второй дозы аконита ты практически совсем перестала есть. Благодаря тебе я слишком много стал грешить по части терпения, — прохрипел Чхве, и его слегка севший голос взбудоражил во мне чрезмерно много эмоций, которые я отчаянно попыталась посадить под замок. — Ты грешишь постоянно. Это твой стиль жизни, — отстранённо бросила я, в то же мгновение искренне пожелав себе замолчать, ибо в последнее время мой язык начал уводить меня слишком далеко от положенного, став причиной, по которой я уже давно собственноручно принялась рыть себе яму. На искусанных губах Ёнджуна заиграла неизменно любимая обольстительная ухмылка, которую я не видела с последнего момента нашей встречи в западной резиденции, и подобно крохотному дьяволёнку, готовому поставить под вопрос все мои нынешние жизненные убеждения и склонить на свою темную сторону, он опустил подбородок мне на плечо, подняв свой заискивающе выразительный взгляд. — Ну, предположим, я надеялся на то, что ты отпустишь мне парочку провинностей. Разве таких послушных девочек, как ты, не учат подобному в монастырях? — в совершенно беззастенчивой манере произнёс он, на что я хмуро обернулась, наконец решившись взглянуть на него, дабы убедиться: он действительно пришёл поиздеваться надо мной или на самом деле говорит серьезно. Долго догадываться, однако, не пришлось — естественная бледность его благообразного лица оттенялась высокой стойкой воротника, расшитого вручную многочисленным стеклярусом и пайетками, глубокий чернильный оттенок которых входил просто в необыкновенное сочетание с насыщенным охровым цветом самой рубашки, чья вельветовая текстура неумолимо ласкала глаз, вызывая инстинктивное желание прикасаться снова и снова. Богатство орнаментального шитья, изображавшего причудливые натуралистические узоры, плавно воссоединялось с несколькими золотыми кистями, к которым крепился длинный шлейф мантии, сотканный из ещё более тяжёлой ткани и напоминавший все те самые торжественные одеяния великих монархов, о которых ранее я могла только фантазировать, читая учебники по истории. Рядом с Ёнджуном любая глупая причуда детства невольно становилась реальностью, и я несмело коснулась ладонью его груди, не понимая, как у него выходит каждый раз красть моё дыхание, не прикладывая при этом ни грамма усилий. — Говорят, с прошествием времени все могущественные короли становятся крайне жестокосерды и расстаются с собственной верой, ведь у них есть всё: власть, Время, общественная любовь и Бессмертие. На их счету слишком много грехов, которые невозможно пересчитать, поэтому они предпочитают жить с ними, преумножать, а осмеливаются раскаяться только тогда, когда оказываются на смертном одре, — и то не всегда. Если у тебя на душе действительно лежит грузом то, чем ты хотел бы поделиться, то я с радостью выслушаю тебя и обязательно помолюсь за твоё спокойствие так, как на то способно моё сердце, ведь главное, что это будет искренне, — тихо улыбнулась я, замечая, как его яркие яхонтовые глаза, заманчиво переливавшиеся под томным куполом лунного света, вспыхнули жарким пожаром, побуждая невольно замереть, когда одна из его ладоней, прежде обнимавшая за талию, плавно переместилась на щёку, неторопливо лаская линию челюсти. — Могущественные короли становятся могущественными только тогда, сладкая, когда имеют достаточно мужества быть безбожниками со своими врагами и верующими рядом с любимыми людьми, потому что власть — это средство защиты. Благодаря власти ты можешь спасти того, кто тебе дорог, и сохранить собственное сердце, однако и им же зачастую приходится поступиться, чтобы уничтожить тех, кто хочет уничтожить тебя. Это главный парадокс — нам приходится понемногу убивать себя ради того, чтобы жить. Однако вера смиряет — она даёт силы и указывает на правильный путь. Мы можем говорить на разных языках, но при этом обращаться к одному и тому же богу, потому что всё, в сущности, намного проще, чем нам кажется. И если бы не моя вера, ты бы не сидела сейчас рядом и я не мог бы обнимать тебя так, как того хочу, — приглушённо откликнулся он, и я смущённо среагировала на его шёпот, не понимая, почему мы вообще должны были говорить настолько тихо — тем не менее в этом было нечто бесконечно приятное и возбуждающее. — Ndinoda kukuudza chimwe chinhu, — взволнованно произнесла я, судорожно перебирая