Maverick

POV LIN

ТРИ МЕСЯЦА СПУСТЯ

С непредсказуемым началом военных действий Эргала погрузилась в густые краски террора, навеянного рядом поражений на южных фронтах. Я привыкла к её сухим холодным пейзажам, окутанным стеклянной речной дымкой, однако с ослаблением защитного щита каждый метр этих земель, вздрагивавших под натиском беспощадного артобстрела, приобрел ещё более печальную серость. В воздухе витал остро ощутимый запах крови с примесью возмездия, и я никогда не видела на лицах рядовых солдат столь красноречиво пылающей ярости, прослеживавшейся в поступи и в каждом их слове.  Первое столкновение с оксонцами оказалось намного более жутким, чем кто-либо мог себе представить. По словам очевидцев они сражались как стая диких гиен, готовая растерзать каждого, кто смел попасться в их поле зрения, и ничто не могло унять их неконтролируемую жажду крови, с которой они оставляли ужасающие порезы на шеях погибших девиантов. Обезображенные тела больше напоминали корм для падальщиков, с особой изощренностью поглощавших останки и часть из них изрыгавших для префектов лагерей с целью урвать фальшивую милость.  Что-то дерзкое и неуловимое прослеживалось в этом подходе к убийству — что-то, что даже я никак не решалась интерпретировать, невзирая на близость оксонского менталитета, с которым росла всю сознательную жизнь. До сего момента мне казалось, что фракционная система — самая посредственная и омерзительная вещь, к которой могла прийти человеческая раса, однако в период кровопролития и колоссального упадка она проявила себя в качестве бескомпромиссного механизма по уничтожению Девиации, что окончательно ввергнуло меня в состоянии глубокой задумчивости. Я резко осознала, что ничего не знала об этом мире и о собственной стране, которая теперь была готова торжественно вручить больше века тому, кто доставит мой бездыханный труп самому Императору. Ставки повышались, и в этой безумной игре в русскую рулетку я смутно догадывалась на чью именно долю выпадет роковой выстрел. Мысль о том, что на протяжении всех этих лет Оксония взращивала в нас потенциальных убийц, готовых в любой момент приступить к зачистке территорий другого автономного государства, выглядела карикатурной и в какой-то мере даже парадоксальной. Что поражало больше всего — так это продажность фракции Мудрости.  Величая себя блюстителями нравов и последователями божьих предписаний, они всенародно утверждали о своей подотчетности только Владыке, что в итоге вылилось в массовую профанацию. Согласно их воззрениям я была бы вынуждена вести миссионерскую деятельность на завоёванных эргальских территориях и принуждать представителей других народов к подчинению перед лицом того бога, в которого они даже не верят. Подобное насаждение не просто пугало, а вызывало настоящую ярость — я ненавидела себя за то, что искренне верила в благочестивость намерений Церкви и клириков, будучи готовой из под маминой руки всецело отдаться их воле. И тем не менее её печальная судьба угнетала еще больше. Возможно, если бы мы выехали в первую зону раньше, ничего из этого бы не произошло — ни её смерть, ни исчезновение Хёнджина, ни война, ни десятки тысяч уничтоженных жизней. С другой стороны, я не хотела думать о подобном развитии событий, иначе в мою жизнь не вошёл бы Ёнджун. Вошёл — слишком слабое слово для того, чтобы описать, какой неизгладимый отпечаток он наложил на каждый дюйм моей души, моего разума и моего тела. Среди всего того иррационального урагана мыслей и обстоятельств, в которых я невольно тонула, испытывая адский приступ разочарования в собственной глупости и недальновидности, он оказался единственным стабильным элементом, на котором сосредотачивались мои здравомыслие, любовь и забота. И хотя в его глазах я, должно быть, была всего лишь ребёнком, который только начал ползать, он предпринимал грандиозные усилия, чтобы поставить меня на ноги.  Он был ходячей энциклопедией — историографом, военным деятелем, политиком и блестящим стратегом в одном флаконе. За все эти месяцы не нашлось бы ни дня, когда бы я не очутилась за письменным столом в его кабинете, кропотливо фиксируя каждое слово на бумаге. С усидчивостью первоклассника я внимала его пространным повествованиям относительно тактики боя, истории становления эргальской государственности, грамматики древнеквинкейского, неустанно поражаясь широте и глубине излагаемого знания, однако Чхве был человеком практики, а не посредственным теоретиком, поэтому я постоянно находилась в состоянии порочного круга, когда тонны малоразборчивых конспектов плавно перетекали в необходимость не ударить лицом в грязь на ринге.   — Ты дерешься, как дикий туземец, которого только что вытащили из трущоб Валийского континента! Хватит рубить от плеча, брюзга! Напряги корпус! — ругался он, туже затягивая ремни снарядных перчаток вокруг аккуратных кистей и осуществляя серию последовательных атак, от которых мне еще более непримиримо хотелось кричать. Вступать с ним в открытый бой казалось новым видом самоубийства, которым я промышляла практически регулярно за исключением тех дней, когда Тэхён по приказу Чхве вывозил меня в открытое поле к профессиональному плацу с десятком очаровательных лошадей. Однако даже их очарование удивительным образом рассеивалось после нескольких часов бесконечной езды с арбалетом наперевес.   — Сам ты «брюзга»! Будь у меня возможность подпалить твою самоуверенность, ты бы уже тут не стоял! — с ожесточенным воем хрипела я, из последних сил пытаясь выбраться из его захвата, грозившегося из секунды в секунду самым жалким образом лишить меня последнего остатка кислорода.  — Уверена, что сможешь задеть меня этими милыми горячими пальчиками? — выпалил он, с предательской дерзостью разместив шею в изгибе собственного локтя. — Давай найдём им другое применение? — Отвали! И так каждый раз: сотни часов усиленных тренировок, проведённых на территории военной базы Ирверда, колени и локти, исполосованные многочисленными синяками, и бесстыжий Чхве Ёнджун, со скоростью света переключавшийся от режима «Сегодня я суровый ментор» к «Прекрати сопротивляться и просто поцелуй меня».  В нём было неистощимое количество энергии, благодаря которой долгие невыносимые месяцы батрачества в Военном Форте под неустанной опекой внезапно преобразовались в недели, наполненные изматывающимся трудом с непредсказуемо сладким послевкусием. Я чувствовала, как постепенно расту в его глазах, оправдывая возложенные ожидания, и эта спонтанная гонка за сдержанными комплиментами, невольно срывавшимися с уст каждый раз, когда я с успехом пересказывала ту или иную философскую концепцию на древнеквинкейском или одерживала победу над соперником во время очередной сессии рукопашного боя, заставляла верить, что в противовес всем ремаркам относительно своих малообещающих физических показателей в итоге сумею достигнуть почётного звания десницы. Мне хотелось быть не просто женщиной узурпатора, чьё имя с ещё более ужасающей силой прогремело на весь мир после свержения власти Сайласа, но и его правой рукой — тем незаменимым человеком, без которого его жизнь и его правление не смогут быть полноценными.  Относительно первого элемента я была более уверена. С момента коронации и коренного переформирования институциональных органов власти Ёнджун, казалось, с еще большей решительностью заявил о своём намерении держать меня ближе к себе — намного ближе, чем того могли удостаиваться даже его самые верные подчиненные. Однако я до сих пор не понимала, на каких правах смею каждую ночь оставаться в его покоях, делить каждый сантиметр пространства и позволять целовать себя так, словно от этого зависит вся его жизнь.  Возможно, она действительно зависела. Несмотря на то, что Чхве с особым воодушевлением вовлекал меня как во внутриполитическую деятельность, так и во все переговоры международного уровня, он был вынужден соблюдать строгую субординацию, согласно которой мы оба даже не смели взглянуть друг на друга. По мнению общественности я была обычным стенографистом, даже не членом переизбранной Палаты Совета, поэтому моя ничем не примечательная персона в основном ни у кого не вызывала особого любопытства за исключением тех случаев, когда благородные дипломаты из других стран или словоохотливые клерки в силу своей наблюдательности всё же пытались завести со мной разговор.  Поскольку при режиме Сайласа Эргала не шла на открытый контакт относительно взаимовыгодных предложений других стран в сфере экономики и торговли, наш корпус редко принимал послов на своей территории, но в период острой военной конфронтации я стала свидетелем заключения многочисленных пактов и депеш, приведших к культурному взаимопроникновению. Пожалуй, именно на этом этапе я наиболее сильно почувствовала собственную оторванность от Девиации с точки зрения внешних данных — большинство членов международного конгресса смотрели на меня, как на инопланетное существо, поэтому по приказу Чхве пришлось перекочевать от стола переговоров к третьему ряду разношерстной публики в лице мелких чиновников, где я не так сильно могла выделяться своей тонкой комплекцией и светлыми волосами. И тем не менее даже подобное положение дел вызывало у Ёнджуна сильное напряжение. Я полностью отдавала себе отчёт в его мотивах держать меня на расстоянии на публике чисто из соображений безопасности, но с заходом солнца, когда этой Вселенной становилось совершенно плевать на содеянное и буря военных действий, разворачивавшаяся на границах Эргалы на мгновение утихала, мы становились теми, кем были на самом деле — безумными мечтателями с тонной безумных мыслей и безумных желаний.  Сон казался глупой шуткой в сравнении с тем, сколько всего нам удавалось нафантазировать за жалкие часы пламенных дискуссий, имевших тенденцию менять вектор развития в самом непредсказуемом ключе. За первые несколько минут мы могли спланировать траекторию путешествий и как исколесим Дартвен за несколько суток, затем обвинить друг друга в чрезмерной самоуверенности или упрямстве, разругаться в пух и прах и в итоге оказаться в том состоянии, когда мои знания древнеквинкейского и его терпение исчерпывали себя с катастрофической скоростью — лишь луна становилась свидетелем того, как Чхве примирительно принимался избавлять меня от одежды, прежде чем доказать, что наша персональная идиллия, оказывается, вполне может быть восстановлена благодаря поцелуям.  Мы оба не особо отличались терпимостью и порой любили вдаваться в крайности, но такая отличительная черта Ёнджуна как приземленность порой привносила сознательности в мой хаотичный строй мысли, при котором сначала хотелось сказать, что он «hasha dzisinganyare uye dzinozvigutsa dzinozvitutumadza», а потом смириться с фактом того, что его доводы на самом деле отличаются большей здравостью и что мне слишком нравится с ним спорить — он становился чересчур обворожительным в такие моменты.  Я изо всех сил старалась уводить его от мыслей о прошлом и о Сайласе, в детали смерти которого он упорно не хотел меня посвящать, хотя шрам, тщательно скрываемый под маской, говорил красноречивее всех слов. Мне казалось, что с данной задачей я действительно справлялась лучше всего. Градус его огорчения и задумчивости стремительно сменялся на приятную волну податливости, предоставлявшую широкое поле для деятельности, и тогда я несомненно хваталась за предоставленный шанс, неспешно примыкая к его губам и шее, пока он умудрялся нашептывать сотню забавных пошлостей на ухо.  Я мысленно погружалась в эти крохотные моменты умиротворения каждый раз, когда над головой смыкался непроглядный купол тревоги и Ёнджуна не оказывалось рядом, и в какое-то мгновение это переросло в глупую обсессивную привычку — острую нужду слышать его голос в голове, осознавать сам факт присутствия.  Раньше я никак не могла понять, почему он с такой лёгкостью влияет на моё настроение, вскрывает таинственные замки от самых разных сторон, которые я в себе даже не подозревала, и почему мне так нестерпимо хочется слышать от него слова одобрения каждый раз, когда я делаю очередной нетвердый шаг в процессе собственного усовершенствования.  В итоге упорная рефлексия подвела к принятию того, что, как бы я не старалась быть независимой и считать себя главным подспорьем для Чхве, внутри по-прежнему жил испуганный осиротевший ребёнок, совершенно не понимавший, как у него к двадцати одному году совершенно не осталось родителей. Этому хрупкому бедняге было совершенно невдомёк, что его больше никогда не коснутся материнские руки, что он больше никогда не ощутит крепость отцовского плеча. Он не понимал, что семья, на самом деле, такая же непостоянная система, как и многие другие — она создаётся и распадается, расцветает и угасает. И тем более, это потерянное существо по-прежнему смотрело на факт войны, как на серию фантастических картинок, которые мы невольно создаем у себя в голове благодаря книгам и рассказам других людей, воспринимая это явление как нечто отвлечённое, совсем далекое от нас самих.  То, что раньше представляло из себя предмет моего неисчерпаемого обожания и гордости — мама, друзья, школьные достижения — в одночасье приобрело изображение искривлённого зеркала, и я сражалась, сражалась, сражалась, а потом ещё больше плакала, и плакала, и плакала, прячась среди огромных ящиков с оружием и военным инвентарем, пока Ёнджун в итоге не отыскивал меня, магическим образом иссушая чашу нестерпимого горя и давая внутреннему ребёнку то, чем он был обделён родителями с самого детства — абсолютную безусловную любовь.  Это было то чувство, за которое в Оксонии нещадно убивали или присуждали колоссальные тюремные сроки в стенах Ангарда. Это было не просто крайней формой инакомыслия, а настоящим отступничеством, и телепатия только сильнее обостряла эту сверхъестественную привязанность, служившую в качестве мощного анальгетика. Чхве Ёнджун был моим персональным видом болеутоляющего — опасным и, чёрт возьми, отпущенным без единого рецепта, поэтому я употребляла его в безграничных дозировках, совершенно не понимая, чем это всё закончится. Голова вдруг резко опустела, когда кучер с канонадой упорных криков принялся подгонять лошадей, и я поближе прижала одну из шёлковых подушек к груди, замечая сквозь небольшое окошко экипажа бескрайние южные поля, на которых где-то в нескольких далёких километрах пролегала демаркационная линия. Тепло приходило в Ирверд намного раньше других городов, поэтому масштабная равнина, сменявшаяся небольшим редколесьем, издалека напоминала зелёное полотно с маленькими рытвинами и островками застоявшийся воды.  — И не скажешь сразу, что несколько суток назад неподалёку велись ожесточённые бои, — задумчиво откликнулся Тэхён, дёргая за шторку и сдержанно поджимая губы. Тонкая вуаль солнечного света, пробивавшаяся через вибрировавший защитный купол, бережно ложилась на его воздушные пряди цвета тёплого какао, смешанного с молоком, и я с нескрываемой улыбкой проследила, как его и без того крупные глаза широко распахнулись при виде шагавших в направлении центра солдат. Должно быть, нас оба посетила догадка, что это были остатки поверженных корпусов, двигавшихся к ближайшим медицинским пунктам, поэтому юноша озабоченно поспешил задернуть шторку обратно, обосновав это тем, что «никому не следует знать о тех, кто вот-вот прибудет на переговоры». Тэхён был, очевидно, одним из самых юных и даровитых йоменов, отобранных лично Ёнджуном в числе последних, кто получил высший ранг Октанума в Военном Форте, поэтому с того самого момента, как он был назначен моим персональным сопровождающим и учителем верховой езды, его щепетильность к деталям выросла в разы. Я никогда не была свидетелем того, чтобы человек со столь весомой долей ответственности подходил к выполнению тех или иных обязанностей, однако, должно быть, осознавая своё положение в силу возраста и прямой подотчетности перед Конунгом, он с ещё большим трепетом старался опекать меня, словно я была ему самым близким родственником.  Для меня столь скрупулёзный подход поначалу был крайне непривычен: я чуждалась его лекций относительно соблюдения королевского этикета, пыталась избежать встреч с десятками лекарей, которых он регулярно вызывал с целью исключения повторных приступов Безумия, мысленно погибала от длительных нотаций относительно следования внутренним уставам и необходимости оставаться в своих покоях после начала комендантского часа — и в итоге это всё подавалось под соусом моей строптивости, с которой я успешно нарушала многие предписания, должно быть, до сих пор не понимая, что принадлежу династии Кастильских и занимаю определённый политический пост.  Если в первый месяц Тэхён слыл в моих глазах в качестве закоренелого сноба, которому уже ничего не поможет, то затем его педантичность неожиданно приобрела особенные краски. Он выглядел очень юным, но в то же время не по годам развитым и мудрым, поэтому порой мне нравилось мнить, что я тоже стану достойным представителем своего рода, сгинувшего в пучине истории.  — Очень странно, что король Нордхейма пожелал встретиться с Ён-… точнее, нашим господином в открытом поле, — с сомнением выдохнула я, смыкая ладонь на небольшой сумке со всеми принадлежностями и ловя искрящийся взгляд Тэхёна на себе. — Это у иностранцев причуды такие или я, может, чего-то не понимаю? — Со смертью предыдущего правителя эзус стал ещё более осмотрителен. Я вижу, с какой осторожностью он выбирает каждое место, опасаясь, похоже, восстания или попытки свержения короны, однако, должен признать, я никогда не видел, чтобы Эргала отреагировала настолько спокойно на смену правителя. Народ поверил, что Его Величество погиб естественной смертью, и вступление нашего господина на престол оказалось для всех слишком закономерным. Люди готовы идти в бой именно под его руководством, поскольку это продолжалось долгими десятилетиями. В любом случае, я не берусь говорить о том, что произошло на Авелевых водах на самом деле. Большая часть горнизона не вернулась живой, и это факт. — То есть ты не хочешь всё-таки подтвердить, что господин явился в полуживом состоянии да и к тому же с рассечённым лицом? — деловито выпалила я, складывая руки на груди в непреодолимом желании вытрясти из Тэхёна хоть какую-то информацию, претендовавшую на звание истины. — Или, может, наконец сказать честно, что он уже бог знает сколько времени не употребляет аконит и позволяет Хаосу медленно убивать себя? Я не конченая идиотка, чтобы не понять, что он специально выслал меня сюда за тридевять земель, чтобы устроить в Мортере настоящий коллапс! — Умоляю вас, домина, не сердитесь, — мягко обратился йомен, жалостливо взывая к моему благоразумию. — С тех пор как я впервые встретил его, в господине жило столько боли и злобы, сколько даже многотысячная армия с трудом могла бы стерпеть. Страшно представить, сколько раз он был предан, опорочен и обманут. Верьте мне, когда говорю, что он действительно побывал в аду. Настоящее умиротворение в его глазах я отследил только с вашим прибытием в Мортер. Он был настолько счастлив и словоохотлив в тот момент, что я практически не узнал его. Когда он несколько лет назад покинул Эргалу, это был угрюмый, обесточенный энергией человек, хотя Конунг обещал ему колоссальное вознаграждение за развенчание военных планов оксонцев. Вы — единственная причина, по которой он по-прежнему жив, госпожа, и сейчас ему важна не только победа в войне, но и закрепление вашей династии на троне. Совет это понимает. Мы все это понимаем. — Нашей династии? — в замешательстве переспросила я, немного не понимая, к чему это он ведёт. — Какой это такой династии? От всех моих предков избавились миллион лет назад, Тэхён! Я не могу претендовать на трон, потому что от моей ветви уже давным-давно ничего не осталось. Кастильских нет! Очнись! — Но есть вы, домина! Есть вы! — с улыбкой воскликнул он, разведя руками и, похоже, с толикой превосходства забавляясь над моей недальновидностью. — Даже в шахматах обязанность королевы — защищать короля. На протяжении нескольких столетий Эргалой не правила полноценная династия, и вы — единственная выжившая представительница самого могущественного Дома, способная продолжить королевский род. Вы даже представить себе не можете, какое это счастье и как это важно для сохранения государственности! Для нашего народа! Я взволнованно упала обратно на подушки, изо всех силах стараясь не демонстрировать внутреннего террора, развернувшегося на десятки тысяч гектаров пространства моей души, однако несносный обрывок реплики «продолжить королевский род» с новой силой запульсировал в голове, побуждая взглянуть на просиявшего Тэхёна, как на умалишённого.  И хотя его слова отличались особой предательской обоснованностью, мне не хотелось в них верить, ведь я совершенно не была готова ни к подобному титулу, ни к тому, чтобы править целой страной. Меня не растили, как Атаргату — богатую наследницу, подкованную в самых разных областях и готовую нырнуть в блеск софитов, как только найдётся подходящая кандидатура на её сердце. Большую часть собственной жизни я провела, как свободный человек, не отягощённый глубинными научными познаниями и зарабатывавший на жизнь тем, что отпускал алкоголь в баре, расположенном в одной из самых злачных зон. Я знала, как ловить рыбу, открывать бутылку из под пива зубами и читать первую главу Писания в присутствии мамы, но точно не руководить государством Девиантов.  В это мгновение ореол осознания плавно снизошёл до моих извилин, и я упёрлась лбом в стену подрагивавшего от езды экипажа, испытывая тот же прилив стыда, как от упорного непринятия сложившихся обстоятельств, что обет непорочности также был нарушен.  При подобном положении дел в Оксонии меня бы уже давно выдали замуж за какого-нибудь влиятельного Архиепископа, даже не интересуясь чувствами, а тут я пугалась от одной лишь мысли, что мне придётся соединить собственную судьбу с человеком, который фактически свёл меня с ума и благодаря которому я уже давно нарушила все возможные и невозможные границы. Всю жизнь я руководствовалась принципами морали и отличалась особой сдержанностью, но с появлением Ёнджуна всё резко полетело кувырком.  Не раз обращаясь в прошлое, я никак не могла отследить, в какой именно момент ступила по кривой дорожке, в итоге позволив ему взять над собой верх. Когда нам удалось унести ноги из шестой зоны и благодаря Хаосу он сумел остановить мою паническую атаку? Или когда мы пересекли защитный барьер и он, совершенно мокрый от дождевой влаги, впервые обнял меня? Или, быть может, когда я чуть не убила нас обоих в Меморианской пустоши под властью Безумия и он принялся покрывать моё лицо поцелуями?  Господи, всё бы отдала за эти чёртовы поцелуи. Будь он неладен. Я покинула экипаж в совершенно опьяненном от мыслей состоянии и, оглянувшись, взволнованно засеменила ногами вниз по склону, замечая колоссальное количество гвардейцев, оцепивших большую часть равнины. Их лица были скрыты под куфиями и шлемами, и среди многих из них я опознала юношей с восточным типом лица — наёмников из ордена, которых меньше всего ожидала здесь увидеть.  С гибелью Сайласа мне почему-то казалось, что братство распадётся, хотя глупо было думать о чём-то подобном, когда их организация простирала свои руки в самые дальние регионы нашего земного шара. Крайняя степень религиозности характерным пятном ложилась на их угрюмые смуглые веки — они производили весьма пугающее впечатление, поэтому я с трудом могла представить, что Ёнджун взял на себя титул их предводителя. Однако учитывая тот факт, как прочно каждый исмалит ассимилировался среди рядовых гвардейцев, все сомнения тут же рассеялись — они действительно тщательно блюли покой своего нового Вождя.  — … и судя по донесениям разведчиков остальная часть оксонцев сместилась к юго-западу. Следующее их передвижение будет намного легче предупредить, поэтому мы сделаем всё возможное, чтобы восстановить разломы в щите как можно скорее. Он значительно ослабляет их силы, но чипы позволяют сохранять резистентность к нашим ударам намного дольше, чем мы предполагали, и-… Ёнджун стоял в окружении нескольких полковников, мрачно заслушивая рапорт Бомгю, который с нашей последней встречи, кажется, ещё больше возмужал, приобретя поразительно сухие черты на выразительном лице.  Судя по его безэмоциональности, последнее сражение произвело на весь военный штаб не такое сильное впечатление, как «Резня при Авелевых», как теперь говорили в народе, поэтому можно было предположить, что он тоже оказался свидетелем смерти Сайласа. Его глаза вспыхивали только в тот момент, когда Чхве вставлял резкие ремарки, и нетрадиционно бледный оттенок кожи господина по-прежнему вызывал у всех красноречивую тревогу. Он выглядел сюрреалистично, как настоящий покровитель Тьмы и хранитель Гоетии, с этими иссиня-черными волосами, терявшимися во мраке предзакатного солнца, и алыми глазами, источавшими то непреодолимый жар, то обжигающий холод.  В это мгновение, казалось, он был нереален, словно плод моей далёкой фантазии невольно приобрёл материальные черты, повергая лишь в большее смятение. Он выглядел таким далёким в сопровождении всех этих девиантов, и в то же время невероятно близким. Массивный соболиный воротник чёрного мундира оттенял сверхъестественную матовость узкого лица, часть которого была по-прежнему сокрыта под маской. Я потупила взгляд в землю, пытаясь глубже дышать в этом жутко неудобном платье, предназначавшимся для дороги и путешествий. Мне страшным образом хотелось рассмеяться этому человеку в лицо, который создал его для подобных целей. На этот раз корсет был вшит прямиком в корпус самого изделия, и его тугой металлический каркас упирался в рёбра, грозясь с секунды на секунду отпечататься на селезёнке. Не знаю, о чём думала Кассия, пока затягивала шнуровку, но явно не о том, что у меня возникнет потенциальная возможность рухнуть прямо по середине поля от недостачи кислорода.  Тщетно успокаивая себя мыслями, что это лишь часть этикета и моё мучение закончится, как только проведу всю опись, я и не заметила, как Ёнджун приблизился к просиявшему Тэхёну, тут же опустившемуся на одно колено и прижавшему три пальца к груди. — Ваш покорный слуга, адъютант Ким Тэхён прибыл в сопровождении госпожи Астарты Кастильской, эзус, — воскликнул он, и его звонкая реплика позволила очнуться, дав времени на то, чтобы сориентироваться и сомкнуть пальцы в идентичном жесте. — Приказ относительно передачи деталей о новой операции был выполнен. Я лично доставил все документы в орган высшего полевого управления. Заседание состоится сегодня вечером, а завтра мы уже сможем перейти в готовность. Его слова, столь непринужденно соскальзывавшие с уст, полоснули по груди, и я болезненно прикусила губу, когда пальцы Чхве неожиданно нашли мой подбородок.  Я взволнованно подняла глаза, повиновавшись невесомому движению, и столкнулась со смягчившимися чертами, приобретшими окраску скрытого наслаждения. Уголок алых губ дрогнул, и по этой крохотной детали я поняла, что Ёнджуна совсем не заботили слова, озвученные Тэхёном. С неприкрытым интересом лукавый взгляд оценивающе скользнул вдоль плечей, медленно перемещаясь на грудь и бёдра, вынудив невольно сжаться от чувства жара, словно на всех тех местах, где только что довелось оказаться глазам, побывали его руки.  Он задумчиво провёл кончиком языка по нижней губе, прежде чем самым бесстыдным образом снова посмотреть на меня в упор и мысленно обратиться: Моя луна, ты просто беспощадна, когда выглядишь подобным образом. С ума сошёл? Здесь же повсюду люди!  Думаешь, для этих придурков очевидно, насколько я влюблён в тебя? В любом случае, мне плевать. Ты такая красивая. Если бы я мог целовать тебя силой мысли, я делал бы это регулярно. Клянусь Пасисом, Ёнджун, сейчас явно не время для признаний! Хватит забавляться! Ты сам говорил, что нужно использовать телепатию только в тех случаях, когда есть что-то важное! Конечно. И ты сейчас как раз и есть то самое важное. И очаровательное. И аппетитное. И безумно горяч-… Не позволив ему договорить, я тут же схватилась за ремни сумки, прижимая её потеснее к себе и ловя недоумевающий взгляд Тэхёна, который решительно не понимал, почему я так резко отстранилась от господина, пряча раскрасневшиеся щеки за длинными рукавами меховой накидки. — Позвольте занять место рядом с остальными, Ваше Высочество. Мне нужно немного времени, чтобы подготовиться перед прибытием авангарда короля Ансельма II. Благодарю вас за понимание. С сим я бросилась в сторону Бомгю, поприветствовавшего меня нежной и какой-то даже снисходительной улыбкой. Мы вместе направились к крохотному деревянному крыльцу с полотняным навесом, выстроенным, похоже, накануне для всего того ограниченного круга лиц, которым предназначалось получить информацию из первых уст перед началом кампании.  Вокруг висело множество гербов, и я с любопытством стала разглядывать махровые нашивки на рукавах юноши, пока он стеснительно не коснулся манжетов, прежде чем неожиданно протянуть несколько угольных карандашей.  — Для ваших будущих шедевров, домина, — пробормотал он, намекая на все те зарисовки портретов, которые я порой оформляла от чистой скуки, когда переговоры исчерпывали свою официальность и плавно перетекали в обсуждение личных тем, которые я просто не смела фиксировать.  Мне казалось, я была достаточно осторожна, когда ютилась в своих уголках, дабы скрыть от всех увлечение, о котором боялась говорить ещё со времён обучения в школе. Как только меня посещало вдохновение, постоянно приходилось скрываться, и в Военном Форте я чувствовала, что способна взяться за перо, только когда пряталась по ночам в комнате Йеджи.  