Maverick

POV YEONJUN

Где-то в глубине сознания по-прежнему загорались яркие вспышки событий прошлого, сумбурным веретеном смыкавшиеся на шее и с трудом позволявшие дышать. Явственный запах сырой земли, вспаханной лошадиными копытами и переполненной застоявшимися оазисами тёплой человеческой крови, не покидал легкие, воссоздавая привычное тошнотворное ощущение безнадёжности и страха, прослеживаемое в глазах бегущих с поля боя солдат.  Как много раз я становился свидетелем этих безумных глаз, проникнутых исступлением перед лицом всеобъемлющей горечи, — ведь никто на самом деле не хотел погибать таким бесславным и жалким образом. Миллионы Девиантов, столь разных и упорных, продолжали бежать и бежать подобно диким антилопам, загнанным в ловушку безжалостным зверем, и их пустые от страха глаза выглядели настолько безутешно глупыми в беспросветном войлоке сизого тумана, порождённого пожаром, что я невольно остановился, будучи пораженным ужасающей мыслью, — бой был проигран. — Перехватили на всех флангах, Ваше Высочество! Для вашей же безопасности было приказано отступать! Нам необходимо вернуться к шатрам! — кричал моложавый адъютант, судорожно касаясь воротника своего разорванного в клочья мундира и с суровой непримиримостью стремящегося усмирить непокорного коня. — Мы больше не в силах сдерживать их!.. — Где авангард, сопровождавший госпожу Кастильскую? — лихорадочно сорвалось с уст, и грубым рывком я оттеснил всадника в сторону, как только очередная волна густой энергии подобно комете пронеслась над нашими головами, вспыхивая миллиардами созвездий и шипящими огоньками оседая на рокотавшей траве, печально прибитой сапогами полчища сокрушенных воинов. — Почему он по-прежнему не прибыл в столицу? Какого черта ты носишься здесь, когда должен сейчас быть вместе с Её Благородием? Как ты мог оставить ее, маленький ублюдок? Адъютант испуганно выпустил поводья из рук, с хрипом рухнув на землю, и я тут же высвободил ногу из стремени, оказываясь прямо над ним, будучи поглощённым непреодолимой волной испепеляющей муки.  Ядовитая дымка заполонила взор, и не в силах противостоять пленительной силе, с которой меня влек обезоруживающий зов Хаоса, я полностью посвятил себя в его власть, наблюдая, как болезненная маска взволнованного юноши приобрела черты подлинного ужаса.  — Ваше В-Высочество?.. Ваше лицо? Святые мощи Беллума, пощадите, я не-… Моментально сжав обшлаг затрещавшего рукава, я ощутил судорожную пульсацию артерии на его шее — теперь он ещё больше напоминал жалкий набор из костей и крови, который хотелось сравнять с землей.  — Где Лин? — что есть мочи закричал я, чувствуя, как собственный голос колкой вибрацией застыл где-то в самой глубине сознания, подводя к тонкой грани умопомешательства, обрыв которой более не был чем-то далёким и несбыточным. — Где Лин, я тебя спрашиваю?.. Алые щёки адьютанта окропили горячие слёзы, и он истерзанно замотал головой, изрыгая десятки нечленораздельных фраз, которые не претендовали ни на долю здравого смысла. Они сливались в бесконечный поток мутных вод моих несбыточных желаний и боли, чьи пустоты я истошно стремился залатать новым спектром ощущений — страхом, превосходством, насилием и убийством. Однако чем отчаяннее я пытался приблизить Лин к себе, тем стремительнее она ускользала подобно миражу, порождённому слепой фантазией, подобно песку, просачивающемуся сквозь пальцы и оставляющему после себя только холод, — адский смертельный холод нужды и сожаления от потери того, кто в одночасье исчез, перестав быть центром моей иллюзорной Вселенной.  Сотни душ были брошены в жерло Ада, и я с трудом представлял, как долго мне придётся расплачиваться с Каином, — насколько высокую цену буду вынужден заплатить, чтобы расквитаться по всем долгам перед Высшими. Тем не менее даже Смерть не могла стать платой за то желание, которое я так страстно стремился претворить в жизнь. — Где, — Губы стянулись в непреодолимом треморе, и я беспрецедентно сомкнул ладони на висках адьютанта, — моя Лин?!.. Где она? — Погибла, — с безжизненными стеклянными глазами выдохнул солдат, и я резко застыл перед лицом его обезоруживающей безэмоциональности, прежде чем с рёвом совершить рывок и вонзить стилет прямо в мягкую плоть его гортани. Предсмертный рокот рикошетом рассёк мучительный нарыв, пульсировавший где-то на задворках разума, и, жадно глотая воздух, я распахнул отяжелевшие веки, испытывая небывалую волну тревожности перед увиденным.  Однако это оказался всего лишь мрак и ничего более — жалкая канва иллюзорных событий, не имеющих никакой связи с действительностью. И хотя я был порождением этой неуловимой темноты, она продолжала делать меня заложником собственных игр и напускных страхов, от которых я так отчаянно старался избавиться на протяжении последних двух десятилетий.   Жизнь приучила бояться именно реальности, но в последнее время сон стал подводить намного больше, ибо заставлял воочию взирать на искаженный образ всех тех деяний, которые я привык совершать с холодным рассудком и минимальной долей отчёта. Меня никогда не беспокоили мысли об убийстве или о количестве всех тех людей, павших от моей же руки, но, должно быть, чем чаще я обращал свой взгляд на нумерацию ярко-зеленых цифр, невзначай вспыхивавших из под рукава дистиляционного костюма, тем больше задумывался над масштабом судьбоносности собственных фривольных решений.  Орден исмалитов и Сайлас привили ту степень жестокости, где исход какого-либо действия практически не приходилось предугадывать — главным правилом было сражаться так, словно это твой последний бой. Понятие о последнем бое переросло в невозмутимость и безразличие, и данный подход действительно работал крайне долгий срок, ведь мы не брали ответственность за совершенное. Была лишь конечная цель, и её огненные языки пламени горели так пленительно, что любое средство по достижению можно было оправдать лишь пустой, ничего не значащей формулировкой.  Как бесприютные падальщики мы жили грабежами и мародерством в те самые горькие времена революции после свержения последнего представителя монаршего рода, и слепое желание довлеть над разрушенной, обездоленной Эргалой казалось слаще любого запретного плода.  В скупых бараках, сооружённых на скорую руку подневольными местных преступных группировок, жизнь слишком быстро приобрела ядовитое послевкусие разочарования — участие в уличных боях было самой низкосортной деятельностью, в которую я когда-либо мог ввязаться после того, как приобрёл значительный успех на военном поприще.  Однако как только весь род Гассекских и Кастильских был отправлен на расстрел и под гильотину, хрупкая оболочка стабильности и веры в то, что сумею упрочить своё положение подле королевской семьи, незамедлительно дала трещину. Все золотые ордены и баснословные награды графа были пущены под молоток, однако в то время я был слишком юн, чтобы понять, что его дочь и все безумные фантазии, связанные с её непогрешимым образом, представляли из себя лишь мелочный юношеский каприз.  И тем не менее я бредил ей — её фатальным очарованием, редкостной строптивостью и безукоризненным обликом светской женщины из высших эшелонов, которая готова была принадлежать всему свету, но не мне. Она воспитала внутри ту жадность и импульсивность, благодаря которым последующие несколько лет после её смерти я смог продержаться, нырнув с головой в этот беспространный омут чёрных кровавых улиц Мортера, на которых приходилось биться до потери сознания ради каждой лишней секунды. И чем ниже я опускался в своих желаниях и намерениях, тем чаще видел её лицо — такое хрупкое, нежное и ласковое, абсолютно совершенное в своём изяществе.  В моей памяти она была столь же жива и эфемерна даже в те самые мгновения, когда я стремился избавиться от этой адской плети укора за её уничтоженную жизнь, — будучи в ордене, мы выполняли частные заказы на территории самых разных стран, и мне доводилось сталкиваться с девушками как из низших, так и высших каст: с благородными наследницами, горячо обожаемыми своими суетливыми матерями, простодушными провинциальными девушками, пленёнными идеей связать свою судьбу с иностранцем, и чарующими блудницами с яркими глазами и минимальными требованиями. Все они обладали своим шармом и неистощимым стремлением к лучшей жизни, находя во мне воплощение всех тех таинственных грёз, которые мы невольно складируем на самой дальней полке запылившегося сердца.  Пока они с пылкой нетерпеливостью и заботой, свойственной, пожалуй, только восприимчивому женскому характеру, ожидали следующей встречи, я обнаруживал в богато обставленных салонах и мрачных притонах, не блещущих искрометностью относительно гостеприимности, ещё десяток точно таких же, как они. И в большинстве своём они искали одного — любви. — Не привязывайся к шлюхам, Баал, — однажды произнёс Сайлас, когда мы сидели на лестничном пролёте одного из ханаков — крупнейшей обители исмалитов, выстроенной из белого камня и расположенной в южной части Измаира, города золотого песка и нестихающего палящего солнца. — С таким лицом, как у тебя, они постоянно будут клясться в верности, пока не оставят без секунды на запястье. Удивительно, как ни одна из них ещё не прикончила тебя прямиком в постели.  — Им не нужно мое Время, — отрешённо пробормотал я, рассматривая собственные потемневшие от загара ладони и с благодарностью принимая тонкую курительную трубку, от которой приятно пахло корнями лимонного дерева и каннабисом — традиционной смесью трав, собираемой местными и продаваемой в колоссальных количествах во всем регионе. — Я сбываю им лауданум — они выкладывают подноготную о наших заказчиках. Все максимально просто и, можно сказать, по бартеру. К тому же, они слишком хороши в том, что делают, как, впрочем, и те, которые выдают себя за аристократок, а потом на следующее утро выясняется, что они замужем за каким-то халифом. Мне нравятся их смазливые физиономии. Ни к чему не обязывают. — Послушай, тут так дела не делаются. Если кто-то из муфтиев или кади узнает, что жена их покровителя завела себе любовника, тебя тут же вычислят и прикончат. Не найдёшь ты себе очередную Атаргату среди этих восточных кукол, сынок, — хрипел он, и тогда его слова, безжалостно срывавшиеся с сухих уст, напоминавших наждачную бумагу, казались как никогда верными, ведь он вытащил меня из той гнусной дыры, носившей название бойцовского клуба и грозившейся стать последним этапом жизненного пути. — Нам понадобится намного больше усилий, чтобы вернуть Эргале былое величие, так что лучше подумай над тем, как станешь моей правой рукой на престоле. Мне нужно твоё чутьё, знания и закалка, Баал. Понимаю, ни одна шлюха не заменит тебе той девчонки, но, поверь, если ты поможешь мне, я дам тебе достаточно, чтобы ты навсегда забыл о ней. Вождь древнего ордена исмалитов, чьи корни уходят в историю формирования многовекового тайного политического сообщества религиозного толка, Равет ад-Дашим или, как его привыкли называть в узком кругу доверенных лиц, Сайлас, был одним из самых влиятельных фигур измаирского мира на протяжении нескольких столетий. Он не имел прямой причастности к Девиации и тем не менее руководил самым могущественным военизированным сообществом, состоящим из профессиональных убийц самого разного подряда и происхождения. Данное сообщество имело своих представителей в подавляющем количестве стран, и на волне распространения скалина бизнес наркоторговли пришел в расцвет, как только этот загадочный порошок темно-синего цвета попал ему в руки.  Я же поначалу просто слепо следовал каждому его приказу, нелегально пересекая границы и раз за разом принося головы людей, которых видел впервые. Многие члены его группировки с опасением оценивали каждое мое возвращение — все молились на мою скорую погибель, ведь, как потом выяснилось, мне перепоручались самые рискованные заказы, за которые просто никто не хотел браться.  В то время я совершенно не ценил собственную жизнь, потому что слишком хорошо помнил действие Хаоса и как чуть не погиб от его власти, переоценив собственные силы во время первого самостоятельного похода.  