в голове выражения, которые только могла выучить за все те бесконечные часы занятий древнеквинкейского в Военном Форте, оставившие в итоге без единой нервной клетки. — Kunyange zvakadaro? Mumutauro wangu? Hauna kana matauriro. Hazvina kunaka, asi zvakanyanya. Ramba uchienda, ndinokuda, — игриво интонируя, прохрипел он, и я шутливо хлопнула его по плечу, чтобы он немного сбавил обороты и говорил помедленнее. — Ini handisati ndaziva mazwi akakwana kuti nditaure-… ndakasununguka-… nezve chero chinhu. Kunze kwezvo, ndakanga-… ndisina zvakawanda zvokudzidzira, — уязвленно ответила я, судорожно прикусывая внутреннюю сторону щеки и одновременно пытаясь удостовериться, что не несу очередной бред. — Ungada here kuti ndikupe kanguva kekudzidzira? — тихо пробормотал Чхве, и его указательный палец, невесомо соскользнув с челюсти, неожиданно лёг прямо на мой подбородок, впоследствии мучительно медленно обведя контур нижней губы и невольно вынудив отдаться всепоглощающей волне мурашек, которая мгновенно взбудоражила всё тело и поставила под сомнение подлинное значение выражения «практическое занятие». — Я много чего хочу, но ещё больше хочу знать, как ты причастен к смерти моей матери, — сдавленно сорвалось с уст, и Ёнджун, вполне осознавая всю степень моей катастрофической слабости перед ним, с предательской дерзостью поддался вперёд, опаляя губы жарким дыханием и беззастенчиво заявляя: — Никак. В тот день, когда мои люди пересекли территорию шестой зоны и предали её огню, я видел, как Гёнхи предприняла попытку добраться до тюремных камер, пока её не схватили Миротворцы. Она узнала меня как одного из Девиантов и, поскольку время было на исходе, последняя её просьба была, чтобы я непременно увёз тебя и ни при каких обстоятельствах не допустил возвращения в Оксонию. Твоя связь с этим бастардом из Дома Хван — лишь последствие дальнего родства, опрометчивой ошибки, совершённой в своё время твоим отцом во имя спасения жизни Донсуна — не более. Проблема сейчас заключается только в том, что Хван Хёнджин не может полностью переродиться, потому что у него недостаточно энергии — большая часть власти Теургии заключена именно в тебе вместе с даром, породившим, таким образом, дисбаланс. Я делал всё для того, чтобы оградить тебя от какого-либо контакта с нефилимами, поэтому с того самого дня, как ты оказалась в западной резиденции, я просил Кассию, чтобы она регулярно ставила капельницу с моей кровью — это был единственный шанс спрятать следы твоей энергии. Последнее, что могло прийти мне в голову, так это то, что какая-то сволочь осмелится пойти против тебя со стилетом во время полевых учений. — Всё это время ты знал о моей связи с Хёнджином! Знал, что я буду смертельно опасна для тебя, потому что из-за этого чёртового энергетического блока, он всегда будет меня находить — и тем не менее не сказал ни слова! Ты вообще в курсе, что у него армия из сотен тысяч чипированных солдат, резистентных к Магии, и теперь он только живёт и дышит, как бы отправить тебя на тот свет? О чём ты вообще думал, когда возвращал меня в Мортер? О чём ты, чёрт возьми, думал?!.. — закричала я, тут же бросаясь в гостиную, однако Чхве мгновенно настиг меня на подступах к шкафу, где должна была покоиться дорожная сумка, и с обезоруживающей силой вжал в стену, побуждая с ещё большей интенсивностью оказать рьяное сопротивление. — Дурак! Дурак!.. Ненавижу тебя! Ты прекрасно знаешь, что я чувствую, и при этом ни на долю секунды не задумываешься о сохранении собственной жизни! Отпусти! Отпусти немедленно, иначе, клянусь Пасисом, я-… Даже не успев выплеснуть и половины того количества негодования, которое он во мне пробудил, я рвано выдохнула, когда его пальцы безапелляционно перехватили мои запястья и со сверхъестественной силой впечатали в поверхность одного из висевших над головой гобеленов, побудив замереть от непреодолимости бесконечно завораживающих яхонтовых глаз, невольно вынесших финальный приговор. — Если ты сейчас издашь ещё хоть звук, я разложу тебя прямиком на этом столе, и тогда ты забудешь, как разговаривать на ближайшие несколько суток, — наперерез прорычал он, и я с небывалой растерянностью уставилась на него, должно быть, впервые засвидетельствовав, как он потерял контроль — ничего более привлекательного и устрашающего мне никогда не доводилось