Вот тогда-то мои фантазии не знали границ, и я рисовала с отличительной жадностью, вырывая из памяти миллион разных событий и людей, которых видела необходимость изобразить.  Поначалу это были пейзажи: горные цепи на западе академии, золотые от молодой ржи поля, где проходили учения по стрельбе. Затем эти стройные картины пышущей красками природы сменились на людей, чьи портреты я любила набрасывать в самые непредвиденные моменты и дорабатывать посреди ночи в покоях под светом одной единственной лампы. Это могли быть обыкновенные прохожие, чьи лица я не уставала находить интересными или люди из близкого круга, которых мне хотелось бы видеть чаще, чем то позволяли обстоятельства.  Так, я с особым усердием оформляла многочисленные мамины портреты в страхе забыть её лицо, потом переключалась на Минхо, должно быть, испытывая слишком сильную вину перед ним, а затем возвращалась к Хёнджину. Он вообще решительно не покидал голову, поэтому я рисовала его таким, каким помнила всю жизнь — очаровательным юношей с ангельским лицом, белыми как снег волосами и тёплой улыбкой.  И лишь только в последнее время на меня снизошло озарение: я пыталась рисовать с натуры, используя ничего не подозревающего Ёнджуна в качестве объекта для своих коварных целей. Возможно, он и не думал, что выглядел слишком хорошо, даже когда с его губ срывались тысячи интеллектуальных фраз и своим отточенным до совершенства навыком дипломатии он умерщвлял в оппоненте желание к сопротивлению. Но ему и не нужно было об этом знать — он представлял из себя идеальный материал, на который нужно было только смотреть и к которому просто нельзя было приходить без карандаша и бумаги.  Я неловко взглянула на Бомгю, тихо бормоча слова благодарности и восторженно принимая столь щедрый подарок. Это была целая резная коробочка, состоявшая из многоуровневых отсеков с карандашами самых разных цветов, и я уязвлённо взглянула на юношу, замечая, как мягко колышется его отросшая русая чёлка и как ярко горят его коралловые глаза. — Вы-… очень добры ко мне, Ваше Благородие, — прошептала я, окончательно сконфузившись от теплоты пальцев, подсказывавших, как именно раскрывается сие чудо, напоминавшее маленький кукольный домик. — Я никогда не видела ничего подобного. В Оксонии даже такое не продают.  — Нарисуйте как-нибудь и меня, домина. Я буду вам крайне признателен, — глухо откликнулся он, словно эта ситуация смущала его ещё больше, чем он сам мог себе представить, поэтому я поспешила сбавить градус неловкости, с надеждой спрашивая: — Вы случайно не узнавали-… относительно того самого Поджигателя, о котором я интересовалась неделю назад? Не удалось раздобыть никакую информацию? Бомгю задумчиво закивал, реагируя на движение авангарда впереди, и быстро заговорил: — Сержант Ли Минхо был удостоен чести носить звание старшего лейтенанта, и, насколько мне известно, он и его отряд осели в местечке Бимарк. Это неподалёку от центра Ирверда. Может, в километрах пяти отсюда. Там был организован один из крупнейших госпиталей, поэтому большинство воинских частей слетелось именно туда. На горизонте возвышенности вдруг показались ровные линии нордхеймцев, державших в руках древко бордового флага, и Бомгю поспешил навстречу вслед за Ёнджуном. Я тут же остановила юношу в отчаянном жесте, сжав его плечо, не зная, как сдержать подкатившую волну переживаний и вербально изложить то, что чувствую от услышанного. — Умоляю тебя, мне нужна твоя помощь, — позабыв о каких-либо манерах, внушительно произнесла я, взглянув в глаза опешившего девианта. — Минхо родной для меня человек, и мне необходимо выкроить хотя бы пару минут, чтобы увидеть его. Это вопрос жизни и смерти, Бомгю. Жизни и смерти!.. — Вот именно, что это вопрос жизни и смерти, госпожа, потому что, если Его Величество узнает, что я даже хоть на долю поспособствовал передаче подобного рода информации, меня незамедлительно казнят!.. Я очень прошу вас: оставьте эту затею! Мы в состоянии войны, демаркационная линия опять была нарушена, и мы сейчас не в том положении, чтобы искать кого-то. Южная Армия снова готовится к атаке, и завтра мы выступаем, поэтому, прошу вас, не рвитесь из огня в полымя!.. — Завтра вы выступаете, как и отряды Поджигателей, поэтому, возможно, я никогда больше не увижу его, Бомгю! Это мой последний шанс, понимаешь? Я готова ехать с тобой, с другими йоменами — хоть с отдельным дивизионом телохранителей — мне всё равно, но, прошу, позволь поговорить с ним хоть несколько минут! Это правда-… правда может повлиять на его судьбу и на мою! — рвано лепетала я, боясь привлечь внимание и в адском недомогании сжимая края манжета его мундира. Мне казалось, я вот-вот разрыдаюсь прямо в центре поля в кругу авангардов двух союзных государств и выставлю себя на посмешище перед королевскими Домами, но мне было уже совершенно наплевать — я ещё могла спасти Минхо и была просто обязана всё для этого сделать. — Вы — единственная выжившая представительница рода Кастильских и женщина Его Величества! Я просто не имею права вывозить вас куда-либо без его приказа, а тем более — собирать части элитной кавалерии! Вы понимаете, что это абсурд?.. — приглушённо выпалил он, краснея от негодования, и мы оба заметили, как часть адъютантов, стоявшая в стороне, стала подозрительно коситься в нашу сторону, прежде чем со сдержанными репликами отправиться приветствовать достопочтенных гостей, от слов которых зависел дальнейший исход военных действий и будущее Эргалы.  — Значит, поедем только ты и я, — сурово произнесла я, резко выпуская рукав и угрожающе отстраняясь от шокированного Бомгю. — Я — будущая королева этой страны и единственная женщина твоего короля, поэтому я приказываю тебе отвезти меня в Бимарк к Ли Минхо и дать пару минут на переговоры. Вопрос исчерпан. Йомен побледнел, очевидно, раздираемый приступом отчаяния с примесью страха, и неловко кивнул, бросаясь в сторону Ёнджуна, когда тот сел за небольшой стол из плетёного ротанга, заставленного многочисленными яствами, вместе с высоким крупным мужчиной, производившим впечатление огромной серой каменной глыбы — такой же холодной, непробиваемой и удручённой событиями.  Его густая тёмная борода практически достигала пояса, и под влиянием своего могучего тучного тела, источавшего колоссальное количество энергии, он грузно упал напротив с недовольными возгласами, вытягивая широкую мясистую ладонь. — Бьет вас отребье оксонское!.. Бьет и не жалеет, чёрт бы их побрал! Век назад били-били, разбежались, а теперь давай по новой! Так и до нас скоро доберутся!.. Ну ты глянь, что наворотили! А я ведь знал! Зн-а-а-ал, что так и будет, Баал! Знал, и все уши по этому поводу Сайласу прогудел ещё до того, как этот слизняк Донсун начал дела с чипированием воротить! Перед твоим отъездом же говорил: «Держи руку на пульсе, а то эти засранцы точно выгадают момент, когда устроить и на вашей улице свистопляску»! Беллум тому свидетель! До чего довели, а?.. Мы ещё дерьмо прошлых лет не расхлебали, а тут опять — Времени нет, энергии нет, Магия-… у людей Магия!.. Вот ты мне объясни: с каких пор самая слабая и безнадежная согласно мировой иерархии раса обладает магическим ресурсом в таком масштабе, а?.. Мои парни, побывавшие в тылу, практически все полегли после первой же волны! Некоторые из них до сих пор ни одного слова разумного связать не могут! Все поголовно твердят, что полчище демонов видели! Клялись-божились, что Теургия их вообще не берет!.. Видишь, чего выдумали? Как оно?.. Он порывисто ухватился за кувшин с вином, наполнив стакан, и за несколько жадных глотков моментально осушил его, прежде чем с воодушевлённым зарумянившимся лицом снова выпалить: — Ну ничего! Ничего!.. Я по этой бренной земле хожу уже больше двухсот с половиной лет, знаешь ли! И не такое видали! Хотя кого я учу? Ты и без меня много дел наворотил с твоей-то хваткой и мозгами. Ничего!.. Мы задушим их числом, чтобы это поганое стадо не гудело как рой мух над коровьим навозом. Вечно лезут, куда ни попадя… Будучи под впечатлением от собственной речи, он ухватился за приборы, впоследствии с волчьим оскалом поглощая один кусок жареной свинины за другим, когда Ёнджун, устремив на него пронзительный яхонтовый взгляд, безэмоционально ответил: — Это ужасная тактика. — Нет-нет, я, конечно, знаю, ты — при всех своих талантах и склонностях к разного рода изуверствам — величайший стратег, но неужели у тебя нет спустя столько лет элементарного желания просто не оставить от них и мокрого места?.. Они ведь всего лишь люди, Баал. Как говорил наш покойный друг: «Всего лишь звери». Чёрта с два мы будем с ними морочиться!.. Или, может быть, ты забыл, что Оксонией правит Император, пляшущий под дудкой у двадцатилетнего мальчишки? У парня ещё молоко над губами не обсохло, а он вон куда лезет!..  — Сначала мы не верили, что оксонцы пересекут Меморианскую пустошь, Ансельм. Потом мы и большая часть европейского континента свято кормили друг друга заверениями, что ни один человек не сумеет выжить при пересечении защитного купола. В итоге, они не только оправдали все опасения, но и превзошли их. Никто не ожидал, что пятая раса приобретёт такую власть, но теперь у нас просто нет времени рассуждать о расовом превосходстве, потому что они истребляют нас, дорогой друг. Вырезают с еще большей ненавистью, как это было при Войне Трёх. Пора признать, что люди не настолько слабы и глупы, какими мы привыкли их считать.  — Но у них нет должной военной дисциплины! Ты глянь: они же сражаются, как стадо диких бизонов!.. Одержали первую победу из-за этих проклятых побрякушек-самоцветов вместо мозгов, но их оружие оставляет желать лучшего, их обмундирование оставляет желать лучшего — их навыки ведения войны, в конце концов, оставляют желать лучшего!.. Предыдущий опыт ни черта не научил, потому что они до сих пор даже не поняли, как нормально захватывать орудия! Поубивали, разгромили и смылись!.. — А теперь давай представим, как Хван Хёнджин пересекает Маарское устье с восемьюдесятью тысячами своих дикарей и высаживается прямо в нескольких километрах от твоего утёса. Мы будем прятаться в замках, не так ли? Мудрое решение, ведь только безумцы предпримут попытку перейти дорогу оксонцам в открытом поле. Им будет глубоко плевать на твой проклятый замок, Ансельм. Они будут перекочевывать из города в город, обкрадывая, убивая и сжигая каждого Девианта, не прячущегося за каменными стенами. Они будут избавляться от хозяйств, от скота, брать в плен наших женщин и детей. Как думаешь, как много людей пойдут за королём, прячущимся в своих хоромах, а? За исчезнувшим королём? За королём-трусом? — прошипел Чхве, неожиданно поддавшись вперёд и вынудив замершего нордхеймца недовольно прожевать последний кусок мяса, который, как казалось, чуть не застрял у него в глотке. — Тогда люди зададутся вопросом: с каких пор Ансельм II или такой грязный узурпатор, как я, может претендовать на титул заслуженного монарха?  — В твоих чёртовых резервах по сто тысяч человек идеально обученных псов. Я знаю, ты дрессируешь их как грязных свиней. Они вон стоят и не дышат в твоём присутствии. Готов поспорить, если ты прикажешь им вспороть себя, они без колебаний это сделают. Я счастлив выделить тебе столько своих парней, сколько скажешь, лишь бы эти ублюдки окончательно не расплодились по земному шару, как крысы. Мы всё равно возьмем их числом!.. — Голодные псы никогда не отличаются преданностью, мой друг. Никогда, — прохрипел Баал, невольно взглянув на свои ладони, а затем переведя стальные глаза на своего собеседника, откинувшегося на спинку кресла в суровой задумчивости. — Какая цифра больше: пять или один? — Опять эти твои философские шарады! Естественно, пять! — вспыхнул король, разочарованно хлопая руками по подлокотникам, когда неестественно бледное лицо Чхве застыло в маске несгибаемой решимости и мужественности. — Пять, — снова повторил он, вдруг поднимая крепкую ладонь с тонкими пальцами, отличавшимися особой аккуратностью, и сразу же продолжил: — Один. Кулак второй руки заставил Ансельма недовольно напрячься, с сомнением осматривая фигуру узурпатора-девианта, производившего, как казалось, впечатление самого опасного человека, которого он когда-либо встречал в своей жизни. Король в агонии припал к бутылке с вином, забыв о стаканах, когда Чхве настиг его ещё более меткими разоружающими репликами, нисколько не соответствовавшими позитивному отношению относительно сложившихся обстоятельств.  — Одна армия. Одна настоящая армия, объединенная под руководством одного лидера с одной конкретной целью. Наша благая цель умерла, как только умерли Гассекские и Кастильские больше века назад. Мы потеряли себя и нашу цель в погоне за величием, Ансельм. Мы разучились совершать достойные поступки и сейчас расплачиваемся за это. Теперь у нас столько армий, сколько поганых генералов, заведомо набивших сундуки Временем. Когда-то один мудрый человек сказал мне, что мы обретаем настоящих друзей на поле боя. Но настоящие враги не будут дожидаться шторма. Они сами его создадут. Оксонцы хотели сражения — я дам им войну. Только вот в ней они сами и найдут свою смерть.  — Ты-… страшное и в тоже время самое человечное существо, которое я видел на своем веку, Баал, — прохрипел мужчина, зарывшись покрасневшими ладонями в бороду, прежде чем сложить их на животе. — Молюсь богам каждый день, чтобы они сжалились над нами, но у богов на самом деле нет жалости. Прямо как у тебя.  — Потому что война учит людей подчиняться мечу — не богам. — Знаю, что грядет страшное — страшнее, с чем когда-то сталкивались наши предки. Тебе особенно непросто, ведь ты только взошёл на трон. Просто помни — в один прекрасный момент тебе придётся остановиться. Герои совершают идиотские вещи и умирают, так что иногда лучше прикинуться на минуту трусом, чтобы потом не отправиться на тот свет до конца своей жизни. Теперь ты правитель огромной страны, а не главнокомандующий, которого так просто можно заменить очередной разожравшейся чиновничьей рожей. Создай свой Дом, сильную могущественную династию — наделай достойных наследников, в конце концов, а потом, если уж совсем неймётся, иди умирать!.. Тебе нужно серьезное подспорье, чтобы все твои усилия не обернулись прахом! Слышишь меня?.. Сначала — Дом, потом — война! Вот тебе формула успеха!.. Очередное перо сломалось в моей ладони, и я окончательно обессилела, затесавшись на самом последнем ряду деревянного крыльца, когда было подписано новое соглашение с Нордхеймом о взаимной военной поддержке с участием более шестидесяти тысяч иностранных солдат в предстоящей кампании. Это была колоссальная союзническая поддержка, на которую мало кто рассчитывал, но что-то мне подсказывало, что все эти усилия непременно обратятся в прах.