Сайлас знал о моем происхождении и не гнушался высокопарных фраз из разряда: «На родине они зовут тебя Баалом, чтя как Дьявола, но среди наших ты будешь Мессией». Возможно, его опека отчасти питала мое тщеславие — я жаждал его одобрения, как дикий голодный зверь, который бездумно последует за своим покровителем, учуяв кусок свежего мяса и крови. И я шёл на этот запах снова и снова, пока он не возвёл меня в ранг собственного сына, что казалось весьма прецедентным в обществе, где все испокон века было построено на Времени и Смерти. Однако он действительно дал мне приют и воспитал, как родного человека, что и по сей день заставляет сердце болезненно сжиматься, потому что рядом со мной никогда не было близких людей и я чуждался понятия о каком-либо родстве и близости. Я никогда никому не принадлежал и не злоупотреблял ничьим благоволением.  Равет ад-Дашим полагал, что, даровав колоссальную власть, умертвит во мне естественный зов к автономному существованию. Тем не менее чем больше он кормил меня из собственных рук, тем стремительнее я осознавал, что рано или поздно наши пути разойдутся — два властных независимых человека не смогут держать один и тот же штурвал государственного правления вместе.  Его интересовала только моя неукоснительная верность, однако я не мог оставаться частью ордена, когда его интересы неожиданно начали посягать на мои. А мой интерес был сосредоточен в основном только на одном — на Хва Лин. Тихая, хрупкая и, с первого взгляда, неприметная она поработила мое сознание так, как, пожалуй, не порабощала ни одна рабыня, жадно стремившаяся сыскать элементарную власть и общественное расположение в кругах от неё крайне далёких и малоизвестных. Ей не приходилось думать о сотне социальных условностей, ибо она была выше их, демонстрируя ту самую чужеродную волю и крепость принципов, которой порой не обладали даже мои подчиненные. В ней было слишком много всего безумного и дерзкого — того, что шло в колоссальное противоречие с весьма деликатной чарующей внешностью, обретавшей в моих глазах все более волнующую пленительность.  Ни один дюйм её мягкой тёплой кожи больше не напоминал об Атаргате. Их поразительное сходство, основанное на внешних данных, поначалу было единственным камнем преткновения, иногда сбивавшим с толку и заставлявшим невольно возвращаться в прошлое, когда я с более несвойственной для себя юношеской наивностью погружался в страдания от ее хладнокровия. Однако теперь её тело не носило отпечатка той искусственной светскости и утомленности от экстравагантных красок большого света — она не была искушена вниманием публики и не прельщалась детскими забавами, выдававшими в ней обладательницу колоссального состояния. Более того, она была удивительно скромна и сдержанна, хотя по-прежнему демонстрировала черты беспочвенного упрямства, которыми славились все Кастильские. И даже это, должен признать, не портило её крайне чувствительную натуру, которую она отчаянно стремилась поместить в смирительную броню неприступного солдата.  Нужно отметить, ей слишком хорошо удалось это сделать — в кратчайшие сроки она обрела столько духовной силы и физической выносливости, сколько не обретал ни один кадет после завершения первого года подготовки в Военном Форте. Ее неутомимая тяга к свободе и попытки разрушить барьеры многовековой системы делали меня диким — она была слишком независима и сильна, негласно бросая вызов неукротимому желанию привязать её к себе и, наконец, сделать так, чтобы она покорилась.  Это сводило с ума — её самодостаточность вопреки всем обстоятельствам, её безрассудство, её бесстрашие. Вся непредсказуемость этого продажного мира казалась просто незначительным капризом в сравнении с тем, как она постепенно взращивала во мне непреодолимую нужду занять прочное положение в её душе — осесть где-то там настолько глубоко, чтобы она собственноручно бросилась ко мне в руки.  Однако она была поистине не такая, как все, и, как бы сильно мне порой не хотелось посадить её в клетку, я не был в силах совершить нечто подобное — она не была марионеткой со сладким лицом, тёплыми губами и красивым телом, которым так запросто можно было бы овладеть. Я слишком необдуманно пришёл к выводу, что спустя столько лет теперь сумею вернуть её в статусе безвольного союзника, — в итоге сам угодил в сети, будучи пленённым её убийственной утонченностью и своенравием.  Рядом с ней не приходилось думать дважды — всё казалось жутко простым, и даже к самым серьезным политическим вопросам я более не был в силах подходить с холодным рассудком. Я мечтал о её руках и о том, как она снова скажет, что любит меня, даже если это не окажется правдой. Её косвенная близость делала меня адски уязвлённым, и порой я просто не мог сделать ни вздоха, решительно не понимая, как она это делает, — изводит и мучает, не прикладывая при этом ни малейшего усилия.  Возможно, дело было в её голосе, в её светлых умиротворенных глазах, контрастировавших с моим Хаосом и позволявших даже на расстоянии оценить всю неискушенность её нежного невинного сердца. Отстранённость, которую она питала всё это время, подобно сигнальному огню поджигала изнутри, дергая за нити любопытства и инстинктивной пытливости узнать ближе её Огонь, образ сокровенных мыслей и чувств, которые раз за разом раскрывались миллионом разнообразных вкусов и запахов.  В обществе других Девиантов она была тверда и безжалостна, но наедине со мной в темном жарком пространстве этой спальни, когда её хрупкое обнаженное тело мягко примыкало к моему, она была опьяняюще ласковой. Это было словно новым сортом новокаина — сдерживать её в собственных объятиях и слышать нестабильные полутона севшего голоса, закрадывавшегося под кожу.  Я чувствовал себя совращённым её чистотой и тем, с какой ранимостью она принимала меня, откликаясь на каждое касание практически с детским упоением и нескрываемым волнением перед неизведанным. Мне хотелось исчерпать чашу её боли до самого дна, не оставив ни капли, однако чем крепче остановились её объятия и чем сильнее её раскалённые пальцы касались моих лопаток, тем стремительнее я утрачивал контроль, не в силах дать себе ответ на, казалось бы, элементарный вопрос: как вообще существовал без неё все это время. Ответ покоился на раскрасневшихся требовательных губах, и я срывал его снова и снова в попытках утолить тот самый голод, который она все это время неосознанно провоцировала своей робостью.  Мне хотелось верить, что она всего лишь играла, — я просто не мог быть первым, кого она осмелилась подпустить столь близко. Однако её обезоруживающая медлительность, а вскоре и слёзы, невольно скопившиеся в уголках выразительных глаз и созвездием застывшие на длинных ресницах, моментально развеяли всю цепь безумных сомнений — она действительно была нетронута, как божественный образ, нашедший своё воплощение в холодной статуе, перед которой невольно желалось приклонить колено.  Мне хотелось спрятать её от этого мира, унести, украсть, чтобы ничей взгляд больше не смел даже на секунду остановиться на ней — она была слишком хороша, слишком красива и непостижима для всего мирского, и я не намерен был делить её ни с кем даже на мгновение.  Её русые локоны, разбросанные по подушке, напоминали блики рассвета — столь редкого явления в Мортере, ради которого приходилось предпринимать крайне много усилий и выезжать за пределы Эргалы. И теперь, наконец, Хва Лин была рядом, освещая собой этот невыносимый мрак и сгущая в сознании непреодолимый туман. Я был унесён ею окончательно и бесповоротно. — Неуправляема как чёртова комета, — пробормотал я, наблюдая за ее глубокими серыми глазами, взиравшими на меня сквозь пелену опьяняющего исступления, поглотившего нас обоих. — Что прикажешь с тобой делать?.. Я не чувствовал собственного пульса, ощущая лишь сладкий ритм её сердцебиения, резонировавший где-то в висках. Она выглядела просто безупречно, напоминая крохотную фарфоровую куклу с неправдоподобно изящными чертами, вызывавшими в груди томительные залпы смятения, — дьявольски очаровательная и оттого ещё более невыносимо желанная.  Искры в её застывших зрачках, поджигаемые маленькими чертятами, сновавшими со спичечными коробками, были как никогда яркими, и я не видел ничего прелестнее, чем эта забавная игра светотени, вспыхивавшая на её лице каждый раз, когда мои губы находили очередную точку на её теле, к которой она оказывалась крайне чувствительна. — Значит, я все-таки могу приказывать? — терпко сорвалось с её уст, и я скользнул вдоль внутренней стороны её локтя прямиком к запястью, смыкая наши ладони в прочный замок, прежде чем её вторая рука затерялась в моих волосах, позволяя ощутить тонкий прилив экстаза, навеваемый столь обезоруживающей лаской. — Только если хорошенько попросишь, — бессознательно бросил я, пытаясь сфокусировать своё сознание хоть на единой здравой мысли, однако отличительный запах ее волос и кожи, воссоединившийся с морозной свежестью ночи, держал меня в суровых тисках беспамятства, вселяя такое всепоглощающее чувство дурмана, что я просто не мог отвечать ни за одно произнесенное слово. Её горячие пальцы чашей накрыли мои скулы, и даже в полумраке я сумел различить, как эти губы, так неспешно и сладко целовавшие меня всю ночь напролёт, растянулись в чарующей сумрачной улыбке, прежде чем произнести: — Пожалуйста. Трудно было предположить, была ли она послана мне по провидению Беллума, чтобы стать моей погибелью, или же это действительно была невинная случайность, обернувшаяся для нас обоих катастрофическим притяжением, но по какой-то причине мне нравилось верить, что её появление в моей глупой обездоленной жизни было предопределено свыше.  Обстоятельства научили не полагаться на судьбу и всегда быть на шаг впереди не только собственных врагов, но и целой планеты. Тем не менее рядом с Лин даже эти мысли казались мелочными, входя в колоссальную рознь с тем состоянием и мироощущением, которое я испытывал, пребывая подле неё. Слишком много сил было предпринято на протяжении прошлых десятилетий, чтобы забыть, стереть, вырвать её из собственной памяти, и теперь я мог только с укором обращать взор на мрачные суждения прошлого себя — каждый диаметр этой спальни, этого государства, моей души изначально был подчинён именно её воле. — Иногда мне кажется, — рассеянно начал я, безжалостно утрачивая нить мысли от лучистого взгляда, устремлённого снизу вверх, — что я тебя просто выдумал. Возможно, поэтому ты единственная, кто без труда может прочесть мои мысли. С самого детства меня учили, что телепатия — рудимент былой мощи шаманов, самый редкий и опасный из даров, которым могло обладать человечество за всю свою историю. Теперь я понимаю, что это были всего лишь легенды. Они просто боялись. — Чего именно? — приглушённо откликнулась Лин, невесомо избавляя от прядей, спавших на глаза, и я завороженно поддался вперёд, примкнув губами к уголку её рта. — Таких, как мы. И того, на что способны. Ты ведь чувствуешь это, не так ли? Мой Хаос. В себе. — Да, — шумно выдохнула она, тихо прикрыв глаза, словно в попытках отыскать в себе что-то, однако на данном этапе я не обретал силы, чтобы сосредоточиться на чем-то подобном, когда деликатные очертания её опьяняющего тела, лежавшего под моим, стремительно рассеивали цепь нашего туманного диалога. — Даже в тот день, когда мы оказались возле заброшенной магистрали на пересечении зон-… я не увидела цвета твоей энергии. Напоминает бесконечный ток. Как будто воздух стал заряжен электричеством, и всё резко замедлило свой ход. Время словно-… остановилось. — Это был не Хаос, — улыбнулся я, проведя по её щеке костяшками пальцев и негласно ответив отрицанием на каждый спонтанный вопрос, невольно вспыхнувший в её сознании. — Далеко не все Девианты имеют предрасположенность к опознанию цвета энергии, но и не всякая энергия может иметь цвет. Есть природный дар, как, например, у тебя — редкий Огонь, безжалостный и требующий укрощения. А есть дар искусственный, который можно приобрести только в ходе нескольких лет упорной подготовки и самодисциплины. Его достаточно тяжело распознать, поскольку без должной практики он может просто исчезнуть. — Значит, то, что я почувствовала-… было твоим даром? Ты умеешь останавливать Время? — Никто не властен над Временем, моя госпожа: ни самые могущественные маги, ни норны, ни люди, ни тем более я. Когда-то в юношестве твой отец сказал мне, что Время — это движущийся образ неподвижной Вечности. Если бы я располагал Вечностью, меня бы уже давно здесь не было, — прошептал я, и сквозь полупрозрачный отблеск лунного света, обласкавший каждый сантиметр её силуэта, я заметил, как хрупкие плечи Лин дрогнули — она бесшумно приподнялась на локтях, обнажая чарующую линию шеи и