ранее видеть. Внутри разгорелся яростный пожар от столь непозволительной дерзости, однако в то самое мгновение когда мне непреодолимо захотелось озвучить ещё сотню нелестных комментариев о том, что у него совершенно отсутсвует связь между мозгом и языком, его губы накрыли мои в страстном испепеляющем поцелуе. Это был конец — конец того начала, о существовании которого я смутным образом подозревала с того самого мгновения, когда Чхве Ёнджун впервые попал в поле моего зрения, — когда я была обыкновенной Непризнанной, потерянной глупой девчонкой, выброшенной за границы фракционной системы. На тот момент ничто не могло заглушить боль при осознании собственной отчужденности, невозможности стать частью маховика общественной системы, — и он нашёл меня, нашёл так, как люди находят покинутых беспомощных животных в корзине из под мусора. Однако даже такое дикое существо, как я, мало откликающееся на ласку и никогда не испытывавшее чувства сильнее детской симпатии, сразу осознало, что Чхве Ёнджун рано или поздно непременно станет бедой. Стоило ему просто показаться на стадионе в тот самый день перераспределения учебных групп, как я на подсознательном уровне ощутила, что утону в нём — он уничтожит меня быстрее, чем я решусь сделать шаг назад. И я изначально понимала, что никогда не сделаю этот шаг, потому что такому, как он, просто невозможно отказать — и дело, чёрт побери, не в его обезоруживающей красоте, и не в этой родинке под правым глазом, и не в дьявольской метке на запястье, и не в том, что при первом же нашем разговоре он поклялся утопить меня в реке — хотя это чертовски весомая причина, чтобы до безумия влюбиться в него — и даже не в сотне прозвищ, которые он дал мне, так и не назвав ни разу по имени — дело в том, что нигде, ни с кем и ни при каких обстоятельствах я не чувствовала себя более счастливой и свободной. Его забота стала спасительным глотком воздуха, но его любовь, совершенно не похожая на земную, — путевкой в Вечность. Пришелец из другой межгалактической Вселенной, он забрал меня в свой собственный мир, медленно набрасывая одно канатное кольцо за другим, чтобы в итоге я не сумела капитулировать, — и теперь я была в его ловушке, позволяя держать и целовать себя так, как ни за что бы не позволила никому другому. Его губы были бесконечно мягкими и вкусными, вселяя едва уловимое чувство умопомешательства и грозясь с минуты на минуту окончательно вывести из строя, как лишний шот алкоголя, который ощущаешь далеко не сразу, но который настигает своим ошеломляющим эффектом в самый непредвиденный момент. Такого человека, как он, просто невозможно было воспринимать дозировано — остаться разумной в его объятиях оказалось бы столь же маловероятным, как попытаться не опьянеть от целого галлона текилы. Как только его хватка на моих руках непроизвольно ослабла, я тут же воспользовалась возможностью высвободиться и мягко коснулась ладонями его шеи, предварительно расстегивая пуговицу на стойке воротника и замечая загадочные тёмные линии рисунков на ключице, о существовании которых даже не смела помышлять — один из главных законов фракции Мудрых предполагал строгий запрет на нанесение каких-либо изображений на кожу, и я наивно полагала, что данному правилу придерживаются абсолютно все без исключения. — Какая же ты сладкая… Так и знал, что нужно было оставить все те идиотские предисловия и сразу забрать тебя. И плевать на то, что подумали бы другие — им никогда не было до нас никакого дела. Разве они способны вообразить, насколько сильно я хочу тебя и насколько это утомительно видеть тебя каждый божий день и не иметь возможности прикоснуться? — рвано хрипел Чхве, неспешно проведя языком по моим опухшим губам. — Повернись. Повернись для меня. Не в силах предсказать его дальнейших действий и даже на мгновение осознать всю ту степень удушливой тяги, которую порождал каждый его выдох, пылающим отпечатком ложившийся на обнаженные плечи, я невольно приняла всю прохладу стены на грудную клетку, пытаясь сохранить хотя бы крохотную дистанцию с помощью ладоней и не ослабеть. Пальцы Чхве окончательно запутались в моих волосах, жадно сжимая их у самого основания, и, будучи поглощённой томной вуалью беспамятства, я инстинктивно запрокинула голову, чувствуя, как его тёплые требовательные поцелуи на шее все стремительнее берут