***

НЕКОТОРОЕ ВРЕМЯ СПУСТЯ

Где-то на границе Мёртвых Земель, 17:55

— Мои датчики зафиксировали движение. Кажется, мы приближаемся к десятой зоне, — раздался голос Бомгю по ту сторону микронаушника, и я взволнованно выглянула из-за спины Ёнджуна, пытаясь разглядеть вдали хоть что-то, кроме фигур двух йоменов, однако Чхве резко направил мотоцикл в сторону, ныряя в густую лесную чащу и действуя на опережение. Десятки каменных рытвин и уступов приветствовали нас оглушительным фейерверком свистов, и в этом бесконечном залпе рёва мотора, безжалостным палачом отбивавшего мучительную ритмику, хотелось без сил рухнуть на землю и остаться неподвижным. Должно быть, такой образ мыслей посещал только меня одну, поскольку Ёнджуну, откровенно говоря, приносило колоссальное удовольствие сжимать ручку акселератора в такой манере, что через минуту езды уже хотелось объявить о капитуляции и с криками послать его ко всем чертям. Невозможно было не отметить, что он, очевидно, питал особую любовь к скорости и то, что для меня расценивалось в качестве запуска на космическую орбиту, для него было не более, чем разминочный круг на велосипеде вокруг дома. Глупо, конечно, было полагать, что мы сумеем за рекордные сроки безболезненно пересечь границу Оксонии, выступив из Риксона на лошадях, но никто не предупреждал, что путь через дикие трущобы гетто будет пролегать в основном через скалы и пещеры. — В городе отмечается крайне высокая загруженность дорог. Мы там так просто не проедем. У местных наметился какой-то праздник, поэтому они понаставили тонну баррикад. К нам точно будет тонна вопросов, если просто ворвёмся туда при всём параде, — озабоченно озвучил Тэхён, и я уже побоялась прикасаться к гарнитуре, когда плечи Ёнджуна напряглись, и он с особым энтузиазмом дал по газам. — Что за вечеринка? Почему нас не позвали? — с притворным сожалением сорвалось с его уст. — Канун дня всех мёртвых. Мы празднуем его ежегодно. Это один из самых крупных религиозных праздников во фракции Мудрых, — отважилась подать голос я, борясь с откровенной дрожью и замечая стройную линию разноцветных огней впереди. — Отлично. Значит, мы немного скрасим их траур и внесем разнообразия в серые и унылые человеческие жизни, — с долей откровенной издёвки озвучил Чхве, прежде чем затормозить следом за девиантами и в обнадеживающем жесте расположить свою тёплую ладонь на моём колене. — Мы ведь помним, что мы здесь только ради информации, верно? Войдем так же тихо, как и выйдем. Нужно лишь не попасться на глаза Легионерам и подтвердить догадки относительно расположения их биохимического концертна со всей этой дрянью, которую они вживляют собственным солдатам. Ты ведь умеешь играть в прятки, не так ли, брюзга? Я мрачно взглянула на Ёнджуна и, переоценив свои силы, тут же покинула его мотоцикл, на пошатывающихся ногах приблизившись к Тэхёну и приняв от него два пистолета с глушителем. — В этот день мы не предаёмся трауру, а, наоборот, делаем всё для того, чтобы его отпустить. Существует поверье, что именно сегодня грань между миром живых и мёртвых стирается — духи усопших спускаются в наш мир, чтобы повидать тех, кто был им близок до кончины. Энергии живых существ становятся как никогда уязвимы для Магии, поэтому стоит быть очень осторожными на улицах. Центурион поощряет музыку и развлечения, но обычно ничем хорошим это не заканчивается, — с опасением откликнулась я, заметив скептические взгляды своих спутников, которым, конечно же, было слишком далеко до нюансов оксонской культуры. — Это отличная возможность, чтобы раствориться в толпе и выйти на тех Миротворцев, кто непосредственно прикреплён к штабу. В свете всех этих масштабных гуляний мы проберемся туда незаметно и, возможно, даже сможем украсть несколько реплик чипов. Тогда точно поймём, как они преодолевают защитный барьер и сопротивляются силе Теургии, — решительно произнёс Кан, разворачивая карту и активируя небольшой нагрудный фонарь на дистиляционном костюме. — Судя по донесениям наших аналитиков, оксонцы выстроили базу на юго-западе практически в самом сердце трущоб. Это словно город внутри города, который отрезан от глаз простых смертных благодаря огромному каменному ограждению с серией тайных входов и выходов, ведущих в самые разные части зоны. Такая планировка была, очевидно, создана для того, чтобы транспортировать скалин без лишней огласки. Мы попытались отследить траекторию последних доставок, и все они приводят именно сюда. — Да, я специально изучил хронику международных грузовых маршрутов, — поспешил дополнить Бомгю, сталкиваясь с хмурым лицом своего покровителя. — Совет с согласия бывшего покойного короля допускал сбыт скалина на нейтральных территориях других государств. Из них товар распространялся по всему миру. Бесстрашные разработали каналы, благодаря которым могли незаметно перемещаться не только в рамках собственных зон, но и в границах городов других стран. Они использовали сбытовую сеть Хван Донсуна, которая изначально позиционировала себя как фармацевтическая компания, но это оказалось лишь формальным наименованием для наркотического картеля. Их бренд долгое время выпускал транквилизаторы и препараты для борьбы с диссоциативными и тревожно-депрессивными расстройствами, но прорывом в индустрии стала именно разработка Нейропакса — лекарства широкого действия, целенаправленно способствующего угнетению психосоматики. Оно обладало более мягким действием за счёт своих-… Я поспешно вырвала лист бумаги из ладоней юноши и исступлённо принялась изучать каждый пункт, подкреплённый статистическими данными или сметами о проведённых транзакциях. Признаки невменяемости и рост «заболевших», приступы неконтролируемой агрессии и жестокие нападения, тремор и паутина синих артерий по всему телу — это всё были побочные эффекты не столько скалина, сколько Нейропакса, который был создан на базе самого скалина, чтобы впоследствии человеческий организм смог проще его усваивать. Данная схема напоминала дозированное употребление змеиного яда, практику митридатизма, направленную на снижение чувствительности к особо токсичным веществам. Все эти жуткие симптомы и клеймо «заражён» были лишь последствиями отравления, а не признаком инакомыслия и, тем более, Девиации. Я и не заметила, как слёзы, отчаянно срывавшиеся на бумагу, принялись оставлять огромные разводы, и Ёнджун тут же поспешил избавить меня от этого невыносимого бремени осознания, заключая в тесные объятия, в которых хотелось сорвать рычаги торможения и окончательно потерять себя. — Мы все принимали Нейропакс годами — нет, десятилетиями! Нам постоянно промывали мозги, говорили, что не пройдем этот проклятый Отбор, а в итоге это-… это была всего лишь жалкая манипуляция? Нас заведомо травили и делали эмоционально нестабильными, чтобы превратить в тех, кем стали сейчас все Бесстрашные — в безжалостных на поле боя зверей? Получается, никого на самом деле не убивали, когда выявляли заражаемость? Ничего этого на самом деле не было?.. — истошно кричала я, не в силах принять такой удар и срываясь на глухой вой, рвавшийся откуда-то из самых недр грудной клетки. — Чонин умер из-за этого дерьма, а его посмели заклеймить отступником! Похоронили без почестей и флага! Он так мучился, а мы, чёрт возьми, даже не знали, как ему помочь! Думали, проблема действительно в Девиации, в этих спонтанных, мать его, галлюцинациях!.. Если бы мы только знали!.. Я-… Минхо-… Господи, как же мы могли так облажаться?.. — Тихо… Тихо… Выслушай меня, маленькая госпожа Справедливость, — с призывом обратился Ёнджун, смыкая кольцо своих горячих ладоней на моих мокрых щеках. — Мне удалось добраться до крыши в тот день на несколько минут раньше тебя, и Чонин принял такое решение не из-за галлюцинаций и подозрений на мнимое заболевание, а из-за того, что действительно помог моим людям поджечь ратушу. Я пытался убедить его в том, что он вполне сможет уйти с нами и продолжить жизнь в совершенно других условиях, но он слишком боялся за судьбу собственных родителей. Он также не мог поверить в то, кем я являюсь, поэтому, когда я сказал, что во время мятежа у него и его семьи будет возможность сбежать, он, как мне показалось, стал более стабилен. Но потом ворвалась ты с этими отчаянными попытками спасти его и в итоге чуть сама не прыгнула следом. Это был выбор — его выбор — и мы все должны относиться к нему с уважением, слышишь? — Он говорил, что ты конченый ублюдок, который издевается над ним и толкает скалин! — воспротивилась я, с ещё большим неверием вцепившись в плечи юноши. — Потому что Чонин был первым, кому я высказал свои подозрения относительно влияния Нейропакса! Он с тем же рьяным противоборством, как, впрочем, и у всех Мудрых, принялся доказывать мне обратное! Из рук от меня он получил не больше аскорбинки! — А как же та девушка, с которой он постоянно разговаривал, когда впадал в транс? Я видела её собственными глазами! Она одна из Поджигателей, и это именно она дала ту записку с сигнальными рунами, чтобы один из Проводников смог помочь мне в управлении Огнём, — пребывая в замешательстве, продолжила я, лихорадочно утирая слёзы тыльной стороной ладони и замечая, как Чхве неожиданно обернулся в сторону застывшего от удивления Тэхёна. — С вами был отряд Поджигателей? С каких пор они умеют устанавливать подобную коммуникацию с простыми смертными? — сурово произнёс он, и Кан тревожно принялся перебирать в голове события прошлого, пока Бомгю успешно не пришёл ему на помощь. — Большинство Поджигателей практикуют шаманизм, Ваше Высочество, поэтому не исключено, что она могла связываться с пострадавшим подобным способом. Я ослаблено отступила от Ёнджуна, испытывая бесконечную муку от столь печального развенчания вопросов, которые всё это время бесконечным грузом ложились на мою душу, но парень снова поймал меня за локоть, плавно проделывая путь к подрагивавшим пальцам, прежде чем воссоединить их в прочный замок с собственными. — Я не хочу, чтобы ты испытывала вину за то, к чему не имеешь ни малейшей причастности. И, клянусь богом, я не врал, когда говорил, что готов обратить весь мир в пепел ради тебя. Его глубокие яхонтовые глаза с особой пронзительностью остановились на моём лице, и я чувствовала их неумолимый трепет, потребность в признании, вдыхая аромат уязвлённости, который почему-то делал Чхве Ёнджуна ещё более совершенным в моих глазах. Мне нравилось видеть его таким — непобедимым, суровым, мудрым и в то же время непозволительно восприимчивым, словно каждое моё слово было действительно способно повергнуть такого, как он — бескомпромиссного короля Эргалы — в глубокое отчаяние. — Именно этого я и боюсь, — прошептала я, ощущая тёплые сгустки жара, сформировавшиеся меж наших ладоней. — Именно того, на что ты способен, я и боюсь, Ёнджун. Он посмотрел на меня с жадностью. Это была многообещающая жадность. В шаге от безумной любви.