подбородка, на тонкой коже которых по-прежнему багровым клеймом покоились следы моей отчаянной попытки довести её до пика. — И где бы ты был, если не здесь? — В Дартвене, — уверенно произнёс я, испытывая странный укол глупой щемящей тоски, обычно мне несвойственной и я бы даже сказал чуждой. — В последнее время я слишком часто стал ловить себя на мысли, что хотел бы вернуться туда без сопровождения йоменов — пожить какой-то срок и забыть-… о всём том, что произошло в Мортере по моей вине за последние два десятилетия. Раньше я безумно стремился сюда, полагая, что этот замок наконец станет моим домом. В нем было сосредоточение всех моих надежд и устремлений — адское желание заполнить пустоту внутри путём изменения всего, что я видел. Эргала стала напоминать детскую песочницу, в которой я был волен сотворить что угодно, поэтому все эти проекты по реформации и объединению регионов ослепили меня, — заставили верить, что смогу все исправить. Однако теперь-… даже спустя столько лет тщетных попыток перекроить эту страну и дать ей то, что она поистине заслуживает, я не чувствую удовлетворение — только лишь ещё большую оторванность и одиночество. Я нигде не чувствовал себя более одиноко, чем здесь. Жаркая ладонь Лин коснулась моей груди, прежде чем неспешно проделать путь к шее, и я замер, когда тесный канат из её рук окончательно сомкнулся. Её объятия были тёплыми, такими нерушимо искренними и согревающими, что я, будучи опьяненным ароматом её близости, невольно ослабел, ощущая сладкую волну томительного дыхания, от которого мне снова захотелось услышать, как она, из последних сил глотая кислород, стонет мое имя. — Они любят тебя, Ёнджун. Каждый сантиметр пространства Военного Форта дышит твоим именем, и эти мальчики-солдаты видят в тебе не просто эзуса — они видят кумира. Не обесценивай всё то, что ты сделал для этого народа, потому что он нуждается в тебе. В этой войне они пойдут за тобой, понимаешь? Не за Сайласом, не за Советом — за тобой. Ты приведёшь их к победе. Все это знают. Я это знаю, — тихо обратилась она, и твердость её голоса крайне сильно взволновала меня — я мог ощущать всю непоколебимость её намерений, с которыми она уже готова была нестись напролом подобно неутомимому урагану, уничтожающему всё на своём пути. — Ты слишком сильно идеализируешь кровопролитие, мэа домина. Если объявлю войну оксонцам, в эту кампанию автоматически будут втянуты все страны Востока и Севера. У нас есть мощные союзники, но все те, кого сегодня ты считаешь друзьями, уже завтра могут стать главными оппонентами. К тому же, император Ли на данном этапе крайне силён — его поддерживает Валестия, Нордхейм и Уртгард. Они в шаге от того, чтобы сформировать альянс, и если объединят силы, станет только хуже — нас выставят агрессорами перед всем мировым сообществом. — Ты знаешь, что это неизбежно и, тем не менее, всё равно откладываешь время. С какой целью? Она была крайне сообразительна, и я прекрасно понимал, что любое озвученное слово в итоге может обернуться для нас печальным исходом — слепое безрассудство и упорство Кастильских никогда не знало границ. Риск посвятить Лин в собственную жизнь был так же фатален, как и желание навсегда связать себя с ней — она была моей единственной непроходящей слабостью, и ни одно живое существо не должно было об этом прознать. Я мягко обвёл контур её подбородка, распознавая явственную пелену уязвленности в её безмятежных глазах, и прошептал: — Может быть, мне нужно больше времени, чтобы создать все условия для твоей безопасности. — Я сама-… могу постоять за себя, и ты знаешь это, — с лёгкой толикой противоборства пробормотала она, невольно пытаясь отыскать на моем лице хоть грамм одобрения на столь серьёзное заявление, однако я встретил его с улыбкой, изо всех сил пытаясь сдержать залп безудержного смеха. — Kasi, — протянул я, в дразнящей манере смыкая пальцы на тонком локоне её золотых волос. — Kasikana kashata. Нетрудно было догадаться, что она совершенно недооценивала свой дар Огня и вообще мало представляла весь масштаб собственной энергии — она зажигала самоцветы с той же лёгкостью, с какой боги зажигают звезды с наступлением темноты. Все великие короли прошлого позавидовали бы её власти, которой она обладала с рождения как некой данностью, и это даже было в какой-то степени закономерно — она напоминала хрупкий сосуд с кристально чистой водой, в котором каждый при возможности захотел бы омыть свои грязные руки. Раньше надежду Девиации составляла Магия, но теперь её сосредоточением могла стать именно Хва Лин. Редкостность богатства её влияния была беспощадной и даже устрашающей — в её силах было предать смерти без клинка не только Нефилима, но и любого Первородного. Я держал в собственных ладонях могущественное оружие без единого изъяна, которое вполне было способно положить конец господству и засилью Оксонии над моей страной, однако я бы никогда не позволил себе им воспользоваться — я бы ни при каких обстоятельствах не дал миру узнать о ней. Будучи самым прекрасных из цветов, она обладала шипами, которые были столь же красивы, сколь ядовиты, и даже я, сам того не осознавая, из мгновения в мгновение вёл бездумную игру с огнём — при неаккуратном обращении также мог спокойно пасть от её руки. Её тёплые пальцы невесомо скользнули вдоль моих плечей, медленно опускаясь на грудь, и я уловил лихорадочный отблеск любопытства, покоившийся на её ресницах, когда она неожиданно произнесла: — Ты никогда не говорил, что у тебя есть нечто подобное. В моей фракции существует поверье, что только безумцы и грешники оставляют изображения на своих телах. Когда-то в детстве нас даже пугали глупыми страшилками о духах-людоедах, обитавших в лесах и кравших маленьких детей, на запястьях которых они оставляли числа — якобы нумеровали собственных жертв. — Хочешь сказать, я похож на того самого лесного духа-людоеда? — с особой притязательностью поинтересовался я, на что Лин взволнованно заморгала, в полюбившейся мне манере весьма комично реагируя на безудержное желание поставить её в неудобное положение. — Мне тебя съесть прямо сейчас или всё-таки повременить до завтрака? Вместо привычной саркастической ремарки или инстинктивного стремления отстоять собственные границы я неожиданно столкнулся с её улыбкой — совершенно непринуждённой и воздушной как лёгкий порыв ветра, оставивший на руинах собственной иронии. Иногда мне казалось, что она действительно смотрит на меня иначе: порой, как на нечто особенное, а порой, как на посредственный образ чего-то далёкого и поистине устрашающего, каким меня видели очень многие. Возможно, где-то глубоко внутри подобная оценка с её стороны делала меня страшно уязвлённым, ведь я не хотел выглядеть именно таким в её глазах — беспощадным тираном, авторитет которого ставится превыше базовых человеческих нужд. И хотя на этой искусственной личине держалась вся моя деятельность во имя сохранения самодержавия, я был готов на все, чтобы она никак не распространялась на Лин. Она не заслуживала ни этой судьбы, ни того, чтобы становиться свидетелем моего падения — я слишком долго был монстром, чтобы так быстро стать человеком. В её мире я не мог руководствоваться теми аморальными рычагами, которые возвёл для себя, чтобы во всем блюсти контроль. Она была вне этого — намного выше и совершеннее, и я все стремительнее осознавал, что просто хочу быть в её Вселенной вне зависимости от положения, которое в нем займу. Я не хотел быть для неё Баалом. Ни эзусом. Ни Форингом. Ни одним из тех миллионов наименований, которые предписывает государственная система. Я впервые захотел быть просто Ёнджуном — тем самым человеком, о котором никто ничего не знал до самого мгновения попадания в Мортер. Тем самым ребёнком, которым я был больше ста лет назад. — Эти изображения никак не связаны с Гоетией, — обратился я, мягко беря её ладонь в свою и плавно направляя по каждой татуировке, ярко вспыхивавшей в сознании и канатом связывавшей с волнующими событиями прошлого, о которых в любой другой момент я предпочёл бы и не вспоминать. — Это карта — карта для каждого война, ставшего частью ордена исмалитов. Если один из нас погибает, эти рисунки рассказывают нашему братству о том, через что мы прошли и согласно каким канонам нас похоронят. Нет ничего из того, что мы могли бы утаить, потому что эти изображения всё расскажут сами. Когда разум угасает, последним источником передачи информации становится тело и мы заведомо используем его как пример для последующих поколений. Это делает нас честными не только перед самими собой, но и перед остальными солдатами, которым мы подаём пример. Мы рождаемся на этот свет чистыми, а уходим грязными. К сожалению, никто в ордене не может избежать этого закона. — Значит, все эти тексты-… раскаяние за совершенное? — печально откликнулась Лин, задерживая пальцы на солнечном сплетении, где я когда-то отважился нанести свой первый знак. — Выглядит слишком красиво, чтобы быть просто отражением смертных грехов или будущим надгробным камнем. — Некоторые из них являются пожизненными талисманами, которые подбираются индивидуально духовными наставниками в сугубо мужских храмах Измаира. Там я и набил вот этот рисунок между рёбер. Местные называют его уналоме, и он считается одним из самых сильнейших оберегов, предостерегающих своего носителя от неопределенности и связывающего его с Высшими Духами, которые, как известно, являются прообразом непоколебимости. Линии формируют храм с восемью куполами, а каждый купол обозначает те черты характера, над которыми необходимо работать. Могу с уверенностью сказать, что за все эти годы я благополучно ничего не делал, поэтому у богов однозначно заготовлена для меня отдельная программа как для главного грешника этого столетия. — Это неправда, — наотрез воспротивилась она, совершенно по-детски закачав головой, из-за чего веер её согревающих взор золотых прядей спал на лицо и плечи. — Большая власть рождает ответственность. А ответственность — необходимость действовать согласно своим принципам во имя защиты себя и того, что тебе дорого. Ты не можешь быть одинаково добр и снисходителен ко всем, Ёнджун. Ты и не должен. В жизни есть слишком много моментов, когда просто нет времени, чтобы поступать благородно — приходится просто защищаться. И тогда-… ты открываешь в себе сторону, о которой, возможно, никогда не хотел бы знать. И это нормально. Если так рассуждать, то я тоже не заслуживаю искупления, ведь-… я убивала, и нарушала законы фракции, и предала маму, и-… — Эй-эй, ш-ш-ш, тихо… Тихо, моя госпожа, — прохрипел я, ощущая крохотные ноты нестабильности в её голосе, плавно перераставшие в панику. — Твоей вины ни в чём нет, и твоя мама знала, что Оксония не твой дом. Никогда им не будет. Тебе нужна свобода. Ты не пустой механизм в системе. Ты — мой человек. — Твой-… человек?.. Её ресницы дрогнули, словно реагируя на постепенное осознание услышанного, и я невольно осекся в подозрении, что выразил свою мысль крайне неподобающим для неё образом, однако в следующую же секунду она неуловимо поддалась навстречу, оставляя мягкий, но крайне сдержанный поцелуй на моих губах. Растерянные глаза тут же нашли мои, транслируя канву десятка беспорядочных мыслей, и я почувствовал томную вспышку её Огня, жаром сгустившуюся в теле и побудившую прильнуть к ней с ещё большей алчностью. Её хрупкое тело безвольно соскользнуло с деревянного изголовья обратно на подушки, охотно отдаваясь во власть моих рук, и я без доли колебаний урвал этот шанс, отдавая себе отчёт только в том, что отныне с этого момента мне пожизненно будет не хватать её разоружающей ласки. Никто не мог принять меня так, как это делала она. Это казалось безумным, потому что та полнота, с какой она залечивала каждый рубец в этом диком неопознанном приборе под названием сердце, было противоестественным. Я был заложником этого чувства, жертвой её красоты, и мне страстно хотелось только одного — чтобы её Вечность навсегда принадлежала только мне одному. — Дай мне слово-… дай слово, что никуда не уйдёшь, — неотступно выпалил я, не в силах оторваться от неё. — И поклянись, что не забудешь — что бы не произошло — не забудешь того, что было между нами… Дыхание сбилось, и я почувствовал, как её раскалённые ладони нашли мое лицо, прежде чем услышал сдавленное: — Я-… Я обещаю. Этого было вполне достаточно, чтобы наконец сделать выбор — выбор, после которого мы уже никогда не будем прежними.