надо мной верх. Каждая лента, сорванная с корсета, тонкой вибрацией резонировала во всём теле, пока не обратилась в неподконтрольный тремор, — дышать стало непозволительно тяжело, невзирая на воздушность шёлковой ткани, за рекордные мгновения утратившей форму. Как только спасительная фиксация шнуровки исчерпала себя, являясь последним условием того, что платье по-прежнему магическим образом могло держаться на фигуре, я инстинктивно сжала лиф, тесно прижимая его к груди, когда одна из ладоней Ёнджуна дразняще скользнула вдоль обнаженного бедра, прежде чем окончательно обездвижить, разрушив какую-либо дистанцию меж нашими напряженными до предела телами. — Когда покупал это платье, мечтал, что однажды сниму его с тебя. Ты безумно хороша в нём, но без него — просто совершенна. Ни за что бы не подумал, что твоё тело станет причиной, по которой я не смогу спать по ночам. От одной лишь мысли, что ты будешь стонать подо мной и молить о большем, я готов продать и этих людей, и эти замки, и прикончить Сайласа вместе с каждым членом Совета, потому что ни одна Империя, чёрт возьми, не стоит тебя, — прошипел он, оставляя влажную дорожку из болезненных укусов, тянувшихся от самого плеча до челюсти и преобразовывавшихся в приятную волну жара, сгущавшуюся внизу живота, где покоились его ладони, скрупулезно исследовавшие и поджигавшие каждый миллиметр кожи. — Продал бы всю Эргалу ради меня? — усмехнулась я, не желая больше подбирать фраз и накрывая его руки собственными — невесомая шёлковая материя упала к ногам, как и все подсознательные цепи, до последнего связывавшие с крохотным остатком сознательности, нервно рокотавшим где-то на далёких задворках разума. — Без колебаний. — Лжёшь. В это же мгновение Чхве резко развернул меня к себе лицом, и я взволнованно затаила дыхание, когда его пальцы в грубом порывистом жесте сомкнулись на подбородке, вынудив в упор взглянуть в яхонтовое созвездие двух полушарий, притаившихся в тени бордовой радужки, — против его власти мои реплики не значили ровным счётом ничего, трансформируясь в жалкий отзвук нескрываемого желания, и я понимала, что сопротивление в наших иррациональных отношениях означало только одно — моё беспрекословное подчинение. — Я бы отдал абсолютно всё, что у меня есть, ради того, чтобы обрести хоть минимальный шанс на вечную жизнь с тобой, потому что я знаю, ты бы сделала то же самое — ты бы не оставила меня. Всё, что ты видишь перед собой, является собственностью рода Кастильских, поэтому я просто сделал то, что было положено, — вернул тебя домой. — Всё, что я перед собой вижу, это тебя. Ты тоже часть собственности моего рода или являешься просто приятным бонусом? — прошептала я, заискивающе поведя бровью, на что глаза Чхве недобро заискрились, побудив моментально пожалеть о сказанном, — он резко поднял меня над землёй, и я испуганно вскрикнула, инстинктивно обнимая его за шею и примыкая всем телом к тёплой груди, через несколько ничтожных минут погрузившей в прохладу десятка жаккардовых подушек, покоившихся под роскошным балдахином кровати, в которой я больше не чувствовала себя столь одиноко. За то едва уловимое мгновение опьяняющего исступления, когда я в полной мере смогла ощутить вес его тела на собственном, весь мир, казалось, застыл: Время уняло свой ход, былые непогрешимые желания о славе и Бессмертии рассеялись, сменяясь на лихорадочную нужду держать его ближе, сильнее, алчнее, — держать так, чтобы в итоге не оставалось ни крупицы сил, а ладони сжигал непреодолимый Огонь сладостного упоения его исключительным вкусом и телом, сокрывшим от теней этого чуждого мира. В каждом очертании его губ, шеи и рук я обнаруживала секрет, целую галактику, над которой теперь только я имела власть и о красоте которой не могло догадаться ни одно живое существо.  