***

— Pro morte! Pro morte!.. Миллионы созвучий струнных инструментов и барабанов воссоединялись в единый оглушающий напев, поражавший своей экзотичностью и отличавшийся крайне непривычным духом свободы, с которым крайне трудно можно было что-либо сравнить. Столь пестрая кавалькада прохожих, состоявшая не только из местных, но и, очевидно, из других приезжих, буквально слетевшихся их других зон в самый нелицеприятный и гнусный оазис земли, веками считавшийся оплотом нищеты, широкой толпой тянулась из сотен тонких улочек. Казалось, будто все дома резко опустели, и на фоне этих обшарпанных разноцветных стен, украшенных многочисленными венками, вербеной и ярко-оранжевыми бархатцами невольно представлялось, словно вся Оксония в один прекрасный миг очутилась на территории Мёртвых Земель. Об этом месте ходило колоссальное количество слухов, но оно мало отличалось от обстановки, царившей в шестой зоне на момент роста уровня преступности и формирований группировок Часовых. Те же малоэтажные дома на фоне бескрайних песков жаркой пустыни, те же рваные полотняные навесы с десятками товарных лавок, пребывавших в упадке, и то же процветание бутлегерства — на мгновение показалось, будто с момента моего исчезновения не изменилось ровным счётом ничего, но в сонмище миллионов людей, слившихся в общей праздничной экзальтации, непросто было судить о чём-то подобном. Мама всегда говорила, что это тихий семейный праздник, который подобает проводить за молитвой и со скромным куском pan de muerto, но здесь — в тысяче километров от цивилизации — люди танцевали, пели, безбожно потребляли алкоголь, и это выглядело настолько естественным, что я невольно ощутила ещё более острый удар собственной ничтожности. С рождения моё существование было ограничено миллионами предписаний, благодаря которым я по-прежнему не могла долго задерживать взгляд на своём отражении в зеркале, чуждалась большого скопления людей и не позволяла себе вольностей. И хотя в среде свободолюбивых Девиантов я впервые почувствовала, как моё внутреннее достоинство начало крепнуть, при виде сотен тысяч людей, предававшихся безумному веселью в десятой зоне, я окончательно поняла, что не жила всё это время. В этом мощном водовороте самых разнообразных запахов, тепла людских тел и криков не было правил. Здесь не существовало понятии о Времени и ответственности. Здесь не было войны, привкуса бесконечной горечи от потери и самобичевания — только пение, в котором языки пламени с жаром оставляли на сознании красноречивые засечки о carpe diem. Я старалась избавиться от этого непонятного чувства, словно очутилась в параллельной вселенной, но сюрреалистическое лицо Ёнджуна, столь сильно выделявшееся на фоне многочисленных огней и прохожих, одетых в яркие костюмы, не давало ни секунды послабления. В то время как я, должно быть, напоминала маленького ребёнка, которого впервые привели в парк аттракционов, он выглядел совершенно невозмутимым, будто становился свидетелем подобных событий регулярно. Я, конечно же, понимала, что у него определённо был опыт участия в подобных вещах — он производил впечатление человека, который точно знал, как правильно пить и развлекаться, чтобы получать от этого удовольствие, однако я не переставала удивляться его невозмутимости даже в подобной ситуации. Такие нюансы делали его и без того нетрадиционную привлекательность ещё более вопиющей, и, пока он сосредоточенно оценивал обстановку, переодически проводя кончиками пальцев по краям стакана с неизвестным напитком, я глупо разглядывала пышные юбки шнырявших в толпе девушек, тайно желая примерить на себя один из их крайне нескромных нарядов. — …поэтому, думаю, нам стоит подняться выше на одну из башен и понять, где именно они затесались. Тэхён и Бомгю отправили координаты, двинувшись из западной части зоны, так что предположительно через пол часа мы должны сойтись в одной точке. Они возьмут на себя систему видеонаблюдения-… Брюзга?.. Ты меня вообще слушаешь? Не устояв перед одной из многочисленных баночек со светоотражающей краской, я решила приобрести её в магазинчике, расположившимся прямо рядом с баром под открытым небом, где нам довелось остановиться, поэтому через несколько мгновений я тут же очутилась перед небольшим зеркалом на входе в попытках нанести точно такие же забавные изображения, как и на лицах танцевавших, пока Ёнджун смотрел на меня с откровенно издевательской улыбкой на лице. — Тебе разве десять? — бормотал он, медленно потягивая нечто похожее на коньяк. — Нет, мне двадцать один, а тебе, между прочим, сто пятнадцать, и ворчишь ты, как самый настоящий злой дедуля-гремлин. Я сегодня вообще-то отвечаю за конспирацию. Тебе бы, кстати, тоже не помешало воспользоваться, а то Миротворцы точно придерутся к нам из-за твоей физиономии, — вкрадчиво заметила я, довольно рассматривая забавные волны на висках и щеках, переливавшихся в темноте неоновым пурпурным и зеленым. — Ты сейчас назвала меня старым? — Нет, — деловито выпалила я, нанося немного краски на контур губ и мысленно вкушая сладость триумфа от возможности взять реванш после всех тех часов безумной езды на мотоцикле, — просто ты выдаёшь нас с потрохами. Колоритная толпа продолжала разрастаться, подхватывая энергичный мотив неизвестной мне песни, и я радостно заулыбалась, будучи довольной собственным творением, невзирая на разноцветные следы пятен на дистиляционном костюме, когда Чхве резко дернул за ножку стула, придвинув меня к себе вплотную и вынудив с криком ухватиться за край стола, чтобы не упасть навзничь. — С ума сошёл? Я чуть всё не пролила! — нарочито возмущённо воскликнула я, дабы за маской недовольства скрыть весь тот масштаб волнения, который вызвала его рука, вдруг расположившаяся на ремне и с ещё большей непримиримостью потянувшая на себя. Я пискнула, уперевшись ему в грудь от безысходности, и испустила нервный выдох, когда он намеренно склонил голову в поисках моих глаз, прежде чем с вызовом прошептать: — Напомнить, кем этот дедуля-гремлин тебе приходится? Опустив палец в краску, я мягко провела им по щеке Чхве, плавно очерчивая линию челюсти и опускаясь ниже к кадыку, когда он с однобокой ухмылкой последил за моими неспешными манипуляциями, усиливая хватку на бляшке ремня. — Милым мальчиком с горячим отважным сердцем? — осмелилась предположить я, на что он с нескрываемой насмешкой подцепил лимонную дольку, лежавшую на отдельном блюдце рядом с шотом чего-то крепкого. — Знаешь, что ещё у него горячее? — И-Интеллект?.. — небрежно сорвалось с языка, прежде чем эта несчастная долька оказалась у меня меж губ. — У тебя есть пара секунд, чтобы дать правильный ответ. Не успела я опомниться, как Чхве невесомо полоснул пальцами, усеянными крохотными песчинками соли, по ключице, впоследствии склонившись и не оставив от них ни следа языком. В голове словно раздался удар гонга, и я тут же напряглась в инстинктивном желании отстраниться, но его ладонь на ремне решительно не позволяла сдвинуться ни на дюйм. В совершенно глупом паралитическом состоянии я вдруг обнаружила, как крики и музыка в этом переполненном людьми баре вдруг стала в миллион раз тише. Ни вибрации от динамиков, ни движения, ничего — лишь его сильные плечи под моими руками и тёплый язык, без доли спешки оставлявший влажную дорожку из поцелуев. Из-за предательской слабости я каждое мгновение боролась с желанием сомкнуть веки, но Ёнджун неожиданно отстранился, опустошив шот с крепким напитком прямо на глазах, прежде чем жаркая ладонь нашла затылок, а мокрые губы — дольку лимона, едва зажатую меж зубов. Он ловко выкрал её практически в тот самый момент, когда я уже неосознанно готова была её выпустить — терпкая волна кислоты захлестнула рецепторы, но в следующий же миг наравне с ней расцвели терпкие полутона чего-то тягучего, лёгкого и совершенно неуловимого. Немного горчинки, вуаль цитрусовых нот, цедра и агава, сменявшие друг друга в сладком послевкусии, и вот я уже совершенно вне контроля над ситуацией, а глубокий поцелуй парня вызывает бешеный тремор во всём теле. Он касался одновременно нежно и грубо, играя на опасной границе лезвия, которым так легко можно было пораниться, и я чувствовала, как уступаю на фронтах собственной беспомощности, не испытывая ни малейшего стыда и понимая, что всё, что произойдёт в десятой зоне, в ней же навсегда и останется. Мне ни за что бы не пришло в голову, что в окружении десятков тысяч людей я сумею почувствовать себя настолько комфортно — мы были предоставлены самим себе, и всем было откровенно плевать на то, кто мы, откуда, какого происхождения и какую религию исповедуем. Каждый был поставлен в равные условия игры, и Ёнджуну, очевидно, слишком сильно хотелось повысить ставки. Мягкость, сквозившая свойственной ему требовательностью, плавно переросла в непозволительно медленный грязный поцелуй, от которого я окончательно утратила осознанность, распознавая лёгкое давление со стороны ладони, лежавшей на ремне и побудившей спонтанно опуститься на его колени. Волна жара с неумолимой эскалацией продолжала свой рост, и я ощущала, как стрелки моего персонального термометра вот-вот полетят в разные стороны, взрываясь и сыпля искрами. Несколькими месяцами ранее я поклялась себе, что больше не позволю Чхве Ёнджуну пудрить себе мозги, но в итоге это превратилось в особую традицию, которую я имела честь блюсти с особой регулярностью. Он ласково огладил мои бёдра, прежде коснуться ягодиц, и я тихо застонала, инстинктивно отстранившись в попытке реабилитироваться. Его глаза были совсем тёмные — тёмные и туманные с густой бордовой дымкой, имевшей невообразимый гипнотический эффект. Казалось, он тоже не слишком крепко задумывался над собственными действиями, поэтому неизвестно, кто ещё из нас двоих по-настоящему пудрил друг другу мозги. Похоже, мы оба в этом преуспели. Я ласково потёрлась щекой о его скулу, чувствуя, как уголок опухших губ парня дрогнул. Ещё никогда мне не хотелось так сильно напиться и пуститься в бесконечный бег — броситься в Дартвен на Север, может быть, куда-нибудь ещё дальше, чтобы этот мир забыл о нас. Напрочь забыл о Чхве Ёнджуне и о том, что он с осторожностью должен был блюсти границы самого могущественного государства Востока. Плевать я хотела на всё в такие моменты — пусть оберегает мои границы, даже если придётся пренебречь осторожностью, что он, впрочем, сейчас и делал. Он не был осторожен со мной, и я больше ни на долю не хотела быть осторожной с ним.  — Не торопись, маленькая королева. В употреблении текилы нужно чётко выдерживать все три стадии, если не хочешь быстро опьянеть, — произнёс он, однако услышанное воспринималось через какую-то странную пелену оторванности, благодаря которой я смогла почувствовать только прикосновение его большого пальца на собственной губе, скрупулезно избавившего от застывшей капли алкоголя. — Стадии?.. — Слизываешь. Выпиваешь. Надкусываешь. Но иногда подобная последовательность быстро наскучивает. Хочется разнообразия, и мне безумно импонирует, что это разнообразие сидит сейчас прямиком на мне. Я даже подумаю, чтобы включить тебя в качестве отдельного этапа.  — Тебе просто чертовски везёт, что это разнообразие по-прежнему выносит все твои выходки, — выступила я в свою защиту в попытках воспротивиться столь открытому взгляду, с которым он опустил ладонь на внутреннюю часть бедра. — Конечно, ведь оно знает, что под конец развлекательной программы мы бы славно финишировали в номере ближайшего отеля. Я бы воспользовался глаголом, наиболее красноречиво описывающим нашу последнюю стадию, но, боюсь, церковь не позволяет тебе слушать нечто подобное, да?.. Как у вас это называют? Святотатство?.. — Заткнись, я тебя умоляю, — выдохнула я, закатывая глаза в ответ на его обворожительную улыбку, побуждавшую вот-вот забыться в глупом приступе смеха. — Если бы умоляла, то уже давно стояла бы на коленях, — без тени насмешки парировал он, лаская щеку. — Только в твоих несбыточных мечтах, Чхве Ёнджун, — уверенно процедила я, подспудно чувствуя, как каждая его меткая реплика снова и снова вынуждает погрузиться под толщу волн собственной уязвлённости. — Небо скорее рухнет нам на головы, чем это случится.  — Все мечты, которые я когда-либо загадывал, сбывались. В отношении тебя — каждый день ловлю себя на мысли, что ты слишком хороша даже в тех вещах, которые я представлял себе иначе в своих фантазиях. Судьба любит меня. Ты любишь меня. Кому хочешь бросить вызов: ей или себе? — Лучше брошу вызов тебе. Старайся лучше, если действительно хочешь изменить моё мнение. Только смотри — сам не окажись на коленях, — протянула я, изогнув бровь и с особым удовольствием наблюдая, как он с игривой сконфуженностью замер, не желая разбрасываться словами и принимая весьма покорное выражение, с которым смотрел на меня достаточно часто — когда приходил в состояние немого восхищения, отдавая предпочтение действиям, а не словам. — Хочу видеть твоё лицо. Прямо сейчас. Не прячь его от меня. Я мягко коснулась губами его челюсти с левой стороны, медленно приближаясь к правой, и легкая волна напряжения, с которой он сдержал меня, невольно заставила отметить, как сбилось его дыхание. Было ли причиной возбуждение или общее волнение — я не знала, но в свете этих неоновых огней, вполне отвечавших за надёжное сохранение наших общих секретов, мне как никогда хотелось забраться глубже в его сердце, куда, как казалось, даже он боялся заглядывать. — Позволь мне снять её, Ёнджун, — снова прошептала я, мягко кусая его за нижнюю губу, в результате чего Чхве плавно отстранился, сдерживая меня за ягодицы и сосредотачивая пленённые сумраком ночи зрачки на моём смущённом лице, проникнутым тенью обоюдного трепета. — Я хочу видеть, что было в тот момент, когда ты нуждался во мне больше всего. — Я не буду пугать тебя. Не хочу, чтобы ты видела меня таким. Ты не должна видеть этих следов. Никто не должен, — отрывисто произнёс он, делая глубокий разочарованный выдох, с которым, казалось, его тонкое лицо приобрело ещё более неестественно бледный оттенок. — Ты был свидетелем того, как я чуть не погибла от Безумия, когда обратилась в нефилима. Ты был там — видел отпечаток Гоетии и Теургии на моей коже, паутину этих вен и смерть. Я была вольна уничтожить весь твой авангард и тебя, но ты был там, понимаешь? Я позволила именно тебе спасти себя, потому что хотела, чтобы этим человеком был именно ты. Ты видел меня в состоянии полного разоружения и падения. Я открыла тебе свою боль, так почему ты не хочешь поделиться своей? — с призывом обратилась я, снова целуя его. — Ты никогда не говоришь о своём состоянии. Скрываешься. А я-… я хочу быть полезной. Хочу помочь. Хочу-… тебя настоящего. Его зрачки приобрели размер двух чернильных полушарий, вытеснивших оттенок яркого пожара. Они дрожали томно, печально и глухо, словно вот-вот грозились предаться панике и ужасу. Я никогда не видела его в подобном состоянии раньше — совершенно напуганным, смятённым.  — Я-… Я не могу. Мы не можем говорить об этом. Я не могу говорить об этом. — Почему? — Потому что это Хаос. Это моя природа — природа убийцы и монстра, которой меня щедро наградил Самаэль и Высшие и которую я упорно подавлял до твоего появления в моей жизни, — с надрывом произнёс он, сцепив зубы, словно подобные слова были для него чем-то противоестественным. — Быть нефилимом — это не предназначение, а дар. Ты в балансе между силами, которые подарил тебе Пасис, а я — сын существа, целью которого было установление доминации Хаоса в мире земных созданий. Это то, что невозможно контролировать, потому что оно всегда лежит в бессознательном. Я говорил тебе, что мы слишком разные, сладкая. Я говорил и ещё раз повторяю: сколько бы ты не пыталась провести меж нами параллель, это опасно. Я уже благодарен Пасису за то, что мой Хаос не навредил тебе ни при переливании, ни во время нашей первой ночи. Больше никаких рисков, я тебе говорю. Никаких. — А ещё ты говорил, что привязанность делает нас слабыми и никчёмными, что это жажда боли и для тебя — слишком большая роскошь. Как ты тогда назовёшь наши отношения, а? Глупой зависимостью? Или ты просто решил включить меня в качестве отдельного пункта морального кодекса Девиантов? — выпалила я, чувствуя, как задеваю нас обоих собственной прямотой, и в то же время не желая оставаться в этом дурацком пограничном положении. — Мне подпись где-нибудь поставить? Если так, тогда кто я? Кто я для тебя?! Казалось, данная цепь вопросов с особой для нас обоих непредсказуемостью задела его. Чхве резко выпрямился, из-за чего я чуть не упала, однако он предвидел, что я нетвердо встану на стопу, порывисто хватая за руки и плавно выводя с веранды шумного бара.  Мы двигались словно в замысловатом танце, огибая нестройные линии музыкантов, легкими ударами отбивавшими ритм на барабанах, пока не оказались в конце какого-то квартала, напоминавшего лабиринт с очередной сетью тонких крохотных улиц, похожих друг на друга. Безлюдный проулок вёл в тупик и, похоже, был заброшен, хотя раньше представлял из себя некое подобие торговой линии, судя по многочисленным тканевым навесам, соединявшим противоположные стороны жилых домов. Сквозь линии в асфальте пробивались крохотные травинки и одуванчики, однако большая часть растительности производила крайне печальное впечатление — под тяжестью песка, приносимого муссонами, припадала к земле в жалобном преклонении.  Я испуганно заозиралась по сторонам, когда Ёнджун неожиданно оттеснил меня в самый угол обшарпанной стены — клянусь, это была словно сцена из дешёвого хоррора с маньяком-убийцей в главной роли. Единственным камнем преткновения служило лишь то, что этот самый маньяк был слишком красив и просто так умирать от его руки совершенно не хотелось. — Если всё-таки решил меня прикончить, то не думай, что не буду сопротивляться, — ожесточённо выпалила я, когда он расположил одну из ладоней прямо над головой. — У меня два пистолета, стилет и тандо. Тебе не жить, если дёрнешься. — Мне угрожает сама принцесса Кастильская. Будь я трижды проклят, — ухмыльнулся он, и меня накрыла волна нервической дрожи, когда его сильное тело с предательской привычностью послужило мощной баррикадой, впечатывая в бетон с такой силой, что лопатки начало саднить. — Хочешь знать, кто ты для меня?  В тщетных попытках выстроить меж нами барьер из рук, я зажмурилась, сжав пальцы в кулаки и расслышав лихорадочное биение его сердца — так близко он стоял. Его грудная клетка совершенно не давала послабления и казалось, что он вот-вот сравняет меня с поверхностью этого проклятого дома, оставив без единой надежды на то, чтобы действительно выбраться отсюда живой. — Для меня ты — причина, по которой я окончательно потерял сон и забыл, что такое нормальное существование. Раньше я жил, как кочевник: мне было плевать, где я окажусь завтра, что меня ждёт через месяц и даже день. Мне было плевать на людей и на звания. Я верил, что люди работают вместе, только когда им это выгодно; проявляют преданность, когда выгодно; любят, когда выгодно; убивают, когда выгодно — поэтому я не чувствовал ни малейшего веса последствий. Но появилась ты — дикая дьяволица с ангельским лицом и варварскими замашками, и я до сих пор не могу приложить ума, как в таком крохотном теле умещается столько дерзости и интеллекта. Возможно, я смог бы смириться с твоей строптивостью, да, но не со своими чувствами. Я презирал тех, кто готов был принести себя в жертву ради близких — они умирали пачками прямо у меня на глазах, в то время как я продолжал жить. Я даже не подозревал, что могу безрассудно хотеть, чтобы кто-то любил меня, чтобы забрал в собственные руки, в собственный мир и в собственные несколько метров нерушимого пространства. Я не понимал, как люди влюбляются — даже у самых отъявленных грешников находились персональные объекты для обожания. Встретив тебя, я понял, что мы не влюбляемся в людей за то, что они хорошие. Мы по-настоящему влюбляемся в тех, чей мрак можем делить со своим. Можно полюбить человека за его порядочность и сотню достойных причин, но такая любовь рано или поздно угасает. Однако когда ты влюбляешься в человека, потому что твои демоны нашли в нём свой приют-… эта любовь овладевает тобой до костей. Я обрёл тебя во мраке и пепле, а теперь ты светишь для меня так ярко, что я оказался окончательно ослеплён. И я не могу тебя просто так отпустить — я хочу помнить до мелочей всё, что ты говоришь, как и изгиб твоих губ, и каждый миллиметр тела, и его дрожь, и тепло… Я не имел права прикасаться к тебе и делать ещё миллиард других вещей, которые натворил. Несмотря на положение, моё происхождение не позволяет мне даже смотреть в твою сторону, потому что кастовая система Эргалы не допускает кровосмешения. И тем не менее, если бы мне выпал шанс вернуться в прошлое, я бы ничего не стал менять, потому что-… потому что я управляю миром, а ты — мной — и я бы ни за что не хотел изменить этого факта. Я знаю, что у тебя есть сто и одна причина, чтобы ненавидеть меня, но у меня есть ровно столько же, чтобы доказать серьезность своих намерений… Закрой глаза. — Ёнджун, прошу, я-… Несмотря на невозможность озвучить что-то со столь же облагораживающей ясностью и страстью, я выступила в жалкой попытке успокоить его, но, не смея отступиться от задуманного, он неожиданно накрыл мои веки ладонью.  Сжавшись, я замерла, не в силах унять сердечный ритм и распознавая лёгкий шорох напротив. Глухой удар маски об асфальт окончательно вывел меня из равновесия, и я взволнованно коснулась шеи Чхве, испытывая острый укол вины и ощущая, как тёплое облако его дыхания легло на мой подбородок.  — Ёнджун, я правда ни о чём не жалею!.. Это не то, о чём я хотела сказать! Пожалуйста, если тебе больно говорить об этом, я-… В это мгновение его губы накрыли мои в сладком, практически невесомом поцелуе, от которого в собственном теле стало совсем тесно. Я чувствовала, как застряла в узком промежутке собственных сантиментов и в непонимании, как мы очутились на подобной стадии, и это казалось до боли безумным и приятным.  Его губы перекраивали меня изнутри, возбуждая в груди глухие залпы смятения, и я, совершенно растерянная и опьянённая, не сразу  заметила, как его ладонь, покоившаяся на глазах, плавно сместилась на скулу. Силы окончательно стали покидать меня, когда его колено оказалось меж ног, а грудная клетка с бóльшим давлением примкнула к моей, предотвращая падение. Испустив рваный выдох, я сжала воротник его костюма и распахнула глаза.  Правая часть его лица была исполосована сотней крохотных чёрных рубцов, на расстоянии напоминавших глубокие трещины, а вблизи производивших впечатление старых рваных ран, на которые наложили колоссальное количество швов. Однако они не казались естественными, но и неправдоподобной искусственностью тоже не обладали — подобно нитям, они сплетались формируя замысловатые узоры, уходившие глубоко под кожу и обретавшие более явные очертания в области густо-багровых, практически чёрных век, безразмерных и острых, как два антарктических ледника. На фоне мертвенно-бледной кожи они и вовсе теряли какой-либо контур, напоминая единое безжизненное полушарие, отбрасывавшее тень на щеку — точнее то, что хотя бы отдалённо должно было её напоминать. Это была лишь узкая область кости, обтянутая кожей, которая благодаря свежему ножевому ранению, тянувшемуся от роста линии волос вплоть до подбородка, производила крайне пугающее впечатление. Его пурпурные глаза горели так ярко, рассекая густую пелену мрака, что я невольно поддалась паралитическому эффекту, прежде чем прикоснуться кончиками пальцев к тому самому месту, где по-прежнему покоился крохотный след от его очаровательной родинки. Ёнджун смотрел на меня в испытывающем ожидании, полагая, что я, должно быть, обращусь в бегство или, на крайний случай, закричу от ужаса, но моё волнение никак не было связано с тем, как он выглядит. Ведь это был по-прежнему он — настоящий и ещё более человечный, чем когда-либо. В данный момент мне хотелось корить себя лишь за то, что не помогла ему справиться с этим раньше — не предотвратила, не протянула руку, не проявила достаточно сочувствия и сдержанности. Аккуратно приподнявшись на носочки, я прильнула к его лбу, прежде чем плавно опуститься к скуле, когда Чхве с шумом выдохнул, не скрывая собственного удивления и сдавленно бормоча: — Что ты делаешь?.. — Целую. Мама всегда так делала, когда я разбивала в детстве колени или локти. Разве это неправильно — целовать там, где больнее всего? Губы Ёнджуна дрогнули, растянувшись в тихой улыбке, однако она была преисполнена таким глубоким неверием с примесью замешательства, что стало очевидно — он не знал о подобном проявлении чувств. И это объективно был тот урок, который ему ещё предстояло выучить. — Эти следы, как и шрам, постепенно затянутся, — обнадеживающе продолжила я. — Дай себе немного времени. Необходимо научиться лучше брать чувства под контроль. — Тогда покажи, — едва слышно прошептал он, ловя мой обеспокоенный взгляд. — Покажи, как именно я должен это контролировать.