***

Туманная прохлада утра пробудила меня, когда небесная синева стала постепенно приобретать привычные чернильные оттенки. Их колкий холод приглушался воздушным охровым куполом балдахина, чья теплота приятно резонировала с кожей, концентрируя бесшумную ритмику выдохов Лин. Я никак не мог заставить себя сомкнуть глаза, пока она была рядом — моё сознание обладало поразительной мрачной способностью утрачивать рациональность и демонстрировать черты краткосрочной амнезии, в состоянии которой брать действия под контроль становилось крайне непросто. И тем не менее умиротворенность её кротких черт в состоянии покоя вызывала поразительный идиллический отклик, благодаря которому я невольно мог обнадежить себя мыслью, что действительно чувствую себя намного лучше. Отсутствие аконита в крови раскрепощало, и я ощущал себя настолько живым, что все происходящее невольно обретало стойкий привкус сюрреалистичности. В какой-то степени это даже пугало, поскольку я едва ли мог отдавать отчёт в собственной резистентности — яд был частью меня долгие десятилетия, будучи единственным барьером между сознательностью и Хаосом. Тем не менее последний давал колоссальное количество сил и возможность пользоваться телекинезом в неограниченных масштабах, что имело много преимуществ, но ещё больше недостатков, которые носили в основном летальный характер. Моя память в глубоком отдалении сохранила те самые жуткие эпизоды военных действий, при которых я впервые в жизни потерял контроль. Я помню их столь ярко благодаря чувствам всех тех людей, которых лишил жизни — их энергия и кровь транслировали ту самую канву ужаса и потрясения, когда они невольно сталкивались со смертью лицом к лицу, перепоручая свои души одна за другой. В этом, пожалуй, и заключался подлинный смысл моей природы — все зиждилось на убийстве, порождённом инстинктами. От таких полукровок, как я, никто не ожидал на земле какого-либо благородства и осознанности — я слишком много унаследовал от собственного отца, который, должно быть, всю жизнь посвятил тому, чтобы отвоевать позиции Падших. Не могу сказать, что я был лучше его за исключением лишь того факта, что все последние годы стремился подавить собственную сущность. Возможно, это было обоснованно тем, что я хотел выглядеть и ощущать себя, как среднестатистический Девиант, а, может, просто хотел социальной свободы — статус Первородного налагал слишком большую ответственность, тяготившую и заставлявшую постоянно желать отбросить все предрассудки. Однако близость Лин с укором напомнила о том, что я, очевидно, никогда не смогу даже на сотую долю быть частью круга обыкновенных земных существ. Внутренний уклад отшельника и убийцы сделал меня слишком отстранённым, и теперь я боялся только того, что без аконита окончательно потеряю себя из необходимости защитить её. Эта мысль не давала покоя даже в то самое мгновение, когда я оставил крайне медленный поцелуй на её челюсти, прежде чем уйти. Смутное подозрение, что она проклянет меня при пробуждении, закралось в голову, и я не посмел бы выдвинуть ей укор в чем-то подобном — исчезнуть с её горизонта в столь непростом для нас обоих положении было поистине гнилым поступком, однако сперва я должен был убедиться, что никто не будет во власти посягнуть на её волю и жизнь. Переступив границу собственных покоев, я тут же поспешил выудить портсигар из под нового свёртка сшитых документов, доставленных накануне Бомгю, но желание ознакомиться с ними моментально улетучилось, когда я засвидетельствовал очертания тонкого женского силуэта в тени бархатных штор, присобранных массивными золотыми подхватами. Вуаль знакомой энергии моментально настигла меня, и я тут же выпрямился, когда призрачная фигура Фрейи выступила навстречу, прежде чем подарить свою неизменную нежную улыбку, так сильно полюбившуюся за последние два года. — Mwari wangu, — тихо обратилась она, опустившись на колени и коснувшись губами края моей мантии. Удивительный экспонат, симбиоз южных пустынь и жарких равнин востока, она была одним из самых прелестных созданий, которое я только мог встретить за всю свою жизнь, будучи совершенно пораженным её нестандартным происхождением, несомненно сказавшимся на внешности. С вхождением Риксона в состав Эргалы крайне малочисленная анатская диаспора, частично родственная измаирской, была поставлена на грань вымирания, поскольку многие из ее представителей были вынуждены бежать в другие регионы или страны, страшась угнетения со стороны Девиации. И хотя эта территория была аннексирована, нашим Советом были приняты весьма лояльные положения, регламентировавшие жизнедеятельность данного этнического меньшинства. Одним из них было отсутсвие какого-либо насаждения культурных ценностей. В этой связи анаты являются весьма любопытным и нестандартным народом, исповедующим совершенно иную религию и в то же время имеющим достаточно тесную историческую связь с Дартвеном, откуда я сам был родом, поскольку в далёком прошлом именно там образовались их первые поселения. Кочевой образ жизни привёл их к тому, что медленно, но верно они сменили вектор своего развития, унаследовав далекую культуру Востока, которая в силу моей деятельности, не была для меня столь чужда, и в то же время частично имели некие задатки менталитета типичных северян, родственные моему мировоззрению. Тем не менее их внешность была некой визитной карточкой — представителя их этноса было весьма просто опознать в толпе благодаря длинным, практически белым волосам, выжженным силой беспощадного солнца, и столь же светлой коже, напоминавшей пушистые плоды хлопчатника. В одну из таких непредсказуемых поездок, когда мне необходимо было посетить Риксон с целью формирования местного институционального органа власти, я сумел убедиться в данном факте самолично. На первых порах данный регион напоминал заброшенную провинцию, и я встретил Фрейю, на тот момент безымянную, прямо по середине площади среди десятка других обездоленных девушек, которыми торговал какой-то местный делец, мнивший себя иностранным атташе. Возможно, я прошёл бы мимо, так и не взглянув в сторону этого серого убогого пятна, состоявшего из группы рабынь, облачённых в порванные хитоны, но даже на фоне этой колоссальной нищеты чёрных обезображенных улиц, утонувших в смраде мусорных свалок, её платиновые пряди и ни на что не похожие животворящие голубые глаза сияли так ярко, что я не сумел ступить и шагу дальше. Казалось, даже уродливое лицо упадка пало ниц перед её редкой красотой, которую за последние несколько десятилетий я не находил ни в одном уголке земного шара. Она отличалась даже от представительниц собственного этноса, совмещая знакомые северные черты, на весьма поразительных контрастах гармонично встраивавшиеся в чарующую бледность восточного кукольного профиля. Столь ценный артефакт мне вручили практически бесплатно — я выторговал её всего за месяц, оторвав от дома и от единственной ослабленной болезнью матери, которой она и по сей день скрупулёзно отправляет каждую минуту, выплачиваемую мной в стенах этого замка. Изначально я даже и представить не мог, что так сильно привяжусь к этому тихому ласковому существу — она стала первой и, должно быть, последней женщиной после Атаргаты, к которой я возымел нечто большее, чем просто вожделение, полноправно даровав статус фаворитки и допустив до собственной спальни. Ей удивительным образом удавалось на протяжении всего этого времени избавлять меня от мыслей о былых неудачах, тревожности и хоть на жалкое мгновение стирать из памяти образ юной герцогини Кастильской. Я самым беспрецедентным образом кормил себя обманчивыми иллюзиями, полагая, что она сможет восполнить все страдания, которые я претерпел от той, некогда презиравшей меня. Была ли это моя собственная импульсивность и сила самовнушения или она действительно имела определенную власть над моим сердцем, я не знал, однако на данном этапе одно я знал точно — она ни на долю процента не избавила бы меня от мыслей о Хва Лин, поскольку не вошла бы с ней ни в какое сравнение. — Inonhu pey, — улыбнулся я, сделав первую глубокую затяжку и мановением руки приказав ей подняться, — unoyevedza sei... Wakandipfekedza kudai here? Chiitiko chacho? Два турмалина настигли мой взгляд, прежде чем она инстинктивно потянулась вслед за ладонью, вставая в полный рост и демонстрируя деликатные черты своего соблазнительного тела, столь ненадежно сокрытого под полупрозрачной фатиновой тканью, украшенной стеклярусом и шёлком. Глубокая линия декольте, тянувшаяся прямиком к поясу, открывала прекрасный обзор на её грудь и бедра, украшенные созвездием тонких золотых цепей, придававших образу ещё больше магической чужеродности, невольно отсылавшей к инородной культуре. — Я хотела удостовериться, что с вами все в порядке, мой господин. Вы так редко появляетесь в замке, что мне стало тревожно — боялась больше не застать вас в ваших покоях, — приглушённым тоном откликнулась она, взволнованно прикусывая нижнюю губу с внутренней стороны и сдержанно хмурясь. — Ваш лекарь сообщил, что вы совсем не посещали его последние три месяца и не принимали положенную дозу аконита. Я положила все необходимые ампулы в ящик стола. У вас снова были-… приступы? — Ты слишком сильно беспокоишься о том, что совершенно не должно тебя волновать, — отстранённо выдохнул я, охотно избавляя плечи от плотной ткани мантии. — К сожалению, сейчас я не в том положении, чтобы совершать ошибки, когда все то и делают, что выжидают, как я дам слабину. Необходимо оставаться в полной ясности рассудка, чтобы не позволить нашим врагам взять над нами верх, не так ли? — Всё это время вы выполняли полномочия Его Высочества, самоотверженно жертвуя собственными силами и Временем. Каждый приказ выходил именно из под вашей руки, однако я продолжаю слышать грязные слухи о том, что против вас плетут заговор, мой господин. Вы знаете, как сильно меня тревожит ваше состояние, но я также не хочу оставаться в стороне, когда кто-то так жаждет опорочить ваше имя, — неотступно продолжила она, и её суровый тон невольно развеселил меня — хотя это был, скорее, горький укол огорчения как реакция на последние решения Совета, противоречившие моим финальным постановлениям в отношении введения военного положения. — Вы сами говорили, что не можете контролировать власть Хаоса — как только погружаетесь в транс, лишаетесь сознательности. И не факт, что его продолжительность будет скоротечной, как прошлые разы. Вы можете из него просто-напросто не выбраться. Разве не это нужно вашим врагам? Сыграть