ворон и его человек

Кровь, застывшая едва заметными кляксами на фоне черноты, отдает на языке прогорклым вкусом, Птица машинально убирает ото рта пальцы и продолжает смотреть расфокусированным взглядом в стену. Сережа должен вернуться с минуты на минуту, надо встать и привести все вокруг в подобающий вид, насколько выйдет, но… Попытка встать с пола оборачивается вспышкой боли, пронзающей лопатки острым лезвием и вырывающей с искусанных до висящих ошметков кожи губ сиплый хрип. На большее у Птицы сил уже не хватает вовсе, да горло все сорвано и саднит, только желание защитить Сережу от такого удручающего зрелища, вплетенное в естество вольфрамовыми нитями, заставляет пытаться. До себя ему дела нет, да и зачем? Птица всегда все портит. И лучшее, что он может сделать, — не заставлять Птенчика волноваться за него. Звук шагов эхом отскакивает от стен офиса, и это слышится Птице приговором, окончательно придавливая его к ледяному полу поломанной куклой. «Не справился, ничтожество» звучит набатом в голове, сжимая виски в крепкой хватке разрушительных мыслей и затапливая кислотой, разъедающей изнутри. Боль со всех сторон выдирает из пернатого куски, перемалывает его до состояния ничего, когда даже не существуешь почти, и выплёвывает бесполезный комок черных перьев, убивший сам себя ядом мыслей и лишающими рассудок эмоциями. Птицы нет, отдан на растерзание собственным демонам, глумливо скалящим клыки в бездне сознания, потому что бездарен, ничтожен, не способен ни на что, приносит Сереже только боль, и, наверное, даже лучше если от него совсем ничего не останется, Птенчик погорюет и начнет новую жизнь без хаоса и разрушений. — Это совещание длилось вечность, я уж думал, никогда не закончим. А так хотелось скорее вернуться к тебе, Птиц, — спокойный голос Разумовского срывается в едва различимый за пульсирующим шумом в ушах шепот, и Птица проклинает себя, слыша в интонациях чужую боль и липкий страх. Ведь с ракурса Сережи картина открывается во всем «великолепии», видно все, что он не успел спрятать. Острые зубы ненависти к себе впиваются в истекающее кровью и смолой сердце так, что весь кислород из легких испаряется за доли секунд, пернатый только успевает выдавить из себя ответ прежде, чем коктейль эмоций станет совсем разрушительным. — Порядок, все уберу. Будто Сережа внезапно ослеп и не видит, какие проплешины и следы от когтей прорезают потускневшее оперение на крыльях, словно уменьшившимися в несколько раз и выглядящими откровенно жалко. Не замечает россыпь багровых брызг и несколько покрывшихся пленкой лужиц, на их поверхности застыл антрацитовый пух, который частично прилип к изогнутым когтям немым укором и отвращением по отношению к самому себе. Не обращает внимание на вспухшие оголенные участки кожи с глубокими царапинами у основания крыльев, выглядящими как единая рваная рана, будто кто-то пытался вырвать крылья. Хотя почему будто. Серёжа все подмечает, прикрывая рот ладонью, и с глухим стуком падает на колени рядом, скорее всего, разбивая их до фиолетовых синяков и марая штаны во влажных разводах. Он не должен был видеть его таким, Птицу колошматит от колючей как терновник вины, проникшей в сосуды и ломающей их изнутри до состояния месива. Крылья судорожно вздрагивают под гнётом эмоций, от чего горячая волна боли накрывает все тело, погребая под собой, заставляя позорно заскулить и начать ненавидеть себя ещё сильнее. Птица хочет рассыпаться кучкой пепла, обернуться грязно-серым прахом, только бы Сережа не начинал вот так всхлипывать, громко дыша в попытке не заработать паническую атаку и пытаясь понять, что делать. Прикосновения прохладной ладони к щеке бьют сильнее пощечин, пуская электрический ток, Птица смотрит загнанным в ловушку зверем и чувствует, как по уже влажным щекам текут неожиданно горячие капли. — Что случилось? — Сережа ближе придвигается, едва ощутимо гладя перепачканную кровью птичью ладонь свободной рукой, от него веет почти осязаемым состраданием. В голубых глаза Птица не видит укор, обиду или жалость, которые ожидал разглядеть, там плещется бескрайнее беспокойство, жгучая боль и непонимание происходящего. Развалины самообладания и рассудка не сдерживают больше рвущиеся наружу слова, каждое из которых вновь обжигает раны на лопатках и крыльях раскаленным металлом и обугливает плоть до отвратительной вони, существующей только в сознании пернатого: — Я ежедневно рушу то, что строилось неимоверной ценой, что значит для тебя больше всего, а ты это принимаешь. Почему? От меня ты видишь только укор, слышишь оскорбления и никогда, — интонация становится более дёрганной, Птицу топят собственные надумки, искаженное восприятие происходящего из-за неумения понять свои эмоции. Сережа уже сидит вплотную, гладя по щеке и ладоням, но Птица не замечает, вцепляясь клыками в порванные губы и лихорадочно продолжая, — ничего хорошего, кроме как в постели. И защищать тебя у меня не выходит, охрененный защитник, сопли развесил и сидит на полу, даже крылья сам себе вырвать не смог. Слабак. Крылья свои Птица обожает до безумия и трепета в грудной клетке, для него они символизируют