Чхве Ёнджун был непознанным, диким и от этого ещё более чарующим. Из всего того миллиарда исходов для нас, которые я могла нафантазировать в голове, этот представлялся самым неправдоподобным — даже целая Вселенная ни за что бы не догадалась, что именно нас объединяет и как далеко мы готовы были зайти ради единения, ради того, чтобы выведать о самых укромных уголках наших душ, к которым раньше никто не имел доступа. Возможно, это было преступным, непростительным и грязным — особенно для фракции Мудрых, где тело и сердце возводились в ранг сакрального, принадлежа с момента рождения только Пасису, однако мне впервые в жизни стало глубоко плевать на веру и на бога. Настоящий бог был прямо передо мной, и теперь я никак лучше знала, что он может дать мне намного больше, чем способна даровать любая другая на свете религия. Мои пальцы беспорядочно блуждали по швам его непозволительно роскошного мундира, однако ни одна пуговица не поддавалась — я была совершенно парализована, погребена под волной его страсти, от которой становилось невообразимо страшно и хорошо одновременно. Его обжигающие поцелуи обращались в созвездие алых узоров, несмываемым отпечатком ложившихся на чувствительную кожу груди и рёбер и бережно очерчивавших контур родинок, воссоздавая замысловатый рисунок, протянувшийся прямиком к линии нижнего белья. Терпкая волна его Хаоса была настолько разрушительной, что напоминала крохотную свечу, которой было вполне достаточно, чтобы оставить меня в состоянии полного разоружения — я проиграла. Я ещё никогда не проигрывала столь жалким образом. Как только в сознании отдаленно донеслось воющее эхо сирены, невольно отрезвившее и позволившее наконец осознать, что Ёнджун больше никогда не оставит меня ни на секунду, не даст ни единого шанса на послабление, внутри раздалась оглушительная артканонада дрожи — он резко выпрямился, избавляясь от рубашки с той необъяснимой лёгкостью, с какой все мои попытки сделать это несколькими мгновениями ранее потерпели неудачу.  Томная вуаль лунного света бережно ложилась на каждый диаметр его неправдоподобно красивых ключиц и широких плечей, из которых вырастали загадочные очертания татуировок, представлявших из себя таинственные изображения демонических знаков — прямых следов Хаоса, относивших его к отцу Гоетии Самаэлю. Все те семьдесят два Высших Духа, некогда сосланных с Небес Архангелом Михаилом, словно нашли свою прямую репрезентацию в нём одном — Чхве Ёнджун был симбиозом сверхъестественной пленительности и земной человечности, пороком во плоти, и, к сожалению, я поняла это слишком поздно — в тот самый момент, когда его пальцы мягко переплелись с моими, прежде чем расположить их на собственной груди. От столь тесного соприкосновения его дыхание сбилось, однако он не выпустил запястья, словно намеренно бросая вызов всем границам вообразимого и невообразимого и побуждая с мучительной медлительностью проделать путь к его бедру, обрисовав четкий контур мышц пресса. — Если все эти годы я был для тебя всего лишь приятным бонусом, тогда почему теперь строишь из себя недотрогу? — неожиданно прохрипел он нетрадиционно глубоким голосом, склоняясь в угрожающей близости от моего застывшего лица и с неизъяснимым наслаждением наматывая волосы на собственный кулак. — Ты отправила меня в самое пекло войны, полагая, что я ни за что не выкарабкаюсь, не выживу, не вернусь. Ты играла мной. Ты ненавидела меня. Ты впускала в свою жизнь кого угодно, но только не меня. И спустя столько лет ты продолжаешь вести свою грязную игру, полагая, что я смиренно приму её условия — что позволю тебе забыть о себе, как о ненужной вещи. Его пальцы плотно сжали локоны, потянув их на себя, и в болезненном импульсе я инстинктивно прогнулась в спине, не смея отнять ладони от его бедра, когда он беспрецедентно сомкнул вторую руку на пояснице, рывком преодолев дистанцию меж нашими телами и вынудив испустить тихий жалобный стон. — Но ты больше никогда не забудешь обо мне, ведь ты отдашь мне всё. Отдашь всё, что у тебя есть, прямо сейчас, — продолжил он, жадно терзая губы и в опьяняющем гневе моментально избавляя от последних элементов одежды. — Потому что ты моя. Ты только моя. И даже если ты снова уйдёшь, я найду тебя. Я выслежу тебя, где бы ты не оказалась, потому что твоя энергия — я чувствую её за тысячи километров. Запомнила? Тут же предприняв попытку склонить голову в бессознательном кивке, я судорожно обвила его шею, совершенно утратив навык речи, и, будучи поглощённой ураганом колкой дрожи от волнующей грубости его действий, мысленно обратилась: Я твоя. И у меня никогда не было никого, кроме тебя. Должно быть, впервые за все эти месяцы мне не было страшно — я бы ни за что не подумала, что чувство искренности и полной открытости дастся мне с таким трудом и впоследствии позволит ощутить сладостной привкус триумфа. Ни нагота, ни уязвленность, ни слабые отзвуки рокотавшей в сознании гордости не могли изменить факта того, что я чувствовала, смотря в бездонные глаза Чхве Ёнджуна со столь близкого расстояния и бесконечно задаваясь вопросом, как ему удалось совершить нечто подобное со мной — практически поставить перед собой на колени.  