Песней приветствую радость мою

      Пациент куда-то пропал.       На кушетке, где ранее он уснул после очередной операции, его не было. Что удивительно, Дотторе это взволновало далеко не в тревожном ключе. Ведь если эта кукла, ранее позволявшая себе только по ящику рыться, встала и пошла куда-то по своим хотелкам, то это значило, что эксперимент удался! Мысли о том, чтобы поставить на охрану своей драгоценности пару лаборантов, даже не мелькали. Они не достойны лицезреть творение бога, да и тем более, Дотторе на все руки мастер, и сам со всем справится.       Но, правда, поиски по всему научному комплексу были малость трудноватыми. Доктор редко ходил куда-то, кроме своего устоявшегося маршрута лаборатория-кровать-лаборатория. И если честно, в последнее время хотелось промежуточное звено убрать совсем, хоть мужчина стал подзабивать на него, засыпая в кресле или на столе, а затем просыпался как бешеный, ведь работа предстояла великая! Организм подождет, перебьется кофием и 20-минутными перерывами на дрёму.       Однако сейчас, в момент активного перебирания ногами по полу, такие привычки давали знать о себе. Дотторе опирался о стены, о поручни на лестницах; свою слабость он осознавал, но какое до нее дело, когда где-то здесь ходил плод его умелых рук, и ему нужно, нужно (!) увидеть его. Но едва мужчина улавливал где-то шепот приближающихся лаборантов, как распрямлялся и делал вид, что он по-прежнему бодрячком. Новички и те, что были здесь давно, видели лишь его острые зубы, обнаженные в нахальном оскале, и оттого заглянуть в глаза боялись — ведь кто знает, вдруг эти зубы тебя сожрут? Рисковать не стоило. Однако если бы кто-то рискнул, то увидел бы, что улыбка — натянутая, а глаза полуприкрытые, усталые.       Простил бы Дотторе этому несчастному это непозволительное раскрытие? Орать на подчиненных сейчас язык не поворачивался — нужно беречь силы. Вероятнее всего, он бы позволил лаборанту убежать, а потом забыл бы его лицо, голос, цвет волос — любые наводки на виновника были бы стерты из его памяти, и заслуженно. Нечего было пренебрегать сном и выработкой мелатонина, помнил бы больше, дурак.       Но к счастью, все рабочие лаборатории были как запуганные овцы: быстро приветствовали, кивали, и шли дальше, видя, что их начальник не в духе. Дотторе был рад — не придется потом разбираться ни с кем, а просто сядет и продолжит свои исследования, как прежде.       В конце концов, одна из лестниц привела его ко входу в оранжерею на открытом воздухе. Климат здесь способствовал обильной растительности: здесь росло множество цветов, несколько плодовых деревьев, даже сорняки — работа по их выдиранию была для неугодных лаборантов, которые в последнее время очень исправились, и оттого сад несколько зарос. Нанимать садовника в ученый штат казалось не особо практичным — простые люди не умеют хранить секреты. Поэтому сейчас, увидев густые заросли, Дотторе подумал, что надо бы отправить кого-то сюда, пока нормальные цветы еще не пострадали.       Однако мысли о растениях отмело, словно веником пыль, когда он увидел его.       Пациент сидел на деревянной скамейке под яблоней, смотрящей на вольную реку, уходящую лентой далеко-далеко за горизонт, которой никогда не было суждено догнать ни его, ни густых облаков. До нее было рукой подать — лишь перелезь через забор, да спрыгни с обрыва, и может, ветер подхватит тебя и ты приземлишься аккурат в воду. Правда, падение с такой высоты было равносильно падению о камень, но отчего-то Дотторе был уверен, что его пациент не помышляет сейчас о побеге, хоть и видел сейчас только его спину.       В ногах закололо чем-то успокаивающем, но доктору рано было расслабляться. Нужно сделать еще несколько шагов, сказать несколько слов, и тогда…       Тогда…       — Утречка! Как спалось с новым приобретением, радость моя? — шаги позади, теперь он стоял возле скамейки. Дотторе спрашивает это не для галочки, ведь ему правда интересно, что чувствует его пациент теперь. Чувствует ли он что-то вообще?       Но пациент молчит. Ветер колышит его волосы, но он, кажется, не замечает этого совсем — слишком погружен в свои мысли. Дотторе не злится на этот игнор, по крайней мере, первую минуту. Он изучал отточенный профиль, длинные ресницы, поджатые губы, и не мог не отметить, что пациенту идёт задумчивость. Но потом накопившаяся усталость вновь дала о себе знать резким скачком мигрени.       Дотторе нахмурился, негромко что-то проворчал и присел рядом. На этот раз юноша не мог не обратить на него внимания. Он чуть развернул голову, оглядел мужчину с пят до головы, а затем отвернулся к реке и горизонту снова, будто чужое присутствие и заданный вопрос никак его не обязывали участвовать в разговоре. Такое уже нельзя было стерпеть.       — Радость, я спросил у тебя как дела. Ты, вроде, жил в человеческом обществе прежде, и знать такие элементарные нормы общения должен… Если это было человеческое общество, конечно. Ты точно не с волками рос?       — В Инадзуме нет волков, — отрезал юноша.       — Так отчего ты такой неприветливый, радость? — спросил он, и нацепил на себя прежнюю кровожадную ухмылку, чтобы не дай бог пациент не увидел усталые глаза. Но…       Когда юноша повернулся, то смотрел в них, а не на оголенные зубы. Его взгляд, словно ластик легким прикосновением, стёр улыбку с лица, оставив лишь очертания без выражения.       — Меня не тянет на любезности, тем более, с такими кличками, — проговорил он остро. — У меня есть имя.       — У тебя скоро будет новое, — ответил Дотторе просто. — Но даже с ним я буду называть тебя так, как хочу, сладкий.       — Я не «радость», и не «сладкий». Я Куникудзуси, — снова сказал он, бескомпромиссно. Но Дотторе только рад был слышать это: непримиримость, раздражение, злость — человеческие качества, которые он успешно унаследовал. Потом он вдоволь наиграется с ними, запишет всё, но сейчас — лишь бы слышать этот голос, в котором были эмоции, настоящие.       — Как скажешь, милый, — согласился Дотторе, и тут же получил сильный толчок локтем в бок. Театрально завыв, он схватился за ушибленное место.       — И не «милый» тоже! — воскликнул пациент, и доктор просто не знал себе места от ликования. Какое ярое отрицание! Какое смущение!       — Я лишь говорю чистые факты. Ты не видел себя в зеркало, что ли?       — Мне плевать, — отрезал юноша. — Или обращайся ко мне по имени, или я буду бить тебя в бок, пока все ребра не выломаю.       — Ой боюсь-боюсь, — заохал он, и на секунду мелькнуло — больше не было «выканья». — Ну, значит поставлю себе корсет и буду ходить с ним.       — Тц, ты неисправим, — вздохнул пациент, поняв, что Дотторе не жалко ни одной своей конечности ради своих ужимок.       Уголки губ непроизвольно дернулись вверх — не в деловитом оскале, а настоящей улыбке. Видеть, слышать творение свое таким живым, когда еще недавно оно равнодушно смотрело в потолок, было поистине явлением чудесным. Настолько чудесным, что расслабляло каждый нерв, каждую клетку тела — тяжёлая работа была позади. Дотторе не знал, станет ли дальше ещё труднее, но сейчас его не волновало это. Он был… счастлив.       И так получилось, что он, опьяненный своим счастьем, лишь на секунду закрыл глаза и… заснул.