свободу, силу и мощь, сплетающиеся в единое целое и являя миру его часть. Коснуться их даже Сереже не позволил сразу, пряча обсидиановое сокровище и растворяясь с шипением в тенях при обо настойчивых попытках, только потом стал сам протягивать крылья под ласковые прикосновения. А сегодня… Птица не понимает, когда в голове все смешалось в непонятную массу, тянущую на дно собственных страхов, только отпечатаны свои же слова «Я буду защищать тебя любой ценой. Даже от себя.» Нет, они с Сережей не ссорились, даже мило (по оценке Птицы) ворковали за завтраком, и пернатый вдруг дал эту клятву и получит в ответ переливчатый смех и неожиданный теплый поцелуй в щеку. Пиздец пришел откуда не ждали, когда в руки пернатого попал оставленный Разумовским на столе детский рисунок с вороном, душащим маленького мальчика за шею в попытке отобрать его жизнь. А Птица — не каменное изваяние без эмоций, сколько бы не пытался показать обратное, спектр его чувств весьма широк и не отличен от привычного человеческого почти, но загнан в клетку и заперт на крепкий засов. Тот со скрипом и слетел, выпуская сдерживаемый ранее хаос из непонятных пернатому ощущений, под ворохом воспоминаний о годах, когда ненависть лидировала в их с птенцов отношениях с огромным отрывом, и это потянуло Птицу на дно. Сережин страх, сдавливающий горло до невозможности сделать вдох, его извечные шараханья от крылатой тени, кошмары, наполненные шорохом перьев, как уже в студенчестве обходил стороной всех похожих на воронов птиц, боялся увидеть на полу комнаты пёрышко, даже будь оно точно голубиным или какой-то еще птички… И все крылья, перья. Воспалённый разум, заплутавший в лабиринте своих же ловушек, воспринял это слишком буквально и выстроил косую логическую цепочку: защищать даже от себя, Сережа опасался всего, что напоминало о птичьей природе сущности, надо обезопасить его. Это было похоже на дурманящее наваждение, рациональность орала внутри и драла когтями нутро, но Птица так дорожит своим Птенчиком, что дает омуту утянуть себя на дно и разбить об него. Внутри все с хрустом перемалывалось в крошку, от которой пернатый задыхался, когда тянул когти к основанию драгоценных крыльев, хоть грудная клетка будто сжалась в несколько раз и безбожно давила на легкие и сердце. Боль от первых борозд, глубоко прорезавших пух и кожу на лопатах, сорвалась с губ протяжным вскриком, облетевшим весь офис и отразившимся от стены, оглушающе. И все превратилось в единое алое марево разрывающего жара, побежавшей по чернильным перьям и спине крови, перед глазами все поплыло от слез боли, ненависти к себе и странной пустоты, захватывающей Птицу по миллиметрам. Он ведь всегда себя ненавидел, как бы не демонстрировал обратное, а тормоза сорвали собственные мысли, ставшие последней каплей в море накопившихся за годы ощущений. Поддался на свою же слабость. Не пересилил себя. И потерял. — Дурак, — от Сережи пахнет кофе и немного его любимым шампунем, Птица почему-то уже тонет в аккуратных, не тревожащих раны, объятиях подрагивающего от эмоций Разумовского и дышит в бледную шею с россыпью веснушек, — хватит запрещать себе чувствовать что-то больше привычного, хватит тащить все на себе и таить свои мысли. Я тебя люблю, Птиц, слышишь? Со всеми твоими противоречиями, молчанием, странными поступками. Тут ты всегда тот, кому много лет назад я добровольно вручил свое сердце и доверил жизнь и никогда об этом не жалел. C этими словами рука Сережи ложится на шало бьющееся сердце Птицы, грозящееся уже разорвать его грудную клетку, обнажая осколки ребер, и выпрыгнуть оттуда, а Птица ловит каждое слово и жест как послание свыше: неужели он, измазанный в тысячах слоях сажи и крови, преследуемый криками сгоревших жертв и собственной агонией, может быть настолько любимым? И может любить себя самого со всеми рвущими естество новыми эмоциями и чувствами? Не замечает даже, как задает эти вопросы вслух, утопая в близости своей половинки, согреваемый теплом личного рыжего солнца. Уверенное «Да» прямо над ухом раздается сразу, и в выжженном лесу прорастает первый, пока еще слабый зеленый побег, который со временем и при должном уходе даст началу другим росткам, и метафорический лес зазеленеет вновь. — Мы с тобой это обсудим. Как ты не любишь: словами. И больше ты не будешь тащить все на себе, я давно уже не хрупкое существо, вечно набивающее синяки, — Птица хмыкает, вспоминая недавний полет Сережи во все с кровати и начиная подбирать осколки своего разбитого сознания, Разумовский похоже закатывает глаза и продолжает серьезным тоном, целуя птичью макушку, — но сначала обработаю твои раны, и только попробуй скривить свою извечную рожу, когда будет щипать, и я начну дуть. Птица даже за, если Сережа подует на его царапины, потому что впервые примет эту заботу полностью, не пытаясь отгородиться за ледяными стенами гордости и въевшихся в него установок. А когда крылья вновь обретут ту мощь и станут такими же крепкими, пернатый обязательно покажет своему Птенчику всю красоту ночного Петербурга с яркими огнями с невиданной им высоты. Может, Птица научится не ненавидеть себя.