на масштабе власти и позволить ей уничтожить вас? Я медленно обернулся в ответ на слова Фрейи. Она была слишком умна для простой наложницы, и меня будоражил её чуткий подход к каждой реплике, плавно преобразовывавшийся в опеку, которую я абсолютно от неё не ожидал. В какой-то степени мне даже льстил тот факт, что её внимание пересекало черту рабской безропотности — я чувствовал, что она нуждалась во мне больше, чем в благодетеле, и это оказывало свой чарующий эффект, на который я откликался с хорошо скрываемой растерянностью. — На протяжении всей своей жизни я полагался только на три вещи: риск, холодный рассудок и удача. Я слишком долго прожил, чтобы беспокоится о Совете, который подсиживал меня десятилетиями. Раньше у меня было недостаточно сил, чтобы сместить их всех разом, поскольку они подотчётны в большей степени именно Сайласу, но-… сегодня все изменится. Да, сегодня… Сегодня или никогда, — угрюмо прохрипел я, не желая произносить лишнего и поспешно сбрасывая рубашку, прежде чем распахнуть двери платяного шкафа в поисках подходящего мундира. Лёгкое дуновение шального ветра, прорвавшегося сквозь приоткрытые оконные ставни, оповестило приближение Фрейи, и в следующую секунду я почувствовал её ладони на собственном торсе. Она тесно примкнула ко мне со спины, оставляя тёплый поцелуй между лопаток, более не скрывая того самого рваного чувства, притаившегося за трепетавшей грудной клеткой, — она скучала по мне. — Значит, это всё ложь, как и то, что вы готовы вступить в брак с той самой женщиной из Оксонии, оказавшейся прямой претенденткой на ваш престол? Возможно ли это?.. Вы ведь принадлежите совершенно иной касте, а она по закону из Неприкасаемых и-… Паралитическая волна боли и обиды тут же охватила моё тело, и я резко перехватил запястья девушки, грубо оттеснив её к комоду. Испуганный крик моментально сорвался с её уст, но я тут же пресёк какую-либо возможность для её отступления, сомкнув пальцы на тонком горле и распознав лихорадочную ритмику сердцебиения, от которого каждая мышца налилась свинцовой тяжестью, предвкушая запах застывшей крови на заалевших губах. — И это ты-… смеешь напоминать мне о том, кто я? Забыла, с кем разговариваешь на самом деле? — прорычал я, наблюдая, как на белой нежной коже выступили багровые следы от силы моей хватки, на которую Фрейя, тем не менее, реагировала с неподражаемым достоинством. Крохотные созвездия слезинок выступили на застывших веках, однако она практически не шелохнулась, лишь обласкав искренней, но крайне вымученной улыбкой. — Я-… разговариваю с будущим королём Эргалы. С мужчиной, который буквально вернул меня обратно к жизни и разделил со мной собственный кров. С мужчиной, от которого я не ожидала ничего кроме жестокости и который в итоге подарил мне настоящий рай рядом с собой. С мужчиной, которого я до безумия боялась, считая его кровавым тираном, и которого в итоге беззаветно полюбила. Мысль о том, что вы-… отдадите своё сердце другой женщине, страшно пугает меня, потому что-… я не могу представить себя без вас! И вы знаете-… прекрасно знаете, насколько сильно терзаете меня, когда пропадаете месяцами, не присылая ни единой весточки! Я не понимаю только одного, почему-… почему вы так отчаянно пытаетесь быть злым, когда ваше сердце такое тёплое? Чего вы боитесь? Её холодные ладони с дрожью легли на мою обнаженную грудь, и я невольно замер, не понимая, почему её слова причиняют так много боли. — Неужели так сильно боитесь открыться? Открыться хотя бы для одного человека по-настоящему? — с мольбой в голосе продолжила она в ожидании, что хватка ослабеет, но я сдерживал её лишь упорнее и непримиримее, борясь со странным желанием убийства. — Я-… предупреждал, — Фрейя мучительно задрожала, ухватившись за моё запястье, как за спасительный канат, и судорожно затаила дыхание, — что не надо пытаться влезть мне в душу. Потому что ты ничего в ней не найдёшь. Я нехороший мальчик, забыла? Я испорченный циник. Я беру всё, что хочу. Я делаю всё, что хочу. Сегодня я купил тебя, завтра куплю ещё одну шлюху, которая скажет мне через месяц всё с точностью то же самое. Знаешь, почему так происходит? Потому что мне плевать на чувства. Мне плевать на тебя. Это мой персональный ад, и я придумываю здесь правила. Не готова подчиняться — уходи. На последнем слове она невольно вздрогнула, и из её глаз, прекрасных лучистых голубых глаз, потекли крупные слёзы, напомнившие дождевые капли предрассветной росы. — В последнюю нашу ночь вы сказали, что-… вы счастливы — что вы впервые почувствовали счастье за последние несколько десятков лет. Я помню, с каким взглядом это было сказано. Должно быть, вы этого даже не подозреваете, но ваши глаза говорят намного честнее, чем ваши уста. За все эти годы я слишком хорошо поняла это, чтобы сейчас-… ни на долю секунды не забыться от жестокости ваших фраз и сказать, что вы лжёте. — Лгу? Думаешь, я действительно лгу? — засмеялся я, мягко похлопав её по щеке и резко выпустив из под натиска собственной ловушки. — Гард!.. Дверь незамедлительно распахнулась, и на её пороге появился один из йоменов, входивших в состав моей частной гвардии. Фрейя схватилась за угол комода, вжавшись в бесформенные края шторы, и впоследствии мученически распростерла руки навстречу, когда я безапелляционно отчеканил: — Начиная ровно с сегодняшнего дня, эта девушка больше не является рабыней. Ты внесёшь её в списки вольноотпущенных, чтобы она смогла свободно распорядиться выбором собственного имени и фамилии. Пусть мой секретарь передаст ей носитель с суммой в размере трёх миллионов лет и подготовит экипаж, который доставит её обратно на родину в Риксон. Она должна незамедлительно покинуть замок сегодня же. — Слушаюсь, Ваше Благородие, — откликнулся юноша, покойно раскланявшись, и Фрейя с криком пала на колени в тот самый момент, когда в дверном проёме выросло растерянное лицо Бомгю. — Нет, мой эзус! Я умоляю вас!.. Мне не нужна свобода! Просто позвольте остаться с вами! Ведь я была верна все эти годы, будучи готовой в любое мгновение отдать за вас жизнь! Зачем мне Время, если тебя не будет рядом? Баал! Баал!.. — Уведите её, — озабоченно выдохнул я, отвернувшись к окну и снова ощутив привычную горечь никотина на языке. — Нет! Нет! Баал, ты нужен мне!.. Я люблю тебя! Не оставляй меня! Не оставляй-… Плачь Фрейи долго вибрировал у меня в сознании, как и след от её нежного поцелуя на спине, который жарким клеймом не прекращал разъедать лопатки — даже когда её энергия исчезла, я продолжал ощущать её тепло в себе, смутным образом осознавая, что совершил действительно что-то ужасное. В данное мгновение мне жутким образом хотелось отрицать наличие безжалостной импульсивности, благодаря которой я привык разбрасываться людьми, как вещами, но с наступлением гробовой тишины мне неожиданно стало легче, будто ничего и не было — ни её, ни моей привязанности, ни жалких попыток забыть, что она действительно была важна, ни мягких платиновых волос, ни того, что она буквально помогла собрать меня по частям, когда я больше всего в этом нуждался. Её судьба была одной из множества иных судеб, на которую я стремился взирать с хладнокровием и которая утонула в бездонном желобе моих ошибок тем же жалким, безвозвратным образом. Не знаю, на каком именно этапе мой механизм равнодушия дал сбой, но с её уходом её образ засиял в моем сердце особенно ярко. Она была единственная рабыня, которую я купил за копейки и в итоге продал миру за три грёбаных миллиона лет, хотя на самом деле она была для меня бесценна. Что за грёбаная ирония. — Ваше Благородие, с вами всё хорошо? Глубокий тембр Бомгю вырвал меня из грубых лап спонтанных мыслей, преисполненных самобичеванием, и я криво улыбнулся, принявшись на скорую руку застёгивать мундир с дымящейся сигаретой во рту. — У меня к тебе встречный вопрос. Что с лицом? Так боишься умереть сегодня? — Н-Нет, просто-… не ожидал, что вы избавитесь от вашей фаворитки так скоро. Она пробыла с вами очень долго — не понимаю, почему была расстроена, когда вы даровали ей свободу? — Потому что ты объективно не трахался со мной, — беспечно бросил я, затягивая несколько нагрудных ремней и поспешно забирая у него из рук несколько метательных ножей. — Выполнил все поручения, которые я вчера озвучил? — Да, Ваше Благородие. Госпоже Кастильской была введена большая доза снотворного, и я собственноручно убедился в том, как её десять минут назад погрузили в экипаж под сопровождением вашего поверенного полковника Кан и его гвардии. К следующему утру, а, благо, и к вечеру сегодняшнего дня она уже будет в Ирверде в полной безопасности вместе со слугами и частью нашей кавалерии, — с тяжёлой душой произнёс он, и я прищурился, поправив воротник своего длинного плаща, скрывшего оружие, прежде чем разместить одну из ладоней на плече юноши. — Если меня не станет, ты должен обучить её всему, чему тебя научил я, слышишь? Она может быть своенравной и безрассудной, но она все поймёт. К завещанию я на всякий случай приложил письмо, поэтому позаботься о том, чтобы весь пакет документов перешёл ей в руки. В ней течёт кровь монархов, и она — последняя надежда этой страны, поэтому если я не выберусь сегодня от Сайласа живым, ты будешь биться за неё до последнего, запомнил? Ты уйдёшь, Бомгю. Уйдёшь и спасёшь ей жизнь. Его подбородок дрогнул, но сам он не пошевелился, сохраняя холодную маску благородства, от которой мне стало ещё более горько. Неожиданно три пальца коснулись груди, и он склонился в глубоком поклоне, прежде чем твёрдо произнести: — Я поклялся служить вам до последнего вздоха и готов отдать жизнь за Её Величество госпожу Кастильскую, но, Беллум тому свидетель, сегодня мне также хочется дать вам слово, что мы не уйдём без победы, мой господин. Мы не уйдём, не дрогнем, потому что не уничтожим оксонцев без вас… К тому же, вам нельзя умирать. Она будет ждать вас. Она очень сильно будет вас ждать. Мои пальцы задержались на его крепком плече, и я заглянул ему в глаза, пытаясь понять, чувствовал ли он хоть мизерную долю того, что испытывал я. Мне нравилась та отчаянность и непоколебимость, с которой он вершил всё, к чему прикасалась его рука, и это в минимальной степени обнадеживало — я не привык на кого-то полагаться, но сейчас мне впервые захотелось уверовать в слова Бомгю без лишней доли скептицизма. Я готов был ограничиться только мыслью о Лин, ибо и того мне было бесконечно достаточно. — Simbi kubva muropa, — произнёс я, протягивая ему меч. — Simbi kubva muropa, — кивнул он, и мы оба покинули покои.

