Перевоспитание

Квартира Афродиты оказывается такой же богемной, как она сама — вручную расшитые ковры на стенах, яркие разноцветные подушки на застеленном лоскутным покрывалом диване в гостиной, плетеные кресла, цветы в огромных горшках и… удушающий запах благовоний, от которого я сразу же начинаю чихать. — Теперь понятно, почему она такая… волшебная, — шепчет мне Тимофей, когда Афродита оставляет нас в гостиной и уходит в кухню за угощением. Я пытаюсь отыгрывать заинтересованность так же ловко, как мой учитель, но актерского опыта мне явно не хватает. — Надышалась, вон, своих благовоний и теперь парит в этом балахоне, как сраный дементор. У меня непроизвольно вырывается смешок, что я списываю на стресс и влияние посторонних обонятельных раздражителей, и уж никак не на чувство юмора моего учителя. — Какая удача! У меня осталось немного медово-льняных батончиков! — радостно объявляет Афродита, возвращаясь в гостиную с большим старинным подносом. Мне тут же становится не до смеха, ведь прямо по центру лежит нечто, что больше похоже на… продукт человеческой жизнедеятельности, чем на дессерт. Я чувствую, как к горлу подкатывает тошнота, но выдавливаю из себя вежливую улыбку. — Угощайтесь. Я ведь вижу, что вам нужно почистить организм и чакры. Они невероятно забиты. Сочувственно качая головой, она пододвигает к нам поближе чашки с мутноватой жидкостью, что оказывается ни чем иным, как пресловутым чаем с индийскими специями. Недоверчиво подношу его к носу, в который тут же ударяет целая смесь из ароматов. Я снова чихаю. — Только пейте не спеша, — предупреждает Афродита, внимательно наблюдая за мной. Ее речь течет так медленно и плавно, что начинает клонить в сон. — Я знаю, Тасенька, ваша бабушка не приучала вас к культуре питания, но у нас в семье принято трапезничать медленно, смакуя каждый глоточек и кусочек. Это помогает быстрее насытиться и не нагружать организм. Как говорил Сократ, «я ем, чтобы жить, а не живу, чтобы есть». — О, смотри, она фишку твою ворует, — шепчет мне Тимофей, легонько пихнув в бок. Я хмурюсь, едва удержавшись от желания закатить глаза. Это вовсе не фишка, просто начитанность всегда помогает вспомнить цитату к месту. Но ему это не знакомо. Наше короткое взаимодействие не укрывается от Афродиты, которая проходится по мне таким долгим холодным взглядом, что становится не по себе. Чтобы как-то скрасить неловкость, я хватаю с подноса то, что кажется мне чуть более привлекательным, чем медово-льняные батончики. Это оказываются обещанные нам черничные пирожные. — Ммм… вкусно, — бормочу, едва не поморщившись от кислоты и горечи. Глоток чая меня не спасает, ведь он имеет ярко выраженный орехово-имбирный привкус и ужасно воняет корицей. — Обязательно возьму у вас рецепт! Чтобы сжечь его и больше никому не показывать. — Давно пора, — улыбается Афродита, прикуривая длинную тонкую сигарету. Аромат благовоний смешивается с запахом какой-то приторной ягодной отдушки. — Вашу бабушку уже не исправить, она привыкла себя травить. Но вы, Тасенька, еще можете встать на правильный путь. Я киваю, делая вид, что отпиваю еще чая. Может, не так уж плохо, что моя бабушка подкармливает ее внуков борщом. Нет, бабушкина любовь к жирной и калорийной пище порой тоже бывает чрезмерна, но и способ питания Афродиты тоже не назовешь особо полезным… и приятным. Должен же быть компромисс. — Тем более, ваш молодой человек, очевидно, разбирается в правильной пище, — улыбается Афродита, наблюдая за Савельевым, который уминает уже, кажется, третий батончик сомнительного цвета и структуры. Видя это, я снова ощущаю легкую тошноту. — Я ведь правильно понимаю, что вы с Тимофеем в отношениях? — Да! — отзывается Савельев прежде, чем я успеваю возразить. Он придвигается еще ближе ко мне и улыбается еще обворожительнее, чем прежде. — Собственно, за этим я и пришел к вам, дорогая Афродита. По вам сразу видно, что вы женщина широких взглядов и к вам можно обратиться за помощью. Его голос льется, словно мед, которого в этом волшебном чае как раз очень не хватает. — Чем же я могу помочь столь прекрасному молодому созданию? — улыбается Афродита, явно очарованная его сладкими речами. А может, ей просто тоже не хватает сахара. — Дело в том, что мы с… Таисией… вынуждены скрывать наши чувства, — продолжает вдохновенно врать Тимофей, и я даже не спешу останавливать его, решив досмотреть, к чему это приведет. Не удивлюсь, если это эффект от волшебных благовоний и чудодейственного чайка. — Вы ведь знаете ее бабушку, она женщина ограниченных взглядов и ни за что на свете не примет наш союз. Но вы, просветленная Афродита, могли бы завоевать ее доверие и помочь нашему счастью. Ого, вот это