К тебе раньше никто не прикасался? Он неожиданно замер, скрупулёзно обласкав щёку, и, совершенно изменившись в лице, принялся внимательно отслеживать каждую эмоцию, красноречиво рвавшуюся наружу, — разве я смела сказать больше, когда губы не прекращали дрожать, а на разум спала густая пелена? Разве у меня было право озвучивать нечто подобное, когда я дала клятву перед клириками и собственным Домом, что никогда не позволю ни одному мужчине за пределами фракции Мудрых завладеть собой? И что же? Как такое могло произойти, что теперь я собственноручно готова была умолять Чхве не отпускать меня? Я не знала и не хотела знать конструктивных ответов на эти и ещё миллиарды других вопросов — из-за длительного отсутствия и мучительного чувства неизвестности относительно его судьбы я стала сумасшедшей, будучи в любую секунду готовой отречься от всего, к чему имела причастность ранее. Нет-… То есть-… Все чистокровные Мудрые в восемнадцать лет совершают обет, посвящая себя во служение церкви, даже если не становятся частью фракции-… и я-… я пообещала всем своим родственникам, что-… — Ш-ш-ш, — Ёнджун мягко накрыл указательным пальцем мои опухшие губы, прежде чем снова погрузить в терпкую прохладу шёлковых простыней и побудить сомкнуть ноги на его крестце, — я не расскажу ни одному из твоих родственников, что ты делала со мной этой ночью, потому что ты, в свою очередь, не скажешь, что с тобой делал я. Это будет наш общий маленький секрет. Хотя не вижу смысла скрывать, — все и так знают, что ты здесь ради меня, маленькая королева. Но раз ты пообещала тем ублюдкам из церкви отдать своё сердце только тому, кто принадлежит твоей фракции, то я вполне готов пройти через этот ваш обряд целомудрия — только скажи как. — Больше никаких обрядов, — сдавленно прошептала я, испытывая приятное головокружение от возможности ощущать магический контраст холода и жара на внутренней стороне бедра, источаемый его ладонью и изящными фалангами пальцев, обрамлёнными несколькими кольцами. — Только ты. Хочу только тебя и-… и тебя-… и больше ничего. Я сделаю всё, как ты скажешь, но не оставляй меня больше… Я-… не могу без тебя-… так долго-… никуда-… Навык членораздельной речи окончательно покинул меня перед лицом воздушных волн экстаза, томительными языками пламени опаливших стенки рёбер и неутешительно позволивших оценить, как температура тела поднялась до невообразимого градуса, — я инстинктивно отняла руки от лопаток Чхве в страхе оставить какие-либо ожоги, однако в это самое мгновение его горячие пальцы легким нажатием сомкнулись на клиторе, прежде чем погрузиться в чувствительную плоть, всё это время столь алчно жаждавшую его прикосновений.  Тремор моментально сменился на острое, доселе неизведанное чувство всепоглощающего вожделения, от которого кислород тут же покинул лёгкие, а в груди раздалось несколько оглушительных залпов, парализовавших каждую клеточку, — это был словно мощный удар анальгетика, благодаря которому не хотелось думать, только неосознанно желать. Более не существовало ни мира, ни тех сил, что движили им, — Вселенная будто утратила былое значение, оставив после себя лишь понятие, ибо рядом с Ёнджуном этот самый крохотный клочок спальни внезапно приобрёл столько красок и смысла, что у меня возникло непреодолимое желание навечно остаться в этом моменте. Это опьяняющее чувство полноты, набиравшее силу с каждым толчком, плавно перерастало в эйфорию, вытесняя боль, тревожность и все те безумные следы недалекого прошлого, которые, как казалось, пожизненным клеймом будут душить меня изнутри — Чхве забирал всё себе без остатка, побуждая прижаться теснее и получить очередной сладкий, крайне неторопливый поцелуй в качестве награды. — Так вот где ты хотела, чтобы я прикоснулся? И после этого я ещё заслужил статус неотесанного хама и головореза? — прохрипел он, и на его алых искусанных губах расцвела тёмная однобокая ухмылка, значение которой практически невозможно было интерпретировать: Чхве резко ввёл три пальца, и я