***

«Я пробираюсь не спеша

Среди гранитных обелисков.

И шепчет мне моя душа,

Что скоро с ним увижусь близко…»

Холодная приозерная мгла клубилась над лесом, и в этом войлоке обжигающей температуры я распознавал только недовольное пофыркивание своего Ганджу, который переодически вскидывал голову и упрямо переступал с копыта на копыто, будто пытался продемонстрировать всю глубину своего замешательства. Пожалуй, сегодня был действительно один из самых морозных дней, свидетелем которого на своём веку я стал лишь однажды во время приступа Хельградской крепости на Северном утёсе в девяносто девятом. Это был поистине один из самых тяжёлых периодов в моей жизни, когда при таких суровых температурах уже не помогало ничего: ни ярость, ни Хаос. Непрекращающаяся стена осадков сокрыла наши силуэты в тесном обрамлении замерших еловых ветвей, и я угрюмо продолжал всматриваться в размытые очертания тернистой дали, слыша по левую сторону от себя томное пение одного из йоменов, чьи слова нередко подхватывались другими членами авангарда. — Как-будто оказались на уровень ниже Ада, — раздраженно обмолвился мой адъютант, крепче хватаясь за поводья и разочарованно тряся темной шевелюрой, оказавшейся под тонким слоем снежинок. — Раньше мне казалось, что Меморианская пустошь — самое злачное место, но наши Авелевы воды — настоящий мрак. Не зря эти места ещё несколько веков назад окрестили проклятыми. Тут как под пазухой у гаков. — По крайней мере, нас не съедят заживо, Хюнин. Ещё во времена моей юности ходили легенды, что в этих озёрах на самом деле не вода, а кровь всех тех семидесяти двух Духов, сверженных Архангелом в наказание за грехи перед Беллумом, — откликнулся полковник Шин севшим голосом. — Пять лет назад тут были поселения, но простой люд разбежался. Поговаривают, чертовщина какая-то творилась, мол, религиозные подношения суккубам устраивали, своих же убивали… Сами гадостей наворотили, вот «Авелевыми» озёра и прозвали. — Я был много раз в Асмене, и их Предводитель в большом почтении к вам, Ваше Благородие. С вступлением в состав Эргалы они стали более цивилизованны в отношении-… того, что стоит и не стоит употреблять в пищу. Я полагаю, близлежащие деревни опустели, поскольку здесь действительно крайне тяжелые условия для выживания, — сдержанно заметил Бомгю, с улыбкой оглядываясь на моложавого Камала, который с особой выдержкой сидел на коне, но не мог сдержать красноречивого отвращения при упоминании о малоприятных гакских повадках.

«Мое сердце так тоскует,

Ни к чему мне денег звон,

Лишь тепло её утешит,

Когда морок за окном…»

