Песней приветствую радость мою

      — Хватит.       Голос Скарамуша был твёрд. Юноша прекрасно понимал, что испытания давно закончены, и доктор с ним просто дурачится — играется, как кошка с клубком. Клубком были истрепанные нервы и терпение, которое вот-вот иссякнет, если Дотторе не уберет свои чертовы руки от его ног.       Но доктор с учёным любопытством рассматривал чужую пятку, взвешивал её в своей руке и… разминал. На лицо пациента он не смотрел — был чересчур увлечен своим исследованием, которое никак не фиксировал в своем задрипанном блокноте.       — Я сказал хватит! — юноша боднул пяткой, но Дотторе стиснул её крепче, пригвождая к кушетке.       — Я же попросил минуточку, — игриво улыбнулся он. — Мне просто любопытно…       — Не понимаю, что может быть интересного в пятках, — фыркнул Скарамуш, но более крупных попыток вырваться не предпринял.       — О, поверь, радость, интересное есть. Например, если обычному человеку правильно надавить вот сюда, — он слегка нажал чуть ниже пальцев, — то он закричит.       — Если хочешь проверить, закричу ли я, то готовься к тому, что я выбью тебе зубы этой самой пяткой, — грозно сказал он, а Дотторе кинул на него приученный отстраненный взгляд, и гаденькую ухмылку в придачу.       — Ну что ты, милый, я бы так не поступил… Но вот есть другое место, — и он с нажатием огладил большой палец. — Если его хорошо помассировать, то можно снять мигрень. Тебя не беспокоят головные боли, малыш?       — С тобой они не прекращаются, — цыкнул Скарамуш. Доктор сделал вид, что надулся.       — Ну-ну, я же волнуюсь. Мигрень штука серьёзная, мне вот никто массаж не делает, так что на таблетках приходится сидеть.       — Поменьше бы сидел. Тогда бы не падал в обморок каждую неделю.       — Эй, это всего раз было, — пробурчал Дотторе, памятуя о случае в саду. Стыдно или неловко не было — в конце концов, проснулся он почти сразу, в одиночестве. От этого было и легко, и малость… щемило.       — Ну да, конечно. Видел я тебя, как ты отрубался за столом ни с того, ни с сего, — вдруг поделился пациент.       — Ох, неужели ты переживаешь за меня, сладкий? — проворковал доктор, и тут же встретил холодное:       — Мечтай, — и на этом слове юноша чуть не поперхнулся, когда мужчина без всякого предупреждения провел обеими ладонями по всей стопе и обратно. Любые издевки, которые висели у него на языке, сорвались неровным вдохом. Он не успел и придумать, что сказать, как его оборвали, снова огладив стопу.       — Думаю, ты такой вредный из-за мигрени сейчас. Так как насчет полечить её напоследок? — предложил Дотторе.       — Куда эффективнее было бы, если бы ты меня отпустил, — сморщился юноша.       — Засыпать с больной головой трудно, радость. Если я отпущу тебя сейчас, ты так и будешь мучиться. А у меня аж сердце болит лишь от этой мысли, — говорил доктор, даже не думая выпускать ногу пациента, и просто продолжал гладить, щупать, сжимать. Юноша вдруг засмеялся.       — Хах, разве оно есть? — удивился он, и встретился взглядами с Дотторе, неожиданно хмурым в одну секунду, и снова издевательски игривым в другую.       — Если ты сомневаешься, — проговорил он и быстро навис над юношей, прижав его колено к груди, по-прежнему держа пятку, — то можешь проверить.       Скарамуш снова втянул воздух — негромко, но заметнее было его молчание, которое воспринималось почти как разрешение. Злоба и холод, которые он выпячивал напоказ, рассыпались в труху, стоило Дотторе быть понапористее.       Прикосновение пальцев к жилетке — неполное и недостаточное, и доктор едва перебарывает в себе желание самому прижать руку ближе. Вместо этого он позволяет юноше самому решать. И в итоге, тот решает, что этого робкого контакта не хватит — и сам залазит под полураскрытый воротник. Чуть ли не отрывая пуговицы, он расстегивает рубашку сильным движением, и встретившись с голой кожей полноценно, прикладывает ладонь.       Такое сосредоточенное лицо и такие уверенные руки сами по себе заставляли давление подскочить. Однако, первым, кто прыснул со схему, был не Скарамуш, а сам доктор — прошло добрых полминуты, а юноша так и не сказал ничего, по-прежнему выглядя, будто столкнулся с каким-то невиданным явлением.       — Ты в курсе, что сердцебиение можно определить вот тут? — спросил Дотторе, приложив пару пальцев к своей артерии на шее. — Она называется сонной.       — И без тебя знаю, придурок, — нахохлился Скарамуш. Кожа быстро встретила холод из-за покинувших её тёплых рук, и Дотторе поспешно засмеялся снова:       — Ну что ты, сладкий. Мне наоборот приятно, что ты выбрал полапать меня вот так, — ухмыльнулся он, второй рукой сдерживая ногу, которая дёрнулась лягнуть его.       — Единственный, кто тут лапает — это ты, — прозвучало с обыкновенным раздражением. Дотторе наклонился чуть ниже. Скарамуш сдержал его, переместив обе руки ему плечи.       — Будь бы это так неприятно, ты бы брыкался посильнее, — сказал он, смотря в глаза напротив. Юноша непримиримо смотрел, но в конце концов отвернулся. Смутился.       В какой-то момент Дотторе отпустил пятку и стал на последние сантиметры ближе. Руки на его плечах, прежде стискивающие, вдруг расслабились. На несколько секунд в комнате стало тихо.       Когда доктор снова сел на место, он с прежней ухмылкой спросил:       — Ну как мигрень? Прошла?       Скарамуш лишь цыкнул и закатил глаза.