содрогнулась в крике, впоследствии приглушённым его бескомпромиссным ураганом запретной ласки. — Лгунья. Маленькая грязная лгунья. Разве религия и фракция позволяет тебе быть такой обманщицей? Готов поспорить, если бы я изначально разложил тебя прямиком в той самой ратуше возле школы, мы бы намного быстрее нашли общий язык. — Я бы-… Я бы не позволила, — задыхаясь, выпалила я, однако мой голос окончательно утратил какую-либо стройность — эта фраза стала лишь частью нечленораздельного отзвука, тщетной попытки не захныкать самым жалким образом — он специально глумился надо мной, прекрасно представляя, с какой лёгкостью теперь может подвести к грани. — Пожалуйста, Ёнджун, я больше не могу… Я-… — О, нет, сладкая, ты позволишь мне абсолютно всё, и ты не кончишь, пока я этого не захочу, — наперерез выдохнул он, и эта реплика кинжальным ударом отрезонировала в где-то в глубине сознания, когда его мокрая от смазки ладонь неожиданно скользнула выше, беззастенчиво блуждая по телу и в итоге останавливаясь на моём застывшем лице. — Боишься? Не переживай, я не съем тебя. Может, только немного попробую на вкус. Миллионы неопознанных ощущений наводнили разум благодаря незначительному нажатию, от которого губы самопроизвольно разомкнулись, впуская его горячие пальцы, ловко расположившиеся на корне языка, — грудную клетку невольно стянуло удушливыми тисками слабости и непреодолимого влечения от всей той выразительности, которым обладал его беспощадный взгляд, неотступно отслеживавший каждую эмоцию неприкрытого наслаждения. Ему доставляло крайнее удовольствие учить меня тому, чему не смел учить никто другой, и в данной ситуации это казалось как никогда естественным, ибо вся его грубая сила, ранее представлявшаяся отголоском глубинной страсти к подчинению, теперь приобретала очертания катастрофической нежности, от которой я задыхалась, мягко сдерживая его за запястье и регулируя амплитуду движений. Я даже и не догадывалась о существовании в нём той эмпатической стороны, благодаря которой всё происходящее облачилось в туман невообразимо приятного сновидения, где послевкусие от каждого прикосновения и поцелуя не будет казаться реальным. Однако аромат его тела, мягкая текстура кожи, воздушный веер чёрных как смоль локонов и сладкие нашептывания на ухо — все эти детали делали наше крохотное мгновение Вечности более, чем реалистичным, распаляя внутри адское желание взять больше, чем положено. Понимание того, что все стороны любви Чхве Ёнджуна невозможно было познать за один раз, приходило постепенно — даже в столь уязвлённом положении, когда, казалось бы, мы могли воочию видеть неприкрытую палитру наших чувств и впервые за долгое время обнажить наши истерзанные души, он по-прежнему выглядел непознанным и от того ещё более фатально прекрасным. Вся его сущность невольно транслировала едва уловимую канву мысли, что дело было не только в физическом притяжении, к которому мы оба страстно довлели, но в нечто большем — большем, чем были мы сами, большем, чем древний телепатический дар, столь прочно объединявший нас всё это время. Это было больше, чем секс, и даже больше, чем любовь. Я знала это наверняка особенно в то самое мгновение, когда моё собственное тело уже не было в моей власти, — Чхве крепко обхватил запястья, пригвоздив их к изголовью кровати, из которой прямиком к потолку, чьи очертания утонули в воздушной белой вуали и жаккарде, возносились массивные резные стойки, ставшие опорой для роскошного балдахина. Совершенно обездвиженная и сокрытая от этой безумной Вселенной его грациозным телом, я теперь мечтала только о том, чтобы он больше никогда не покидал меня — не перепоручал в объятия иступляющего одиночества, потому что теперь каждый миллиметр моей жалкой осиротевшей души принадлежал только ему одному. И я бы ни за что не хотела изменить этого факта, как и отречься от веры в то, что он был буквально идеально скроен для меня, чтобы в один прекрасный день за несколько жалких секунд заставить забыть о собственном имени. — Моя луна, — ласково позвал он, прежде чем плавно поддаться навстречу и вынудить до крови прикусить губу, дабы сдержать рваный крик от парализующего чувства боли и волнения, как только он совершил первый толчок, оказавшись внутри, — не сдерживай этого… Я хочу слышать твой голос. Рядом со мной тебе не нужны