Песней приветствую радость мою

      Дым в лаборатории — явление частое, а запах горелой плоти — лишь аккомпанемент к очередной неудаче (погибших подопытных Дотторе провалами никогда не считал, ведь то было оскорблением и их жертве, и его уму). В случае с юношей, всё заходило дальше этого — в иных случаях доктор его чуть ли не потрошил, только до мозга не доходил, разве что (обязался ведь). Он просто не мог упустить возможности проводить вскрытия на пациенте, ещё находившимся в сознании, и который гарантированно выживет. Поэтому исследовал, пока была возможность.       Его интересовало всё: от пяток до макушки, и того, что посередине. Речь шла, разумеется, о вертикальном надрезе-полости под шеей. Если правильно смотреть, то можно принять эту щель за глаз. Дотторе уже успел выяснить, что это место внутри чувствительностью не обладает, сколько бы он не колол током или ковырял скальпелем. Но вот корка человеческой кожи, под которой черноты щели не было видно, наоборот была очень даже живой. Как бы там юноша не зажимал свои звуки, уши доктора (и куча датчиков впридачу) улавливали отклонения от обычного дыхания.       Дотторе на вскрытиях всегда держал рядом блокнот и кучу карандашей для зарисовок. Таких блокнотов было минимум уже штуки три, не считая вырванных листков с плохими набросками, или творениями, которые мужчина перерисовал после. На них он запечатлел и кишечник, и печень, желудок, даже горло… Правда, после последнего пациенту какое-то время рекомендовалось не повышать голос. Что разумеется ему по душе не приходилось, но он, словом, находил, как выплеснуть свое раздражение: бодался чаще, по рукам давал больнее, а однажды вообще укусил доктора, чуть не оттяпав ему пальцы. Но Дотторе не был бы собой, если бы не восторгался даже этому, позже зарисовывая отпечатки чужих зубов на ладони (что надоумило его позже взять слепок верхней и нижней челюстей; юноша был как всегда не в восторге, но перетерпел и это).       Разумеется, доктор делал всё, чтобы пациент поскорее оправился от последствий испытаний: зашивал очень аккуратно, методично делал ему припарки, давал различные заживляющие зелья, и очень много хвалил за выдержку. Тот, хоть и хмурился, ничего из этого не отвергал. Он на всё шёл ради силы, которую Дотторе ему обещал высвободить в троекратном размере.       У творения архонта все системы были сделаны идеально, но… Было что-то не то. Пациент мог есть, как обычный человек, но не справлял нужду, например. Доктор ночами не спал, чтобы выяснить, куда девается вся эта энергия — неужели, весь потенциал потребляемой пищи уходил в чистую силу? Но куда именно?       Оказалось, энергия уходила в эту самую полость. Множество опытов подтвердили это: в течение недели, после приемов еды юноша бывал на осмотре, где Дотторе внимательно наблюдал за щелью и зарисовывал её. Она слегка светилась фиолетовым, будто маленький реактор.       Он ставил и другие эксперименты. Одну неделю он запретил подопытному что-либо есть, а по ее истечению испытывал его навыки на боевом полигоне — результаты были значительно хуже, чем в неделю, когда ему было дозволено есть и тренироваться регулярно. На другую неделю он посадил его на строгую, и достаточно скудную, диету. Итоги были ровно теми же, что и при нетронутом рационе. Получалось, на деятельность творения божества всё-таки влияло количество полученной им энергии, но каким был её источник — тело уже не волновало.       Однако Дотторе сам спорил с результатами, описывая на полях, что его пациент неравнодушен к сладкому. В этих заметках он не гнушался писать, как свежая коробка шоколадных конфет, находившаяся в верхнем ящике стола, была вероломно опустошена без ведома хозяина. Ни у одного из лаборантов бы яиц не хватило лезть туда, и только один не-человек точно знал, что уйдет безнаказанным.       Что заставило его тогда пойти по этой скользкой дорожке ворователя-конфет-из-ученых-ящиков? Может, из-за голодовки у него был обострен нюх? Дотторе не помнил, насколько был открыт ящик и сама коробка в тот вечер, но впрочем, он не особо жалел об утрате, ведь одно это «я-ни-к-чему-не-причастен» лицо стоило выше любых сладостей. Он тогда не удержался, и потрепал юношу за щёки, а тот даже не вырвался сразу, только обиженно накуксился (что вообще едва не заставило Дотторе испытать преждевременный инфаркт).       И доктор стал поощрять эти выходки. Любопытство и желание получить что-то — двигатель прогресса, так что в ящик стола отправлялись и другие прелести: мятные леденцы, палочки корицы, коробка рахат-лукума. Всё, что попадало в ящик в один вечер, исчезало через пару дней. Дотторе специально стал после затяжных операций выходить из лаборатории на прогулки по комплексу, предоставляя пациенту время передохнуть (ну, и пошастать по кабинету тоже).       Он не рисковал класть с гостинцами какие-нибудь записки. Пока что, по крайней мере. Однако мужчина был уже на все 200% уверен, что пациент знает, почему в ящике всегда есть что-то интересное.       Но отчего-то, они ни разу не говорили об этом. Доктора это даже устраивало больше, чем если бы юноша у него что-то выпрашивал. Эта вороватая стыдоба, которую он не показывал, была даже в чем-то милой.       В конце концов, он позволял трепать себя за щёки. Большего от этого обмена Дотторе и не хотел.