Полковник охотно подхватил очередные сроки из хорошо позабытой, но крайне известной фронтовой песни, и я болезненно отреагировал на прикосновение своего заместителя, когда он обратил проницательный взор своих задумчивых глаз на меня. — Его Высочество, очевидно, знал, где именно хотел скрываться всё это время, но не учёл вашей дальновидности, — многозначно пробормотал он, и я горько оскалился, медленно приходя к выводу, что мои предположения действительно оправдались — Сайлас предпочёл затесаться в самой груши, что и следовало ожидать от закоренелого исмалита, привыкшего действовать автономно и осуществлять руководство из под покрова неизвестности. — Дело не в моей дальновидности, Бомгю, а в том, что я разделял его видение долгими десятилетиями. Жил в точно таких же условиях, как проклятый отшельник. Настоящие убийцы никогда не любят показывать своё истинное лицо, запомни это. Они уничтожают в те самые моменты, когда от них никто не ожидает нападения, потому что чем меньше огласки, тем выше шансы на успех. — Именно поэтому вы так редко показываетесь на публике и делаете всё в одиночку? Я улыбнулся, мысленно поощрив его искренний порыв любопытства, и, оставив юношу без ответа, одним резким движением поводья устремил коня быстрее вперёд. Казалось, туман сгущался с каждой секундой, в то время как почва, напитавшаяся влагой и сыростью, с каждым шагом становилась все более рыхлой, напоминая топкое болото. Гаджу продолжал претенциозно выражать неодобрение, взмахивая своей чёрной обсидиановой гривой, и я ощущал его нервозность как никогда прежде, хотя он имел тенденцию проявлять отличительную стойкость даже в те мгновения, когда мы оба оказывались на грани между жизнью и смертью. Я ощущал горячность его могучего пылкого тела, рвавшегося вперёд только благодаря моей настойчивости, однако его животное чутьё заставляло с настороженностью реагировать на плотный ледяной воздух, оставлявший нас на пепелище адского напряжения. Неожиданно выступив к масштабному оврагу, я устремил взгляд на подножие белоснежной возвышенности и обнаружил, что оно было совершенно чёрным — чёрным от сотен людских голов. Они заполняли каждый диаметр этой дикой ледяной пустыни, суетливо шныряя меж скудных полуразрушенных метелью бараков, выстроенных, судя по занесённым снегом креплениям, крайне и крайне давно, что невольно дало понять — Сайлас облюбовал этот мрачный кусок земли, не отмеченный ни на единой карте, для весьма масштабных целей. Это был своего рода лагерь с массивным шатром в центре и линией острых металлических укреплений, которые оказались под напряжением благодаря самоцветам, закованным в ящики и напоминавшим груду отходов или мусора. Их свет был тускл, представляя жалкое созвездие угасающих планет, и я в замешательстве осмотрел это мерзкое подобие «ковчега», борясь со смутно закрадывающимся предчувствием предательства. — Я оповещу Его Высочество о нашем прибытии, мой господин, — решительно заявил Кай, пришпорив своего арабского скакуна, также не находившего себе покоя, но я тут же остудил пылкое желание адьютанта броситься вперёд, заявив, что ни один член авангарда не будет отделяться. — Все стрелки уже на позициях, эзус, — прошептал полковник, поравнявшись следом и смиренно двинувшись вниз по склону. — Они заминировали овраг ещё ночью на случай, если исмалиты действительно приготовили для нас засаду. Однако вы ведь также являетесь частью их ордена. Разве они смеют пойти против вас? — В их понимании существует только один король и вождь, Дэхюн. Им плевать на Эргалу и тем более на йоменов. Для них вы по-прежнему чужие, потому что они всю жизнь жили только грабежом. Им нужна эта война, чтобы набить свои карманы Временем и насытиться кровью — это единственное средство их заработка. Это их религия. Шин болезненно поморщился, выругавшись себе под нос, и, как только мы оказались на дне рокотавшей голосом смерти пучины, где дышать стало непозволительно тяжело от колоссального выброса энергии, сопровождаемого обычно взрывом при столкновении нескольких противоположных начал: Гоетии и Теургии, я ощутил подозрительное чувство дежавю. Это был примерно тот же самый эффект, который спровоцировал Огонь Лин в ректорском кабинете. Однако до сего мгновения мне казалось, что она была единственным носителем столь могущественного дара. После тщательного обыска и сотни настороженных взглядов, подаренных головорезами Сайласа, я, наконец, заступил на территорию шатра в полном одиночестве. Массивные шёлковые шторы сомкнулись над головой, и слабый желтый свет притаившихся свечей печальным отблеском поприветствовал меня, освещая бордовый купол тканевого настила, державшегося на нескольких столбах благодаря карабинам, вбитым прямиком в грунт. Данный классический подход к построению убежища палаточного типа невольно напомнил о тех мрачных днях, когда группировкам наших солдат нередко приходилось ночевать прямиком в пустыне. Измаир славился своей безжалостной жарой и ураганами, пробуждавшими прямо посередине ночи и вынуждавшими искать спасение в каменных изломах или пещерах — устьях бывших рек, обратившихся в паутину бесконечных ходов, из которых в большинстве случаев невозможно было найти спасения. Багровые оттенки навеса погрузили лишь в ещё большую степень паралитического состояния, и я с ненавистью осмотрел тёмное пятно этого небольшого, но крайне изысканного пространства, отмечая ряд настенных полотен, изображавших разные регионы Востока. — Вспомнил нашу жизнь в ханаке? — лелейно протянул ад-Дашим с нескрываемой долей насмешки, и его сухой гортанный тембр отдалённо настиг меня из-за угла, где, как оказалось, был расположен широкий стол с многочисленными яствами и алкоголем, источавшим давно забытый запах остроты и причудливого аромата специй. — Долго же времени у тебя заняло, чтобы добраться сюда, голубчик! Я полагал, ты спохватишься намного раньше и навестишь меня. Столько новостей рассказано, но не озвучено именно из твоих уст. Участливо вытянув длинную жёсткую ладонь, напоминавшую наждачную бумагу, он указал на роскошный стул, обтянутый чернильным бархатом, и я безропотно опустился напротив, замечая, что за все то время, пока его не видел, он приобрёл ещё более угрюмое выражение лица, на котором подрагивал огромный шрам, тянувшийся прямиком от правого века к верхней губе. Вся его фигура выглядела намного тоньше, сквозя привычной тенью немощности и апатии, однако резкость движений сухих рук и плечей, облачённых в рукава длинной аббасидской рубахи, расшитой золотыми нитями и галенитом, свидетельствовали о крайней степени возбужденности — он выглядел довольным моим прибытием. Сухие несмыкающиеся губы поглощали один кусок жирного мяса за другим, когда я на автоматизме ухватился за добротную бутылку бурбона, вдыхая знакомые древесные ноты. — Я не получил ни одного приглашения на этот чудесный курорт, расположенный в позабытом Дьяволом месте. Мы на пороге войны, а ты решил собрать всех своих друзей, которые ободрали меня до нитки, прежде чем я сюда вошёл. Не ожидал от собственного отца такого гостеприимства, — с нескрываемым раздражением бросил я, замечая, как Сайлас самодовольно прищурился, неотступно наблюдая, как я делаю один жадный глоток за другим. — Ты же сам прекрасно отдаёшь себе отчёт в том, как это важно соблюдать меры предосторожности, — с искусственной озабоченностью протянул он, откладывая приборы в сторону и сосредотачивая всё внимание своей чёрной безразмерной радужки на мне. — Даже мои парни не входят сюда с мечом наголо, а ты, судя по слухам, носишься по Эргале и Оксонии с обнаженным клинком, как дикарь, уничтожая каждого, кто причастен к делу о Хван Хёнджине. Не этому я тебя учил, мой дорогой друг. — Наш чудесный Прокуратор, буквально восставший несколько месяцев назад из мёртвых, теперь стягивает войска возле наших границ, поэтому я делаю всё возможное, чтобы избавить его от каких-либо рычагов влияния. — Но, очевидно, ты делаешь недостаточно, раз наша милая подопечная по-прежнему жива, — деликатно заметил ад-Дашим, скептически изогнув бровь и красноречиво уставившись на мое безэмоциональное лицо. — Я, вроде как, достаточно ясно выразился, когда говорил, что ты должен прикончить её, как только убедишься, что её Огонь действительно настолько силён. План был предельно прост: лишить девчонку силы и оставить Оксонию без альтернативного источника энергии, чтобы их проклятые Бесстрашные перестали плодиться, как мухи. В итоге мои люди накануне докладывают, что ты, оказывается, обратил её в нефилима и поселил у себя под боком прямиком в замке. У меня один вопрос: с каких пор ты стал выходить за рамки моих директив и откровенно нарушать устав? — С того самого момента, когда узнал, что ты собственноручно отдавал приказы о поставках самоцветов в их порты, когда эти ублюдки, чёрт возьми, используют их, чтобы защитить своих войнов от влияния Магии, — прорычал я, с шумом поставив пустую бутылку на стол и схватившись за горлышко, которое грозилось каждую секунду лопнуть от давления хватки. — Все эти месяцы я метался, как безумец, чтобы сохранить мир, пока ты сбывал наше единственное оружие, от которого зависела победа! Сайлас неспешно коснулся салфеткой уголка рта и, как ни в чем не бывало, поднялся, задумчиво смыкая руки за спиной. — Понимаешь ли, сынок, — начал он, обернувшись через плечо и задержав свой непостижимый взгляд на моём исказившемся от злобы лице, — в тебе много глупости и суеты. Я так много раз говорил, что твоя импульсивность доведёт тебя до могилы. Ты — сын Дьвола, но ведёшь себя, как Бог, — ищешь справедливости там, где ее быть не может. Необязательно вступать с врагом в открытую конфронтацию, когда можно уничтожить его изнутри, посеяв раздор и смятение в сознании. Необязательно обнажать клинок и тратить свои силы, когда можно просто сыграть на слабостях — например, сделать так, что всё войско будет употреблять скалин. Можно убивать людей, не прикладывая при этом никаких усилий, потому что они всего лишь звери. Зависимые звери, которым дали Вечность. Они больны, Баал. Неизлечимо больны от зависимости стать великими, когда это наша прерогатива — прерогатива высшей расы. Ведь тебе не пришлось употреблять скалин, чтобы уверовать в то, что у тебя поистине может быть родственная душа, не так ли? Он приблизился на угрожающе близкое расстояние, неожиданно коснувшись воротника моего мундира, и медленно провёл пальцем по значку Форинга. Я выпрямился, не смея шелохнуться, когда он резко схватил меня за волосы, сдерживая подле себя с нечеловеческой силой и сбивчиво бормоча: — Помнишь, что я сказал тебе при первой нашей встрече? Так вот давай напомню: «Орден не прощает ошибок»! Я вытащил тебя из поганой сточной канавы, потому что ты никому не был нужен — ни короне, ни этой шлюхе Кастильской! Она презирала тебя всю сознательную жизнь, а ты бегал за ней, как дешёвый вшивый пёс, пока не остался ни с чем! И что же теперь? Я дал тебе власть. Я дал тебе всё Время этого проклятого мира. Я возвел тебя в ранг собственного сына!.. А что в ответ сделал ты? Предал Эргалу и орден, как только эта грязная полукровка раздвинула перед тобой ноги! Жалкий-… жалкий сукин сын-… и как я только мог поверить в тебя? Резко рванув воротник, он сжал золотой крест, свидетельствовавший о моем титуле, и я с рёвом устремился на него, когда несколько наемных убийц неожиданно выступили из тени штор, резко подхватывая меня под руки и одним метким ударом вынуждая упасть на колени. — Ты-… ничего не знаешь о Лин! Даже если вздумаешь прикончить меня, она всё равно займёт престол и уничтожит тебя. Ей ничего не будет стоить вырезать весь твой орден и тебя напоследок, — беспрецедентно выпалил я, когда Сайлас грубо схватил меня за подбородок, обнажая острие первородного клинка. — О, поверь, мой мальчик, я знаю о ней достаточно, чтобы благополучно отправить обратно к Хван Хёнджину. Она — его последний шанс обрести материальную форму и завершить обращение, однако она же и его потенциальная смерть. Все нефилимы — обыкновенные животные, в