***

Согласно донесениям нашего аналитического корпуса биохимический концерн оксонцев представлял из себя не более, чем военную лабораторию, расположившуюся вблизи железнодорожной цепи, куда сходилось колоссальное количество торговых маршрутов. Подобное описание вселило некоторую долю уверенности, что мы действительно сможем проникнуть на закрытую территорию, не вызвав подозрений, однако утомительный час ходьбы вдоль рельсов и очертания домов, растаявших в ночной мгле, не прекращали вселять подозрительное ощущение тревоги. Коралловые глаза Бомгю, постоянно находившие меня в холодной тени редких деревьев, с облагораживающей кротостью посылали крохотные лучи улыбок, пока Тэхён и Ёнджун шли впереди, обмениваясь настороженными замечаниями. Мы двигались прямиком в логово зверя, примерив на себя волчью шкуру, но ни информация аналитиков, ни заверения Бомгю не привносили той доли успокоения, которую я почему-то так страстно желала ощутить. Горячий воздух нещадно обжигал щеки, и по приказу Чхве пришлось скрыть лица под плотной тканью куфий. С заходом солнца температура песка плавно стала уменьшаться, побуждая насытиться спасительным глотком прохлады, однако по мере приближения к предполагаемому объекту ветер становился всё сильнее и порывистее, предвещая нестабильность погоды. Единственным союзником служили лишь массивные песчаные утёсы, прочно сокрывшие наши силуэты и позволившие распознать тонкую вибрацию чего-то инородного, сосредоточившегося прямиком под этим небольшим оазисом земли. — Чувствуешь? Шёпот Ёнджуна достиг меня отдалённо, прежде чем он взял мою ладонь в собственную и погрузил в песок. Легко улавливаемые потоки энергии принялись щекотать пальцы, и я удивлённо подняла глаза, с трудом пытаясь подобрать слова для описания этого явления. С каждым шагом воздух становился всё тяжелее, набираясь свинцом и электричеством, и именно в данной точке пульсация, казалось, достигала своего пика, словно здесь, прямиком под нами, покоился огромный по масштабам самоцвет с бесконечным потоком Теургии, перераспределявшимся под землёй. Пальцы Чхве слегка подрагивали, и он опустил руку ещё глубже, пока Тэхён обеспокоенно не ухватился за бинокль. — Ваше Высочество, там, кажется, что-то есть впереди!.. — Судя по моим приборам намечается песчаная буря, поэтому нам стоит двигаться быстрее, если не хотим увязнуть здесь окончательно, — предупредительно произнёс Бомгю, невзначай касаясь моих локтей и помогая подняться. — К тому же тут каждый сантиметр пространства как пороховая бочка. Боюсь, если воспользуетесь вашим Огнём, госпожа, тут всё благополучно взлетит на воздух. — Пахнет мышьяком и какой-то гадостью, — пробормотал Кан, припадая на колено следом за Конунгом и сминая хрупкие песчинки песка в ладони. — Никак не могу понять, что это за дрянь. Как в пустыне вообще может пахнуть подобным образом?.. — Это не мышьяк, — вдруг подал голос Чхве, и его сиплые полутона заставили всех напрячься. — Скорее всего, селен и его производные. Тонна осколков выгоревших самоцветов. При больших дозировках он крайне ядовит для людей, но в то же время предотвращает отравление ртутью, свинцом и кадмием. Два века назад применялся для создания выхлопных бомб с синим огнём. — Синий огонь? Не тот ли самый, на который реагирует плазма защитной завесы?.. — с подозрением выступил Тэхён. — Не только она, но и любой щит, формирующийся на базе самоцветов. Селен в принципе крайне токсичен для энергии Теургии, поэтому что-то мне подсказывает, что оксонцы подвергали камни определённой степени обработки селеном, прежде чем сформировать некое подобие чипа, — задумчиво откликнулся Чхве, зажав горсть песка и неожиданно устремив ладонь ко мне. — Давай, сладкая, организуй нам небольшой фейерверк. — Это крайне опасное предположение, господин! Если разожжём огонь, вы пострадаете в первую очередь! — обеспокоенно выпалил Бомгю, шагнув в качестве баррикады между мной и Ёнджуном. — Нам нужно добраться до лаборатории, а не устроить огромный пожар!.. — Здесь ближайшие несколько километров — долина металлов, которая начнёт гореть так же ярко, как и задницы Бесстрашных. Пока они будут носиться в попытках потушить синий огонь, мы найдём всё, что нужно, а потом благополучно смоемся. Не нужно вступать ни с кем в прямую конфронтацию, когда эти придурки сами сидят на ядерном реакторе, свесив ноги, — твёрдо произнёс Чхве, и его яхонтовые глаза мрачно заиграли в густой вуали песчаной дымки. — Мы просто устроим им небольшое театральное шоу с замечательной кульминацией, а заодно проверим, действительно ли это селен. Тэхён решительно закивал, взобравшись на утёс в прямой готовности изо всех сил броситься вперёд. — Буря разнесёт огонь на считаные минуты, поэтому единственным выходом будет убраться отсюда благодаря железнодорожной полосе. Судя по прогнозам из корпуса, ближайший товарный поезд будет проезжать здесь примерно через пол часа, — выкрикнул он, засекая таймер и утягивая Бомгю в свою сторону. — Пол часа на всё веселье? — с поддельным неверием ответил Чхве, и даже через плотную ткань куфии я могла видеть, как широко он улыбался. Его ладонь нашла моё плечо, посылая несколько электрических разрядов по всему телу, и я сосредоточенно вытянулась под властью непреодолимого взгляда, пока он игриво не прошептал: — Подожги их, маленькая королева. Что-то неуловимое и дерзкое прослеживалось в его интонации — что-то, что даже я не могла интерпретировать, деля с ним этот жаркий оазис остывающей земли и не видя перед собой ничего, кроме пелены беспощадной бури, с каждой секундой принимавшей всё более пугающую интенсивность. И тем не менее присутствие Ёнджуна окончательно подвело к тому состоянию, когда откровенно стало плевать на последствия — чувство глухой боли и жажда возмездия брали намного выше. Мне казалось, не оставив здесь камня на камне, я смогла бы испытать спасительное облегчение, но что-то глубоко внутри подсказывало, что просто не сумею остановиться вовремя — меня влекло нечто совсем чуждое: жажда убийства и отмщения, в границах которых практически не существовало рычагов сдерживания. На кончиках пальцев заиграли первые искры, а в следующее мгновение ладонь растворилась в приятном обжигающем потоке, силу которого я наконец научилась брать благодаря многочисленным занятиям. Чхве помог достучаться до себя, изведать глубинные пространства сознания, куда раньше не было хода, и теперь я напоминала себе некое подобие запретного оружия, не скрытого под защитным куполом, но почему-то внушавшее доверие относительно своей безопасности. И хотя механизм внутри однозначно был повреждён, я больше не могла оставаться в стороне, безмолвно взирая на происходящее, когда это была моя война и мои люди. Вытянув ладонь в сторону, я позволила огню плавно достигнуть плеча, прежде чем ускорила шаг и в итоге перешла на безоглядный бег. Свист ветра в ушах вселил такое колоссальное количество свободы, что мятежные алые искры дождём принялись осыпаться на рокотавший песок, с шипением откликавшийся на каждое движение. Позади было пламя сопротивления и отступничества, а там впереди предполагаемый ковчег — желанный островок рая, до которого ещё только предстояло добраться и в котором уже так страстно хотелось раствориться. Ёнджун крепко перехватил меня за локоть в то самое мгновение, когда очертания багрового песчаного утёса практически рассеялись, сливаясь со стройными линиями холодного промышленного массива — биохимического конгломерата, распростёртого на десятке тысяч квадратных километров. Это был холодный угрюмый титан, презрительно встречавший наши недрогнувшие силуэты, и если бы не необходимость узнать всю подноготную о чипах, я бы предпочла остаться в огне — там было намного спокойнее, нежели чем в этих смертельных бетонных стенах, напоминавших лабиринт Минотавра. Тэхён стремительно скрылся в слепой зоне, заняв положение неподалёку от одной из вышек и вызвавшись направлять нас по картам из взломанной базы данных, пока я старалась не проронить ни звука, бесшумно двигаясь в узком пространстве вентиляционного отверстия. Дышать было практически невозможно, и только замыкающая фигура Бомгю вносила трезвости в происходящее — прямиком под нами располагались многочисленные лаборатории, и едкий запах препаратов продолжал вызывать мучительные вспышки головной боли, которые я изо всех сил стремилась подавить. Невзирая на жар извне, внутри царил нестерпимый холод. Большинство сотрудников перемещалось по санитарным зонам в защитных костюмах и масках, что наводило на весьма противоречивые мысли. Чхве практически не реагировал на зашкаливающую температуру в силу, должно быть, того, что был Первородным, в то время как Бомгю приходилось намного тяжелее. Девиация не защищала от подобных условий, поэтому как только мы очутились прямиком над очередным отделением, я мягко сжала его ладонь, ловя взволнованно-тёплый взгляд. «Я вас вижу. Остановитесь тут. Вы в генетической лаборатории второго корпуса. Судя по карте, она самая масштабная. Дайте пару минут — подключусь к системе наблюдения. Помимо камер у оксонцев куча встроенных датчиков в полу. Сотрудники перемещаются между капсульными комнатами благодаря скану сетчатки глаза», — оповестил Кан, и я аккуратно припала к нескольким металлическим отверстиям в попытках хоть что-то рассмотреть, когда Ёнджун поймал мой взгляд, приложив палец к губам. — …и мне плевать на этот проклятый микроматричный анализ, Ханыль! Ты сам сказал, что у них есть достаточно идентичных фрагментов ДНК, которые помогут ему полноценно восстановить физическую оболочку! Ли — такой же представитель Дома Хван, значит материала его клеток будет вполне достаточно! У нас нет времени на твои проклятые домыслы и размышления!.. — Но вы должны учитывать, что он, в первую очередь, Девиант, госпожа. Клетки нашего подопытного помогли Прокуратору восстановиться лишь частично, однако после определения профиля генной экспрессии мы выяснили, что их недостаточно, чтобы подвергнуть РНК модификациям и создать белок, необходимый клеткам. Девиационные клетки слишком слабы для Его Высочества, потому что он нефилим. — И где я по-твоему должна достать еще одного нефилима с похожим ДНК, а? Хва, мать его, у этого свихнувшегося узурпатора, который только живёт и дышит, чтобы обратить тут всё в руины! — Но у нас есть ещё Время, госпожа… — Нет у нас Времени! Нет!.. Мы выступаем сегодня, и у меня нет Времени, чтобы слушать твоё идиотское нытьё! Делай с этим Девиантом, что захочешь, но чтобы план заработал, иначе твой труп в конце этой недели тоже окажется в лабораторном холодильнике в качестве материала! Глухой стук военных сапог гонгом раздался у меня в голове, и я шокировано припала лопатками к металлической стенке воздуховодного отверстия, когда ладонь Чхве нашла моё колено. Это была Йеджи, Ёнджун… Это была-… Они забрали Феликса!.. Нам срочно нужно его найти! Успокойся, луна. Держи себя в руках. Помнишь, мы придерживаемся плана, верно? Какой у нас план? И-Играем в прятки?.. Не даём себя поймать? Именно. Тихо входим. Тихо уходим. Если хочешь кого-то спасти, то сама для начала должна остаться в живых. «Пусто. У вас пара минут на всё про всё. В первом корпусе уже заметили пожар. Давайте быстрее, чтобы не попасть под сирену», — снова скомандовал Кан, и Ёнджун крепче сжал колено, прежде чем с обнадеживающей интонацией прошептать: — Покажи мне, как ты прячешься, сладкая. Вперёд. Избавившись от вентиляционной решётки, я поспешно спрыгнула прямиком в просторную залу, оказываясь среди многочисленных приборов и неизвестной лабораторной техники. Нечто подобное, возможно, могло привидеться лишь во сне или при чтении книги научно-фантастического жанра, но, прожив столько времени в Эргале, всё происходящее казалось сюрреалистичным. Я напрочь забыла, какого уровня технического развития достигла человеческая раса за последнее десятилетие, и, поскольку мне практически никогда не доводилось созерцать продукт деятельности учёных в области биоинженерии, я совершенно обессилела под властью этих масштабов, испытывая лишь болезненные лихорадочные удары, от которых всё тело выворачивало наизнанку. Хотелось вопить, сжечь каждую центрифугу, каждую лабораторию, каждый концерн, распростёртый на сотни ярдов, чтобы ничего из этого не служило во имя гнусных целей по уничтожению живого. От одной лишь мысли, что мгновение назад здесь стояла Йеджи — не та девочка Йеджи с диадемой в снежных волосах, безмятежной улыбкой и коллекцией сладких парфюмов, а та, чей сухой отчаянный голос разбудил во мне ненависть — я тут же достала пистолет, спустив его с предохранителя. Перед глазами простирался лишь тот самый одинокий пустынный белый коридор, в котором она растворилась, и я невольно обратила внимание на прозрачную стеклянную дверь, расположившуюся прямо напротив моего отрешённого силуэта. В этом отражении на меня смотрела девушка. Она была высокая, с чуждыми пропорциями тонкого тела, из которого вырастали с первого взгляда хрупкие, но на самом деле весьма способные сильные руки, решительно сдерживавшие металлическую рукоять смертельного оружия. На ней больше не было странного суконного платья, напоминавшего холщовый мешок, не было жалкого бремени оторванности и неприятия, не было и того серого отпечатка убогой фракционной морали, с которым раньше приходилось мириться каждый божий день. Она была облачена в чёрный дистиляционный костюм со знаком перевернутой пентаграммы — тем самым знаком, которого боялись во всём мире и перед которым падали ниц. Эта девушка выглядела неприступной, жестокой и отчаянной — такой, какими видели всех Девиантов за границами самой Эргалы. У неё напрочь отсутствовала грация, королевская выдержка, необходимая доля женственности и все те достоинства, которыми обладают представительницы прекрасного пола в подобном возрасте. Эта девушка была воином. Эта девушка в отражении была мной. Тихий призыв Бомгю отрезвил меня, и я настороженно шагнула в одну из многочисленных комнат лаборатории, оказываясь среди сотен капсул, в которых находились люди. Опасливо двинувшись в их сторону, моим глазам открылась ещё более омерзительная картина, на которую практически невозможно было смотреть: Бесстрашные были размещены в индивидуальных прозрачных отсеках, наполненных тёмно-синей жидкостью, однако нельзя было сказать, что при подобных условиях они были мертвы. К шеям, лицу и запястьям крепились многочисленные провода, тянувшиеся прямиком к блоку питания, от которого, в свою очередь, к подопытным через дыхательные шланги, очевидно, поступал кислород. Трудно было предположить, для каких именно целей их туда поместили, но сдерживать порыв гнева и ужаса удавалось с трудом — я медленно двигалась вдоль капсул, судорожно изучая таблички с незнакомыми именами, пока Бомгю сосредоточенно извлекал информацию из стационарного компьютера. — В моё время шутки про человеческий инкубатор оставались шутками. Кто бы мог подумать, что эти идиоты рано или поздно ухватятся за эту идею, — бормотал Чхве, обеспокоенно смотря в мою сторону время от времени. — Вы были правы, Ваше Высочество. Это и правда селен, — разочарованно бросил Бомгю, в спешке нажимая на клавиши клавиатуры и привлекая внимание приблизившегося к экрану Конунга. — Состав сыворотки, которой заполнены капсулы на сорок процентов состоит из токсичных соединений селена. Судя по описанию, установлены арил-производные — являются очень сильными нервными ядами. Отсюда и такой запах. — Отсюда и их безумное состояние на поле боя, — мрачно дополнил Ёнджун, извлекая одну из пробирок. — Но как они не погибают в кислой среде этой жидкости? — Девиационные клетки, мой господин. Благодаря им они вырабатывают временную резистентность, в результате чего их белок на время способен усваивать скалин так, как это может делать любой среднестатистический Деавиант. — Но ведь Девиация не может прижиться в теле человека, Бомгю. Это невозможно! — Правильно, господин. Поэтому они умрут. Рано или поздно каждый из них погибнет, потому что их тела просто не вынесут подобной модификации. Они сначала уйдут в ремиссию, а потом снова наступит рецидив и всё. — И какой тогда срок между ремиссией и обострением?.. Я медленно приблизилась к одной из капсул, рядом с которой был расположен столик с многочисленными пробирками, где также покоились разного рода препараты, названия которых мне мало о чём говорили. В одной из пошаговых инструкций для сотрудников лаборатории говорилось, что в случае с захваченными Девиантами необходимо сначала провести внутривенное вливание отдельных препаратов, вызывающих угнетение памяти. Теперь можно было догадаться, что они однозначно обладают крайне сильным эффектом в отличии от Нейропакса, разработанного специально для людей, раз Феликса действительно умудрились запихнуть в один из этих отвратительных отсеков. Оказавшись немного поодаль от входа, я шагнула в самый угол зала, где практически не было света, однако тонкие лучи огней, источаемые работающими приборами, прекрасно освещали дорогу, поэтому я в мгновение ока обнаружила себя перед одной из идентичных капсул. Она на удивление оказалась абсолютно пустой. Лишь полуопустошённая герметичная упаковка с красным штрихкодом свидетельствовала о том, что это было одно из тех самых запрещенных «лекарств», приводивших к летальному исходу или полной утрате памяти. Спрятав образец во внутренний карман костюма, я оглянулась. Феликса нигде не оказалось, и лишь вязкие следы, оставленные чьими-то сапогами на полу, свидетельствовали о том, что какой-то другой подопытный был здесь совсем недавно. Аккуратно коснувшись кончиками пальцев сыворотки, я осознала, что она была свежая, словно вытекла пару минут назад. В попытках утешить себя тем, что Бесстрашные не могут так запросто очнуться, будучи, скорее всего, под анестезией, как и мёртвые не способны по щелчку пальца восставать из собственных могил, я зажгла небольшой нагрудный фонарь, чтобы рассмотреть именную табличку опустевшей капсулы. Она красноречиво заискрилась знакомыми инициалами и, обдав зловещим дыханием, провозгласила:

«Хван Хёнджин»

