а случай ли?

–Да ты, блять, сука ёбанная, можешь нормально хоть что-то сделать?– злостно шипел Поля в микрофон, пока Миша не мог отойти от приступа безостановочного смеха. Ипполит позвал Бестужева поиграть «во что-нибудь и поболтать в дискорде». Выбор последнего пал на майнкрафт – любимую игру его подросткового периода, Муравьёв охотно согласился. А теперь он кричал на Бестужева из-за того, что тот специально затащил крипера в их дом, над которым Поля упорно трудился без малого два часа. Немного успокоившись, Поля внезапно спросил, понизив голос, чтобы мать в соседней комнате уж точно ничего лишнего не услышала: –Так… Что у вас с Серёжей? –Не знаю, всё как-то сложно.– честно ответил Миша, откидываясь на спинку стула, прикрывая тяжёлые веки,– Сегодня надеюсь решить этот вопрос. –Ты сегодня к нему?– с удивлённой усмешкой спросил Поля, в ответ он услышал невнятное «угу»,– Держи в курсе происходящего.– снова невнятный ленивый звук, обозначающий согласие. По прошествии получаса и починки взорвавшийся части дома, Миша со словами: «Ебать я засиделся», хлопнул крышкой ноутбука, даже не попрощавшись. Он быстро переодел свои домашние, заляпанные всем тем, чем только можно, излюбленные домашние штаны и бежевую футболку из масмаркета на приличную «парадно-выходную» серую толстовку и чёрные джинсы, схватил рюкзак и выбежал из квартиры. Через десять минут ему уже следовало стоять перед входной дверью в Серёжином подъезде, а вместо этого он переходил дорогу на соседнюю от своей улицу, хрустя мокрым снегом под ботинками. За рекордное время он долетел до нужного дома под песни Щенков и Земфиры. Миша хотел было позвонить в домофон, но вместо этого решил сперва собраться с мыслями, потому закурил, сидя на скамейке и выводя абстрактные фигуры носком ботинка на снегу. В его голове появлялись разные варианты развития событий, включая тот, что означал бы, что это их последняя встреча или тот, где это начало чего-то нового. Но сначала требовалось бы собраться с силами и позвонить в чёртову дверь. Наконец он оказался в подъезде, поднялся в удивительно чистом лифте, дёрнул ручку уже открытой для него двери и вошёл в квартиру. Серёжа стоял, оперевшись на косяк плечом и сложив руки на груди. Его губы растянулись в улыбке при виде Миши, суетливо отряхивающего промокшее шерстяное пальто от снега. –Тебе обязательно было сидеть на морозе курить? Вот здесь бы на балкон вышел, и то теплее.– Бестужев поднял на него такой взгляд, будто он – оленёнок в свете фар несущейся машины по ночной трассе. Блять, как же глупо вышло: он до последнего надеялся, что Серёжа не смотрит в окно. Он наверняка видел, как Миша появился под его окнами, постоял, закурил и сел на скамейку, да ещё и у соседней парадной. Какой стыд. А ведь он до последнего возлагал надежду на то, что не выдаст собственного волнения и нервозности. Не получилось от слова совсем. Выдал сам себя, даже не зайдя в квартиру – вручите премию,– Ладно, давай, проходи уже. Миша кивнул, будто сам себе, повесил пальто на металлическую вешалку для верхней одежды, а в глаза сразу же бросилась женская белая куртка, естественно, Бельской. Внутри неприятно кольнуло не от ревности, а от чувства, что он лишний и лезет не туда, куда следовало бы. После небольшого мешканья в коридоре Миша прошёл вслед за Серёжей в знакомую гостиную. Пока Серёжа что-то быстро печатал в телефоне, Бестужев неловко присел на подлокотник дивана. –Итак,– начал Серёжа, отложив телефон в строну. Он стоял поодаль от Миши, за противоположной частью стола,– поговорим? С чего хочешь начать? –Может, выпьем сначала?– встречный вопрос. Бестужев шутил, однако его смех – просто защитная реакция. Он хотел как можно дальше оттянуть момент, ведь вопрос ещё не был сформулирован, а при любом умственном движении в том направлении, внутри черепа просто появлялась та самая обезьянка с тарелками и начинала стучать, разгоняя все до единой мысли. Серёжа закатил глаза,– Я не настаиваю, просто предложил,– Миша вскинул вверх руки, как бы говоря, сдаюсь, ты задавил меня своим авторитетом. –Ещё не вечер, а ты уже за бутылку. На трезвую голову сложно уже говорить?