сущности, объединённые энергетическими блоками, внутри которых обязательно есть альфа — принимающий элемент, перераспределяющий энергию среди остальных членов стаи для поддержания их жизнедеятельности. Как только кто-то погибает внутри блока, дар умершего нефилима тут же переходит к вожаку. Только в нашем прекрасном случае вожак не выживет — твоя подружка заражена твоим же Первородным Хаосом, который просто-напросто не усвоится ни в её, ни в его системе. Они оба благополучно отправятся на тот свет, а их армия рассыпется как карточный домик. Жаль только, что ты этого не увидишь. — Ты не доберёшься до Хва Лин, Сайлас, — засмеялся я, наблюдая, как его лицо искривилось в уродливой гримасе недовольства, которую он обнажал каждый раз, когда что-то противоречило его соображениям. — Она далеко отсюда, и ты никогда её не найдёшь. Только через мой труп. — А что, если скажу, что уже её нашёл? — Блефуешь, — презрительно выплюнул я, и в это мгновение он резко поднёс лезвие клинка к моему лицу, вонзив его в кожу лба и принявшись с ужасающей медлительностью вести прямиком к глазу. Тело налилось свинцовой болью, и горло разразилось ужасающим криком, прежде чем я смог оказать какое-либо сопротивление — ледяной холод металла въедался все глубже и глубже, введя в состояние неподконтрольного тремора, грозившегося в каждую секунду лишить сознательности и поспособствовать потере контроля. Пространство принялось пульсировать и темнеть, и только уродливая улыбка Сайласа довлела над моим угасающим взором, вынуждая бороться до последнего, невзирая на страшный поток крови. — Я то верил, что ты настоящий сын Дьявола, — глумливо воскликнул он, с ещё большей ожесточённостью проводя ножом по щеке, — а ты оказался всего лишь грязной подстилкой со смазливым лицом! Где же твои слёзы, эзус? Как жаль, что твоей любимой шлюхи нет рядом! Она бы с радостью взглянула на то, как уродливо ты выглядишь без всех своих регалий с жутким шрамом на физиономии! Готов поспорить, она сбежала бы точно так же, как это сделала Кастильская больше девяноста лет назад, и тогда ты бы наконец понял-… что никаких родственных душ нет, жалкий отморозок! Он со всей силы сжал рукоять, прежде чем довершить начатое и оставить глубокую рваную рану вплоть до самого подбородка. Очертания шатра резко сменились на сумбурный ураган чёрно-белых оттенков, на фоне которых начали вспыхивать лихорадочные бордовые огни, резонировавшие с оглушительными выхлопами извне, однако я даже не ощутил мощи их ударной волны, будучи поглощенным влиянием дурмана от количества собственной крови, скопившейся во рту. — Теперь мы безумно похожи. Эта ядовитая фраза ад-Дашима эхом раздалась в голове, прежде чем её затмил адский ультразвук. Каждая клеточка стала вспыхивать словно под воздействием раскалённого металла, и я инстинктивно схватился за голову в отчаянном стремлении унять эту знакомую старозабытую боль. Она охватила меня с головой подобно удушливой волне, утянувшей под толщу адского недомогания и страха — страха, что сердце вот-вот остановится. Наводнившие сознание голоса, сплетённые в жуткий прообраз настойчивого призыва на неизвестном языке, становились все громче и громче, побуждая застонать от невыносимой боли, тугим железным корсетом сомкнувшейся на каждой кости. Я слышал этот хруст, воссоединявшийся с водопадом собственных стенаний, которые просто невозможно было унять, и с каждым изломом это мучение становилось всё более привычным. Оно ощущалось, как нечто естественное и непреложное — что-то, что я так отчаянно пытался умертвить в себе все эти годы в страхе не быть понятым. В страхе испугать. Однако стоило дать этому неподконтрольному чувству пространства, как кровь застыла, приобретая привкус холодной вязкой субстанции. Она оказалась горькой и отвратительной на вкус, пробуждая внутри такое адское чувство голода, что я невольно онемел от власти колючей истомы. В горле сформировался огромный ком жажды, приступом захватившей разум, и, чем чаще я делал вздох в попытке открыть легкие навстречу кислороду, тем хуже мне становилось. Внутри было совсем пусто — так неизмеримо ничтожно и гадко, что хотелось вскрыть грудную клетку, дабы наконец взглянуть и разобраться, чего же именно ей так не хватало всё это время. Однако как только весь фокус моего внимания невольно сомкнулся на одной лишь фигуре Сайласа, замершей в окружении двух испуганных исмалитов, обнаживших мечи, приступ тревоги сменился на ярость и агонию. Лязг металла и канонада криков вне стен шатра безумно веселила, и я медленно выпрямился, наблюдая, как ад-Дашим инстинктивно попятился назад, угрожающе сжимая окровавленный клинок. — Таким я, должно быть, нравлюсь тебе намного меньше, да, отец? — улыбнулся я, чувствуя, как кончики пальцев приятно нагреваются от жаркой волны Хаоса, плавно перераспределявшейся вдоль фалангов. — Или, может, я тебе никогда и не нравился? — Не приближайся, проклятый демон! Твоё место изначально было в самом пекле среди таких же недоносков, потому что этот мир никогда не был и не будет твоим домом! Будем считать, что я сделал тебе одолжение, отсрочив смерть на пару десятков лет! Неужели ты действительно поверил в то, что ты такой особенный? Наивный глупец, благодаря тебе теперь большая часть земного шара зависима от скалина — все эти годы ты расчищал для меня пространство, чтобы от таких идиотов, как ты, было проще избавиться. Хватит терять Время! Убейте его! Группа исмалитов тут же бросилась в мою сторону, сокрыв фигуру Сайласа, однако я не смел упустить его из виду, воспользовавшись шпагами, висевшими прямо среди полотен. Металл задрожал, гипнотически переливаясь под светом свечей и взмывая в воздух подобно стрелам, прежде чем устремиться на опешивших войнов, содрогнувшихся под градом острых штыков. Их тела безжизненным пепелищем осели на роскошные шёлковые ковры, исполосованные мученическими багровыми отпечатками, и я медленно приблизился к одному из убийц, задыхающемуся от оружия, пронзившего содрогавшуюся грудь. Он беспорядочно шевелил окровавленными устами, сжимаясь в предсмертном шёпоте, и только через несколько мгновений я сумел опознать, что это были слова восточной молитвы. Взирая на меня застывшими белками угасающих глаз, он беззвучно плакал, повторяя имя своего бога, пока я не вырвал древко топора из его ладони. — Аль-Аддув… — ослаблено бормотал он. — أَعُوذُ بالله مِنَ الشَّيْطَانِ الرَّجِيمِ‎! Я ухмыльнулся, узнав крайне знакомые строки молебна из далёкого прошлого, которые часто слышал, когда посещал мечети Измаира, и этот знакомый напев беспощадно врезался мне в память, прежде чем я без колебаний обнажил дуло пистолета и сделал несколько выстрелов в голову. Мужчина застыл, а вместе с ним и слабый поток энергии прекратил своё течение, мягкой волной тепла оседая на моих ладонях и побуждая вслушаться в ритмичный звук шагов — я распахнул шторы шатра, замечая, как ад-Дашим бросился наутёк прямиком к выходу, где уже разгорелась ожесточённая баталия. В сознании болезненно вспыхнула мысль, что он непременно сумеет ускользнуть, как только выберется из под купола своего убежища, поэтому моя ладонь потеснее обвила рукоять оружия перед финальным рывком. Замахнувшись, я с криком бросил топор, и через несколько жалких мгновений он оказался меж лопаток моей цели. Тело Сайласа окутал белый туман горящего ладана, и он обессилено упал, мыча что-то нечленораздельное и вытягивая ладони навстречу свету. Что-то бесконечно омерзительное и патетическое было в этом движении — он умирал среди роскоши и богатства не как предводитель одной из самых могущественных военизированных группировок и Конунг Эргалы, а как нищий истерзанный раб, захлебывающийся в ядовитом омуте собственного лицемерия. Его шатёр напоминал божественный храм, пристанище для всех тех, кому было в чём покаяться, в то время как он был одним из самых опасных и беспринципных грешников, которых я знал на своём веку. В этих самых храмах перед лицом Высших я чаще всего видел на коленях именно отъявленных убийц и предателей, чьи души заплутали в тонком промежутке собственных преступлений, однако они молились так, как не молился ни один священник, принимая в руки Священную Книгу. В такие мгновения мне почему-то начинало казаться, что Бога выдумали именно грешники — в ком-то они просто обязаны были находить пристанище для своих деяний, перепоручать груз засилья перед совершённым. Грубо перевернув ад-Дашима носком сапога, я поднёс лезвие топора к его горлу в полной готовности уничтожить его, когда он спокойно произнёс с узкой однобокой улыбкой на обезображенном лице: — Даже после моей смерти-.. ты будешь всё равно вспоминать мои слова, Баал. Побеждают не те-… кто самые смышлёные и быстрые, а те-… кто готовы пожертвовать абсолютно всем, ради достижения цели. Великая цель-… оправдывает-… абсолютно любые средства. — Это идеология тиранов и убийц, — прохрипел я, ощущая, как изнутри начинает бить лихорадочная дрожь от его каменной всепоглощающей улыбки. — Невозможно победить того, у кого изначально ничего не было, Сайлас. Именно поэтому я здесь, а ты-… там. — Не-е-ет, сынок, — в привычной глумливой манере протянул он, задыхаясь от потока чёрной крови, подступившей к горлу, — у тебя есть она. И она-… тебя погубит. Знаешь почему?.. Потому-… что ты её любишь. Ради неё ты и умрёшь. Сомкнув морщинистые неживые веки, он вдруг резко засмеялся, припадая на пол и пытаясь отдышаться, однако этот холодный ужасающий смех стал моей персональной точкой невозврата — я замахнулся топором над его шеей в адском желании остановить эхо этого болезненного напоминания, от которого, как казалось, никогда не сумею избавиться. Густой поток горячей крови несмываемым отпечатком лёг на мое лицо, когда обезглавленный труп Равет ад-Дашима беспомощно упал рядом. Я невольно коснулся пальцами собственных губ с трудом пытаясь прийти в себя, но всё казалось таким блеклым и бессмысленным, что я не сразу среагировал на призыв Бомгю, рвавшийся сквозь тернистую завесу моего Хаоса. — Эзус?.. Эзус, вы слышите меня? Исмалиты-… Неосознанно поднявшись, я обвёл взглядом полковника Шин, стоявшего рядом с заместителем и пребывавшего в состоянии откровенного ужаса, когда я поднял обезображенную голову Сайласа за волосы и покинул военный шатёр. Морозный ветер плетью рассек туманную дымку дурмана, с которой я выступил к своему авангарду и к тем разрозненным рядам уцелевших исмалитов, сбившихся в кучу подобно дикому обезумевшему стаду зверей при виде того знаменательного трофея, который теперь представлял из себя их праведный вождь. Запах пепла и смерти витал в воздухе, воссоединяясь с тем исступлением, которое красноречивой маской застыло на лице каждого солдата, и я расслабленно шагнул вперёд, бросив голову Сайласа на середину поля. — Теперь это произойдёт с каждым, кто посмеет посягнуть на корону и самодержавие этой страны, — громко заявил я, ощущая морозную свежесть дождевых капель, союзнически выступивших навстречу. — Отныне с этого дня Эргала будет находиться под моим единоличным управлением. Совет подвергнется расформированию, а его члены будут незамедлительно казнены путём расстрела. Наш главный враг дышит нам в спину, и мы не отступим, пока не избавимся от каждого ярда оксонской территории раз и навсегда. Полковник Шин!.. Мужчина взволнованно приблизился, приложив три дрожащих пальца к груди, и я заметил, что он едва стоял на ногах, превозмогая боль от ранения в плечо. — Отдаю приказ немедленно разослать оповещение во все военные штабы. С завтрашнего дня мы идём в наступление. — К-Как же-…? Без объявления войны? — Без. Где-то с другого фланга часть авангарда начала отчаянно скандировать моё имя, и овраг утонул в оглушительном залпе ликующего воя, от которого внутри всё окончательно обратилось в холодный безжизненный каменный покров. Было горько. — Ваше Высокоблагородие, — тихо обратился Хюнин, чьё появление я распознал не сразу в сомнище торжественного рёва, — прошу вас, примите. В его ладонях лежала окровавленная золотая сфера — королевский орден Конунга.