Совершенно безумное предположение полоснуло меня по спине, вынудив медленно подняться и опасливо сжать рукоять пистолета. Влажный след тянулся прямиком к противоположному концу малоосвещённого коридора, напоминая дорогу, устланную кровью, пока его явственные очертания не сгинули в тени выступившего навстречу силуэта. Биение сердца сбилось, уняв свой ход, и я тут же направила пистолет вперёд, без доли колебаний приготовившись стрелять на поражение, когда высокая фигура резко замерла и над ней загорелась красная сигнальная лампочка. Тем не менее стоило ей вспыхнуть, как совершенно пустующий проход приобрёл холодный оттенок заброшенности. Это больше напоминало жалкую игру разума, которой я позволяла собой манипулировать в ответственный момент, поэтому, решительно скользнув под тусклый очаг бордового огнива, я прижала ладонь с зажатым фонарём к запястью, когда два пронзительных глаза нашли меня во мраке. Хёнджин стоял напротив буквально в нескольких метрах, сохраняя дистанцию и рассматривая меня с нечитаемым взглядом, сквозившим скрытым удовольствием и любопытством. Возможно, если бы не тусклый свет лампы, я бы не узнала его — тонкая крепкая фигура, облаченная в чёрный военизированный костюм, практически слилась со стеной и только нетрадиционная бледность лица, на котором выделялись две диаметрально противоположные радужки — голубая и чернильно-чёрная — безжалостно вспарывали этот морок, вынуждая уверовать, что он действительно был реален и больше не представлял из себя беспомощное подобие духа. Кукольная молочная кожа и жемчужные волосы были пропитаны влагой, как, впрочем, и мундир, однако, казалось, это нисколько его не беспокоило — он был до боли спокоен и статичен, словно не мог испытать и сотой доли того, что испытывала я. Аккуратные розовые губы были единственным, что придавало человеческой оживлённости его лицу, избавляя от впечатления мраморного изваяния без души и крови. Ни естественного румянца, ни дрожи, ни дыхания — он смотрел на меня, как на нечто диковинное, как на экзотическую игрушку, к которой питал особое обожание и привязанность. При виде пистолета он однобоко ухмыльнулся, расслабленно подняв руки в капитулирующем и откровенно насмешливом жесте, прежде чем поравняться и прошептать: — Арестуешь меня, дикая бестия? Сама наденешь наручники или мне тебе помочь? — Ты не в том положении, чтобы играть со мной в игры, Хван Хёнджин, — прорычала я, не сдавая позиций и чувствуя вуаль его дыхания на собственном подбородке. — А когда-то ты говорила, что любишь меня. Что не будешь меняться ради меня. Что не хочешь потерять меня. Своему Отщепенцу ты, интересно, говоришь то же самое? — засмеялся он практически бесслышно на скупом выдохе. — Должно быть, он просто ещё не знает, какой двуличной и грязной его родственная душа может быть. — Ты ничего не знаешь о Девиации и телепатии! — прорычала я, направляя дула обоих пистолетов прямо на его грудную клетку. — Вы пытаетесь развернуть бессмысленное кровопролитие на наших территориях в попытке избавиться от Теургии, но ты сам прекрасно понимаешь, что это невозможно! Невозможно уничтожить дар, которым владеют сотни тысяч представителей других рас! Прекрати подписывать приговор себе и своим людям! — Оксония не стремится к искоренению Теургии. Я даю своей стране шанс подчинить то, что так и не сумели освоить наши предки век назад. Девиация всегда ставила нас на грань вымирания, а теперь у нас появился шанс доказать, что в ней нет ни грамма ничего особенного — ведь ей можно воспользоваться как самым мощным оружием. Только представь, как изменится наш мир, если люди наконец овладеют Магией? Она станет массовой панацеей от всех болезней. Мы наконец сможем забыть о смерти. Навсегда. Возможно, мы даже сумеем вернуть тех, кого когда-то потеряли. Неужели не хочешь снова увидеть свою мать? — Нет, не хочу. Есть вещи, которые невозможно подчинить, Хёнджин, — это Время, Смерть и Магия. Если бы хоть кому-то из нас в руки попала подобная власть, никто бы не выжил. Нас бы просто не существовало. Нельзя вернуть прошлое. Нельзя посягать на то, что тебе никогда не принадлежало. Нельзя попирать общечеловеческие истины. Остановись, пока не стало слишком поздно, — сурово откликнулась я, замечая, как алые губы нефилима дрогнули, искривившись в рваной усмешке, переросшей в сдавленный смех, от которого внутри стало нестерпимо больно и тесно. — Если бы тебя только видела твоя досточтимая матушка Хва Гёнхи!.. Знала бы она, что её ненаглядная дочь пала настолько низко — стала глупой игрушкой в руках короля Вандалов! Интересно, что бы она сказала, увидев тебя? Увидев ту, которая поддерживает агрессоров, развязавших войну? Ту, которая способна теперь застрелить любого человека ради кучи одичалых магов? — Она сказала бы, что безумно гордится мной, ведь я нашла свой дом и не связалась с варварским отпрыском Хван Донсуна! Ты всю жизнь стыдился собственного отца, обвинял его в жестокости и бессердечии! И что же теперь? Стал его пугающей копией — только в ещё более безумных масштабах! — выпалила я, наблюдая, как Хван мертвенно побелел, и на его лице постепенно стали выступать чёрные точки, принявшиеся формировать очертания таинственных изображений. — Люди никогда не возьмут верх над Девиацией! Ни сегодня, ни завтра, ни через десятки лет — никогда! Даже если ты будешь посылать сотни тысяч отравленных скалином солдат к нашим границам, мы не дрогнем! Я буду стоять первая в очереди на то, чтобы воткнуть по стилету в глотку каждому твоему генералу! — Ты погибнешь в этой войне, Хва, — безэмоционально констатировал юноша, сжимая руки в кулаки. — Только после тебя.

«Эй, выбирайтесь оттуда! К вам движется несколько группировок Бесстрашных! Вся долина, мать его, в огне и если не унесём ноги до прибытия поезда, окажемся отсечены от дороги!»

Отчаянный голос Тёхэна завибрировал в микронаушнике, и я моментально рванула в сторону, уворачиваясь от атаки Хёнджина, параллельно разбивая кнопку сигнальной тревоги. Автоматические двери, встроенные в потолки, принялись опускаться, и я тут же оказалась отрезана от Ёнджуна и Бомгю, очутившись по противоположную сторону прозрачного защитного щита. — Брюзга! Твою мать, нет! Нет!.. — кричал Чхве, тут же осуществляя несколько выстрелов, однако поверхность стекла была выполнена из гибкого тугоплавкого материала, в котором каждая пуля просто-напросто застревала. — Уходите! Уходите! Живо! Совершенно утратив контроль над происходящим, я бросилась вперёд, где одна из дверей продолжала опускаться, и с разбегу опустилась на холодную поверхность кафеля, проскользнув прямо под автоматическим бетонным механизмом, отрезавшим меня от Хёнджина. Он резко замер напротив продолговатого окна, встроенного в титановую дверь. Его лицо было исполосовано сетью неизвестных рунических знаков, производивших впечатление выжженного на коже клейма, и я молниеносно отстранилась, показав ему средний палец, прежде чем броситься к карнизу полуприкрытого окна. Под ногами разверзлась огромная песчаная бездна, горевшая всеми оттенками голубого и сгущавшая в воздухе непроглядную дымку, чей отличительный металлический запах острым корсетом сомкнулся на рёбрах, решительно не позволяя дышать. Казалось, я в мгновение ока очутилась на уровень ниже Ада, до конца не осознавая, что сама же его и организовала. Оглушительный вой сирены сливался с криками военных, выезжавших на бездорожье в массивных пуленепробиваемых джипах, и в этом урагане людского смятения я попыталась сориентироваться, цепляясь за пожарную лестницу. Порывистый ветер при первом же столкновении унёс мою куфию, поэтому, поддаваясь слепым инстинктам, я изо всех сил постаралась как можно быстрее ощутить землю под ногами, при этом постоянно сдерживая себя от навязчивого желания взглянуть вниз. Однако как только под ступнёй оказалась последняя ступенька, тело окутала мучительная лихорадка — я по-прежнему была слишком высоко над землёй да и к тому же в таком положении, где от меня кто-угодно мог избавиться благодаря выстрелу. Земная твердь неожиданно задрожала, и благодаря тонкой вибрации я распознала приближение товарного состава. Характерная канонада шумов, издаваемая колёсами, внушила колоссальное количество тревоги, и, будучи под влиянием внезапно нахлынувшей паралитический волны, я замерла, ощущая, как мятежные языки пламени подкрались прямиком к подножию стен конгломерата. Ладони онемели, и я медленно оглянулась, замечая, что между мной и рельсами было лишь несколько метров.

«Здесь сейчас всё взлетит на воздух! Приём, я у южных ворот в одном из броневиков! Приём, меня слышно? Это позывной Кан!»

«Хва! Приём! Живо ответь, где ты!»

Звук стрельбы в микронушнике и голос Ёнджуна окончательно ослепили меня — каждое мгновение хотелось кричать от безысходности, но, когда разноцветные вагоны с ужасающей скоростью принялись мелькать прямо перед глазами, я поняла, что выбора нет. Язык буквально присох к нёбу, и, не в силах произнести ни слова, я резко оттолкнулась от пожарной лестницы, болезненно приземляясь на крышу одного из вагонов, грозившихся в любую секунду сбросить меня прямиком в ревущий очаг синего пламени. Отчаянно скользя ладонями по гладкой поверхности металла, я неожиданно сжала меж пальцев крохотный отрывок бумаги с изображением лабораторной капсулы, под которой было подписано: «Осторожно. Хрупкий материал». Смутно догадываясь, что сейчас подо мной, должно быть, десятки дополнительных отеков, в которых может оказаться Феликс, я приподнялась на дрожащих ногах, но, не удержав равновесие от бесконечной тряски, снова припала на колени.

«Брюзга, ответь! Слышишь меня? Ответь, чёрт возьми! Я вижу по карте, что ты движешься!»

Прижав указательный палец к датчику гарнитуры, я зажмурилась в отчаянной попытке прийти в себя.

«П-Приём!.. Позывной Хва-… на крыше вагона поезда.»

Едва найдя силы на то, чтобы произнести это, я подняла взгляд, замечая стройные линии гор и горизонт, чьи лиловые отблески в ослепительном танце ложились на холодную поверхность гудевшего состава. Рвано выдохнув и ухватившись за пистолеты, я теснее прижалась грудной клеткой к металлическому блоку, когда где-то неподалёку раздалась автоматная очередь. Стройные очертания мотоцикла и двух военных джипов выросли прямо по левую сторону от железной дороги — один из них перевернулся прямо у меня на глазах, в то время как второй беспощадно вырвался вперёд, через несколько мгновений поравнявшись с моим ослабшим силуэтом. Стекло опустилось, и Тэхён, ухватившийся за руль, позволил Ёнджуну моментально пролезть через оконное отверстие на кузов. — Живо спускайся оттуда, иначе, клянусь Беллумом, не позже, чем мы доберемся до Ирверда, твоя задница приобретёт все оттенки синего! — кричал он, уперевшись ногой в переднее ограждение и протянув руки навстречу. — Прыгай! Давай! — Это-… Это невозможно! Тут слишком большое расстояние! — сдавленно прохрипела я, опасливо подбираясь к краю и отчаянно пытаясь сфокусироваться только на нём и на его руках, в которых так смертельно хотелось оказаться. — Я не смогу!.. — Сможешь! Ну же!.. Я поймаю тебя! — Не поймаешь!.. — Поймаю, я сказал! Ты должна верить мне! Просто представь, что мы снова дома и это очередная тренировка! Упражнение на выносливость! Давай, брюзга! Я болезненно прикусила губу, снова приподнявшись на дрожащих коленях и испытав лёгкий привкус крови на языке. На этот раз мне удалось удержать равновесие, однако Тэхён резко увёл броневик в сторону во избежание столкновения с глыбой, и я взволнованно замерла, замечая вдали тёмные очертания тоннеля.

«Ещё раз! У нас последняя попытка — дальше утёс и обрыв! Мы просто не сможем держаться близко так долго!»

Хриплый голос Тэхёна побудил мобилизовать силы, и я аккуратно сместилась в противоположную сторону, дабы совершить прыжок с низкого старта, когда над головой пронеслось несколько шальных пуль. Обнажив дуло пистолета, я обнаружила в нескольких метрах от себя Йеджи и несколько других Бесстрашных, которые принялись стрелять по Ёнджуну и колёсам автомобиля. — Нет! Нет! Нет!.. Под влиянием острого приступа ярости я тут же бросилась в сторону Хван, выбив автомат из её рук и повалив на жесткую поверхность дрожащего вагона. Её руки в беспорядочном порыве предпринимали попытку конфронтации, однако ничто не могло остановить меня — её лицо такое красивое, родное и нежное теперь вызывало столько ненависти и разочарования, что эта тонкая зыбь старого пепла больше не могла сдерживать всю ту вулканическую разрушительную мощь, таившуюся под скупым каменным покровом. Я готова была избавиться от неё, сама того не осознавая. — Чёртова предательница! Ты врала! Врала мне прямо в глаза! Воспользовалась доверием и упекла Феликса в этот Ад! — не помня себя, вопила я, нанося удар за ударом, когда Йеджи удалось редко оттолкнуть меня и подняться на ноги. — Он мой брат, Лин! Я не могла оставить его! Ты держала меня в неведении месяцами, не говоря о результатах Отбора и тем более не распространяясь о том, как на самом деле попала в Военный Форт! Ты собственноручно всё разрушила ещё в тот самый миг, когда начала безбожно скрывать связь с Девиантами! Я видела все эти рисунки! Верила! Ждала до последнего, чёрт возьми! И в итоге ты просто ушла! Исчезла! — Как я могла просто уйти, когда Джаин всадила мне стилет в грудь при последних учениях! Ты ищешь себе грёбаные оправдания, Йеджи, ведь ты знаешь, что я бы никогда не оставила тебя, будь ты на моей стороне! — Значит, всё дело в стороне? Те, кто не принадлежат Девиантам, сразу идут под расстрел, да? — что есть мочи воскликнула она, и по её ласковым розовым щекам заструились кристальные дорожки из слёз. — Я бы приняла тебя любой! Хёнджин сделал бы то же самое! Он делал всё до последнего, чтобы вернуть тебя обратно домой, но ты стала такой же, как эти убийцы, разрушившие наш дом и убившие папу! — Хёнджин использовал тебя, чтобы ты привела к нему Феликса! Он — один из последних представителей, связанных с вашим Домом родством, и его энергия была последним шансом на восстановление! Твоего горячо любимого брата не интересует мир во всём мире, Йеджи! Открой глаза и прекрати быть такой наивной! Она истерзанно затрясла головой, даже не пытаясь меня услышать. В её глазах было слишком много боли и непонимания, которые проекцией ложились на моё дрожащее тело, не смевшее причинить ей вред.

«Тоннель! Перед вами тоннель в нескольких сотнях метров! Мы дальше не проедем!»

«Ты видишь их, Бомгю?»

«Да, они у меня на прицеле, господин. Между ними и тоннелем метров пятьсот. Дальше слепая зона. Мы их потеряем.»

«Бери винтовку и стреляй!»

«Но мы можем задеть домину, Ваше Высочество! Это слишком опасно! Они снова вступили в бой!.. Это слишком-… слишком-…»

«Сними с вагона девчонку Хван! Сейчас же! Это приказ!»

Выставив щит из рук, я продолжала уворачиваться, не обретая сил, чтобы выступить против Йеджи, когда она порывисто схватила меня за волосы, оттянув к самому краю вагона. Масштабная пропасть с тусклыми очертаниями бушующего потока бирюзовых вод бурлила где-то там вдали, и я изо всех сил упёрлась в металлический каркас, не позволяя девушке просто скинуть меня с поезда. — Дом Хван-… всегда забирает то, что ему положено, — вспыхнула она, в мучительном сопротивлении лишая меня кислорода. — Он всегда берет своё! Из последних сил совершив рывок, я нанесла удар по голени, из-за чего Йеджи потеряла равновесие, и мои руки тут же нашли края её воротника, когда внезапно прогремел оглушительный выстрел. Ладони неожиданно опустели, и тело Хван за мгновение испарилось, словно его секунду назад вовсе и не было рядом. Я в ужасе рухнула на колени, в попытках добраться до края вагона, когда мрак беспространного туннеля душным кольцом сомкнулся на моей шее. Наушник зашипел.

«Объект устранён».