– от любого человека Рюмин воспринял бы такое как пассивную агрессию, но Серёжа просто иронизировал (ну, Миша надеялся, что прав. Убеждал себя в этом). После недлительного молчания он продолжил: –Значит начну я. Ты тогда, в машине, завёл тему про поцелуй, я объясню: это было просто иррациональное решение, тем более ты начал первый, я просто поддался. Понравилось ли мне? Я не буду отрицать. Значит ли что-то пьяный поцелуй – решай сам.– Апостол скрестил руки на груди, смотря на Мишу как бы сверху. Последний сфокусировался на его лице, выискивая хоть одну эмоцию, в которой читалась бы надежда на… что-то хорошее для Бестужева. –Хорошо. Ладно. А что же ты тогда, блять, приехал ко мне, уложил спать, прилёг рядом?– ответ на Серёжин монолог вырвался сам, получилось не очень мягко. Апостол, не разрывавший до этого зрительный контакт, отвёл взгляд в сторону, не найдя ответа,– Да ты сам себе признаться не можешь, что это было. Был бы смелее – признал. Чего ты, блять, боишься? Вопрос остался без ответа. Миша, до жути раздражённый, подскочил с места и направился к двери – нахуя он вообще здесь, если ни к чему нормальному встреча не приведёт. Он долетел до прихожей, когда чужая рука резко одёрнула его за запястье на себя. Они встретились глазами. Взгляд Миши – выжидающий, с насмешкой, даже разражённый, а Серёжин почти нечитаемый, собственно, как всегда, но на дне зрачков колебалась неуверенность. Бестужев дёрнулся спустя пару долгих секунд, проведённых в звенящей тишине, в этот момент Апостол сжал его руку сильнее, наверное, запястье после того заплывёт синяком, и притянул к себе, прижавшись губами к губам. Миша на несколько долгих секунд выпал из реальности. Слишком неожиданно, но внутри разливалась тепло от приятного удовлетворения. Ещё за день до этого дня у Бестужева мелькнула мысль, что именно этим весь их разговор и закончится, но та мысль быстро пропала, он даже не допускал такого. Но ведь случилось! Вернувшись из короткого мысленного забытья, Миша ответил, цепляясь руками за чужую футболку. Поцелуй вышел слегка смазанным. Однако второй, третий стали более чувственными. В таком положении они сделали буквально пару шагов в сторону спальни, однако, не дойдя до комнаты, Миша остановился возле косяка и, помедлив с полсекунды, опустился перед Серёжей на колени. До неизбежного их отделяло всего мгновенье, одно действие. Но Рюмин по-прежнему, не отрываясь, смотрел снизу вверх на Серёжу, будто чего-то ожидая, обдумывая что-то. На самом деле он не ждал ничего и в этот момент не мог соображать совершенно ничего. И всё же нечто останавливало, тормозило от шага в пропасть. – Всё нормально? Ты…– эта фраза, тихая, с мягкой интонацией из уст Муравьёва-Апостола подействовала как отрезвление, и Бестужев торопливо, вместе с тем, нервно опустил взгляд. Когда он трясущимися руками потянулся к резинке домашних брюк, Серёжа осёкся на полуслове и замолчал. За секунду до воздух пронзило острое напряжение, казалось, направление его тонких нитей можно было легко проследить, и они бы связывали две фигуры в полутёмном коридоре. Миша дёрнул вниз резинку брюк вместе с резинкой боксеров. Он взял в рот член, и, несколько раз проведя языком по головке, медленно продвигаясь дальше, вновь поднял глаза на Серёжу. Последний безотрывно смотрел на Мишу из-под полузакрытых век, на его лице читалось неприкрытое возбуждение. Бестужев заметил, что дыхание мужчины стало сбивчивым, поэтому он начал ещё глубже вбирать в рот. Когда Серёжа достиг определённого состояния, то потянул Мишу вверх за волосы, заставляя встать. Они встретились глазами, у обоих там читалось желание действовать дальше. Но внезапно Апостол произнёс, совсем тихо: –Не надо… давай не будем продолжать. Не сейчас. Миша громко сглотнул и кивнул, он чувствовал горечь внутри, но с другой стороны ясно понимал, что слишком рано, и время подобрано вовсе не то. Серёжа в свою очередь, пока Бестужев совершал сложные умственные и эмоциональные процессы, отвлечённо глядя в пол, скоро отлучился в ванную, чтобы умыться холодной водой и прийти в нормальное состояние. Смотря в зеркало на отражение, он корил себя за то, что так глупо и просто повёлся на сиюсекундную мысль, возникшую в голове. Он хотел всё обдумать и действительно обговорить, прежде чем предпринимать такого рода действия, однако повёл себя совсем противоположно. Когда Серёжа вышел из ванной, Миша сидел в гостиной на том же подлокотнике, смущённо глядя в пол. Им нужно сделать вид, будто ничего не было, так? –Чего я боюсь?