он выдал… Целых три сложных по конструкции предложения и все почти без ошибок. Его словарный запас растет на глазах. — Ох, я была бы рада, но вы правы, в этой женщине на самом деле нет ни капли открытости этому миру, — хмурится Афродита, выпуская в воздух очередное облачко дыма. Я вдруг мысленно отмечаю, что за все время наших посиделок она даже ни разу не притронулась к своим угощениям… При следующем взгляде на пирожные мой взгляд становится подозрительным. — Я давала ей книгу по сыроедению, но даже наставления нашего гуру, Дугласа Грэма, ее не убедили. Что уж говорить о любви, которая ей наверняка и вовсе неведома! Я хочу было возразить, потому что выросла, имея перед глазами пример истинной любви между бабушкой и дедушкой, но Савельев одергивает меня. — Но если бы вы только постарались сменить подход и как-то задобрить ее, — продолжает он, применив к ней свой знаменитый взгляд кота из «Шрека», который на меня никогда не действовал. Но наша соседка, похоже, покорена. — Поверьте, Афродита, только вам под силу спасти нашу любовь, ведь вы настоящая богиня любви. — Вы правы, Тимофей, — соседка сдается даже быстрее, чем я ожидала, и выглядит такой воодушевленной, что я начинаю верить Савельеву по поводу ее благовоний. Наверняка и сигареты у нее непростые. — Я пришла в этот мир, чтобы нести любовь, и я не позволю разрушить столь прекрасную пару! Силой, дарованной мне Всевышним, клянусь, что сделаю все возможное, чтобы переубедить Изольду. Вы можете на меня положиться! — Я знал, что ваше доброе сердце не позволит вам проигнорировать мою мольбу о помощи, — выдыхает Тимофей, снова целуя ее костлявую руку. Моя тошнота на этом только усиливается, и я понимаю, что нам пора на воздух. — А я сделаю вам еще один подарок, — загадочно улыбается Афродита, что заставляет насторожиться. Надеюсь, она не хочет дать нам с собой этих замечательных батончиков. — В этой квартире не сдерживают проявлений любви, поэтому вы можете поцеловаться прямо сейчас! Я ведь понимаю, как вам тяжело быть так близко друг к другу и даже ни разу не прикоснуться. Афродита смотрит на нас так внимательно и воодушевленно, словно бы мы собаки, которых она привела на случку. Я чувствую, что дело пахнет плохо, и речь сейчас не только о ее чае, поэтому инстинктивно дергаюсь в сторону от Тимофея, но он успевает поймать меня, обхватив рукой за затылок. — Прости, Нечаева, — произносит он едва слышно, и кожу опаляет его жаркое дыхание. В следующий момент губы парня прижимаются к моим. Так порывисто и резко, что я даже невольно зажмуриваюсь, вцепившись пальцами в его плечи. Оттолкнуть Савельева не успеваю, потому что он тут же отстраняется, чтобы сделать глоток чая. — В горле пересохло, — поясняет Тимофей, поймав взгляд Афродиты. Она, похоже, осталась не очень-то довольна представлением. — Вы не против, если я возьму пару пирожных с собой, а то мне еще Неч… Таисию провожать. — Но она ведь живет в этом же подъезде, — напоминает Афродита, наблюдая, как он заворачивает ее пирожные в салфетку. Я быстренько встаю, пока она не вспомнила еще о какой-нибудь традиции, которую соблюдают в ее доме. — Да, но… времена сейчас криминальные, — выдает Тимофей, и я скептично приподнимаю бровь. Если уж кому придется спасать нас от криминала, так это мне. Но вслух это не произношу. — В общем, спасибо вам за угощение, за доброту, за щедрость, но мы пойдем. Едва мы оказываемся на лестничной площадке, как я делаю жадный глоток воздуха, привалившись к стене. Никогда не думала, что прокуренный воздух нашего подъезда покажется мне таким освежающим. — Могли бы сказать, что на публике не целуетесь, Тимофей Юрьевич, — замечаю язвительно, наблюдая, как Савельев прикуривает. Словно бы дыма в квартире ему было недостаточно. — Незачем было устраивать это дурацкое представление. — Ой, ладно тебе, Нечаева, это я просто тебя по-настоящему не целовал, — фыркает парень, весело подмигнув мне. Я закатываю глаза. — Уверен, тогда бы у тебя не было никаких претензий… Помедлив с секунду, я обхватываю его за воротник и притягиваю к себе, накрывая губы настойчивым поцелуем. Они чуть горьковатые и-за привкуса сигарет, но это меня не останавливает. Раздвигаю их языком и углубляю поцелуй, прижимаясь к Тимофею всем телом. Он едва успевает опомниться и обнять меня за талию, чтобы притянуть ближе к себе, как я отстраняюсь. — Ты чего, Нечаева? — выдыхает Савельев, глядя на меня заметно расширившимися глазами. Я усмехаюсь, пожимая плечами. — Наверное, все дело в благовониях, — хмыкаю, облизнув губы. Тимофей смотрит на меня неотрывно. — А вообще хотела показать вам, что не так уж хорошо вы и целуетесь. Я это точно знаю, у меня по теории, знаете ли, пятерка…