манеры. Я хочу тебя настоящую… Одна из его тёплых ладоней накрыла бедро, нежными поглаживаниями рассеивая густую волну напряжения, и в жаркой истоме я снова ощутила его сладкие губы на своих, отдаваясь терпкой волне левитации, усиливавшейся в геометрической прогрессии одновременно с медленно возраставшим ритмом наших выдохов, слившихся в унисон. Делить с Ёнджуном один и тот же глоток воздуха казалось несказанной благодатью, и если поначалу мной движило безудержное желание высвободиться из прочного каната его рук, дабы примкнуть теснее, то спустя несколько мгновений я совершенно позабыла обо всём, невольно погрузившись в беспросветные воды ошеломляющего оргазма, навеваемого тонкой пульсацией наших тел, вспыхивавших с той же непреодолимой яркостью, с какой загораются мириады планет на небосводе с наступлением темноты. Тем не менее даже в беспросветной темноте, властной над сохранением всех наших грязных секретов, я бы не различила их света — Чхве сиял слишком ярко, чтобы иметь возможность остановить своё внимание на чём-то другом. Его упоительный мелодичный хрип эхом резонировал в моём сознании, будучи в сопровождении отличительного запаха дымившейся ткани постельного белья, грозившегося вспыхнуть каждую секунду. Мне безумно хотелось озвучить, что я вот-вот стану причиной пожара в королевском замке по середине ночи, но, казалось, Ёнджуна это волновало меньше всего — его пальцы запутались в моих волосах, впоследствии самым беспрецедентным образом смыкаясь на локонах и порождая мучительный спазм, вынудивший инстинктивно прогнуться в спине. Безропотно подчинившись его властному порыву, я обнаружила себя в том положении, когда дышать стало просто невозможно — толчки Чхве приобрели характер обезоруживающей грубости, и даже его саднящие покусывания на чувствительной коже шеи и груди теперь можно было спутать с той лаской, когда он пытался подобно дикому зверю зализать все нанесённые мне раны. — Хороша… Настолько хороша, что это заставляет меня снова и снова возвращаться к мысли, что из тебя бы вышла неплохая королева. Ты бы составила мне идеальную партию, мэа домина, — Его глубокий низкий голос, игравший на терпких полутонах, внушил небывалое волнение, и я судорожно распахнула глаза, когда его дьявольски красивое лицо оказалось в миллиметре от моего, — после того как я дам этой стране то, что она по-настоящему заслуживает. — Ч-что-… ты имеешь-… ввиду?.. Моя тихая реплика утонула в волне его поцелуев, умерщвляющих всё рациональное, прежде чем он резко выпустил запястья из мертвой хватки, наконец позволив обнять себя. — Я подарю тебе Эргалу, а затем победу в войне над всеми Белорождёнными... Оксония станет нашей, но для начала-… Его фраза резко оборвалась, когда я сомкнула прочный канат из рук на шее, ощущая опьяняющую вибрацию его тела, невольно подведшую к пику: все мысли моментально покинули голову, и я не сумела сдержать громкого стона, рвавшегося из самых недр грудкой клетки, когда он нежно огладил рёбра, прежде чем совершить финальный толчок и излиться прямо внутрь. Будучи парализованной неконтролируемой волной дрожи, я шокировано застыла, едва отдавая отчёт в том, что он сейчас совершил, — внутри всё налилось свинцовой тяжестью, впоследствии вспыхивая тысячью ослепительных вспышек, от которых дикое головокружение сменилось на всепоглощающее чувство самозабвения. Я смотрела на Чхве совершенно затуманенным взглядом в то время, как мятежные искры в его алых глазах горели с непреодолимой осознанностью — он прекрасно знал изначально, что делал со мной. — … но для начала, — лихорадочно продолжил он, укрывая в чарующих объятиях сильных рук и тесно прижимая к собственной груди, — ты поможешь мне убить Сайласа. Эти слова достигли моего опустевшего сознания крайне скомкано — я ничего не чувствовала, предпринимая тщетные попытки держать веки открытыми и замечая, как Ёнджун по-прежнему продолжал трепетно ласкать щеку, припадая к моему лбу собственным. — Моя луна… Я так тосковал по тебе, — тихо звал он сквозь пелену адской измождённости. — Ещё семьдесят лет назад я пообещал, что подарю тебе весь мир. Я сдержу обещание, вот увидишь. Я сделаю всё, чтобы ты любила меня. Я уже-… люблю тебя. Со столь возвышающей мыслью я моментально погрузилась в сон, приобретая ту долю успокоения, к которой так стремился мой утомлённый дух.