– Апостол повторил заданный ранее Мишей вопрос,– честно, ничего. Мне не страшно от этой симпатии, я её признаю, но понимаю, что она может пройти, если я не буду потакать ей. А я не планирую, потому что мне нужны нормальные, надёжные отношения, а не вот эта неопределённость с… тобой. Ещё, знаешь, я не люблю и стараюсь избегать неконтролируемо пьющих людей,– «прямо как ты» остаётся непроизнесённым, но подразумеваемым для обоих,– Поэтому не собираюсь ввязываться с тобой, Миша, во что-то большее, чем есть сейчас. Потупленным взглядом парень смотрел на него, кивая в протяжении всего монолога. Блять, конечно, он догадывался, что если ничего серьёзного у них не выйдет именно по этой причине, из-за него, блять. –Значит, это просто ёбанная интрижка? Так?– Муравьёв хотел запротестовать, но Миша не дал себя перебить,– Да, блять, именно так. Отлично ты, кстати, не потакаешь симпатии, так ты сказал? А вот там,– Бестужев указал на тот злосчастный косяк, возле которого десяток минут назад он едва ли не отсосал Серёже,– блять, что было?– оба замолчали. Излишне эмоциональная речь на грани крика с непривычно активной жестикуляцией вымотала Мишу. Однако ему уже было невозможно закрыть рот, он продолжил закидывать Серёжу, спокойствие которого неиссякаемым не было, обвинениями и вопросами: –Ты же понимаешь, что издеваешься над тремя людьми? Ладно надо мной, я-то, блять, переживу; ты сам виноват в этом творящемся пиздеце; но Аня? Она даже ничего не знает.– когда лицо Апостола потускнело, взгляд упёрся в пол, а равнодушие, переходящее в раздражение, резко сменилось горечью, Миша понял, в насколько больное место сейчас ударил,– вот, подумай об этом.– не мог не добавить Бестужев, хотя прекрасно понимал, что это лишнее свосем. Вновь на долгие пару минут воцарилось молчание, которое затягивало настолько, что нарушить его, издать хоть звук, казалось физически невозможным. Миша сидел, глядя в пол, нервно хрустел пальцами, до ноющей боли изгибая их. В голове практически испарились все мысли, он высказал всё то, что хотел и даже больше. Подняв взгляд с пола, который остановился на Серёже, стоящем в той же позе: он стоял, оперевшись на стол, сложив руки на груди, глядя пустым взглядом в неопределённую точку пространства, внутри Миши что-то сжалось, но не с жалостью к другому (жалость – плохое чувство), а с колющим призрением к себе и желанием молить прощения. Особенно после того, как Бестужев сделал пару робких шагов в сторону Апостола, даже не сдвинувшегося на сантиметр – будто тот и не замечал мира вокруг, у которого глаза блестели от выступившей влаги, чего он, в общем-то, тоже не чувствовал. Серёжа глубоко погрузился в мысли обо всём и одновременно ни о чём. Из такого амёбного состояния его выбил Миша, мягко и осторожно обвивший его руками за шею в успокаивающем жесте. Его дыхание в щёку обжигало, тихое «блять, прости, пожалуйста», которое Миша как в горячке всё повторял, отрезвляло. Серёжа обнял его в ответ, положив холодные ладони ему на спину. Это было куда интимнее, чем тот недо-минет. Серёжино лицо уткнулось в плечо Рюмина, а Миша, сам того не заметя, левой рукой стал перебирать его тёмные волосы, пахнущие каким-то древесным, но свежим одеколоном. Они запросто могли бы простоять таким образом хоть до скончания веков, даже когда Серёжу из упокоенного состояния вывела вибрация телефона на столе, он убрал только одну руку, наклонился немного назад за устройством, но по прежнему обнимал Мишу за талию. Однако как только Апостол разблокировал телефон и проверил адресата сообщения, то Рюмина обдало холодом – тепло чужого тела исчезло. «Анечка» – прочитал Миша. Конечно же. –Знаешь, я, наверное, пойду.– еле слышно промолвил Бестужев. Внутри его просто разрывало от чувства усилившей свои права в его душе влюблённости и ебучей ревности, разжигающей ненависть к самому себе, ведь на последнее у него нет никакой прерогативы, значит он не должен её чувствовать, не должен присваивать чужое, но она нещадно жгла. –Да,– слегка растерянным тоном ответил Серёжа, ещё, кажется, не до конца пришедший в себя,– увидимся. –Надеюсь.– прозвучало в ответ совсем тихо. Бесстыжая Рюмка срочно нужно нахуяриться 16:52 давай ко мне на ночь 16:52 кондраш, это всё 16:52