ворон и его человек

Сережа громко смеется, немного запрокинув голову назад, в его широкой улыбке — все тепло солнца, согревающее истекающую мазутом вперемешку с кровью душу Птицы. Только все это не для него, кутающегося в пелену теней и собственных крыльев у панорамного окна башни, хоть об его присутствии прекрасно знают. Олег как-то быстро свыкся с существованием Птицы, не ведясь на пробирающие до нутра провокации и откровенные угрозы, а тому оставалось только смириться, вот так они и оказываются втроем в офисе. Условно втроем, Птица ведет покрытым перьями плечом, сильнее впиваясь клыками в собственные губы, чтобы с них не сорвалось выдающее недовольство шипение. Мысль, что он лишний, червем прогрызает череп и въедается в самую подкорку, растворяясь в ней кислотным ядом, растекающимся волнами по всему телу. — А помнишь презентацию предпоследнего обновления, Волче? Ты тогда еще принял журналиста за наемника, это ж надо было, — Олег что-то отвечает про ответственность под тихий смех, но слова звенят пустотой: внутри у Птицы атомная война, не меньше. Это он нашел тогда настоящего киллера, о котором никто не знал, раскроил его пустую черепушку смоляными когтями, пачкая их ошметками плоти, потому что никто не смеет Сережу трогать. Хочется с ехидной усмешкой выплюнуть им в лицо эту правду, чтобы увидели, какой из Олега телохранитель, но Птицу сдерживает стальными прутьями привязанность к своему Птенцу. Уже не к его. Да и был ли Сережа когда-то его? Птице бы ненавидеть Волкова, желая вырвать трахею или как минимум выпустить в него обойму пуль, за то, что Разумовский рядом с ним другой совсем: тактильный, открытый, не переживающий, что вдруг сказал что-то не так. Сережа Олега по-особенному любит, пуская его в уголки сердца, куда даже пернатому хода нет, а тот отвечает тем же, позволяя себе сбросить образ жесткого наемника и тихонько посмеиваться. Досада рвет Птицу так, что дыхание становится тяжелым как у загнанного зверя, проросшая репейником зависть цепляется за эти ошметки, тянет в разные стороны, что остаются сочащиеся кровью лоскуты. Но убрать Олега, который по-своему защищает Сережу и готов отдать за него пахнущую порохом душу, не может из-за заботы о Птенце, да и благодарен, насколько может, за это, что уж скрывать. Поэтому Птица давится словами и ощущениями, загоняет их в чертоги воспаленного разума, и безмолвно наблюдает, теряя себя в костре противоречивых эмоций. Мерзко от того, насколько тесно в своем теле от боли, рвущей и так уже растерзанное за годы молчания сердце, в котором пылает любовь к Разумовскому. Она обвивает крепким плющом все внутри, каждую клеточку собой, сука, пропитала, не вырвать когтями, не вырезать ножом, не выжечь огнем, от бессилия перед чувством хочется разодрать запястья. Алое ведь так прекрасно на черном, даже если это собственная кровь на чернильных перьях, стекающая густыми каплями и разбивающаяся брызгами об пол. Птице нетрудно раскроить лезвиями когтей хоть всего себя, хоть даже с его регенерацией рваные раны будут затягиваться дольше, но Сережа наблюдательный до жути, хоть чаще и кажется растерянным и погрязшим в собственных мыслях. Будет крутиться рядом, бросая быстрые и нерешительные взгляды и вечно облизывая трескающиеся губы от волнения, а у него от чужого беспокойства перья охапками полезут, выстилая пол темным и неожиданно мягким ковром, чертова вина в горле комом встанет, хоть ни взглядом, ни словом ее не выдаст. Привязанность Серёжи для Птицы глотком свежего воздуха после удушливой гари и смога кажется. Разумовский всегда ароматный кофе для него по утрам делает, зовет оценить обновление Vmeste раньше всех, заказывает еду без нелюбимого пернатым лука, оставляет аптечку с самым необходимым в офисе после свершения правосудия и не спит, спрашивая Марго, обработал ли Птица раны. Слова и поступки в его сторону отпечатаны в подсознании так, что ничем не сотрёшь, хранит их все за семью замками в самых дальних и не поломанных кусках сердца. Серёжа ведь Птицу любит, но по-другому. И Птице, привыкшему полностью контролировать все, тошно от того, что он сдается Разумовскому, хоть и не явно, с оговорками и по мельчайшим крупицам. Даже эти отданные толики власти над собой дорого стоят птичьей душе, из которой с каждым разом новый кусок вырывается, оставляя сочащуюся алой кровью дыру и нарастающую пустоту. Может, в один день пернатый заблудится в ней, потеряв последний путеводный огонек в виде адресованной лишь ему улыбки Разумовского, его окружит могильный холод и ломающая тишина, но… Птица будет молчать, чтобы Сережа мог вот так искренне смеяться до слез, чуть ли не по-детски хватаясь за живот и зажимая рот рукой по старой привычке, чтобы не быть слишком громким. Птица будет до последней текущей в венах капли крови защищать своего человека и даже Волкова при необходимости, чтобы Сережа мог ощущать так нужную ему поддержку в любую минуту и даже секунду. Птица будет огрызаться, отвешивая «комплименты» и почти плюясь ядом, чтобы Сережа мог спокойно заниматься делом своей жизни, от которого у него глаза пламенем пылают, а не тратить лишние нервы на него. Птица со своей любовью не полезет, чтобы Сережа мог быть счастлив с Олегом. Это аксиома, поэтому Птица душит свою привязанность и боль, перебивает их коктейлем из озлобленности и ненависти. Чувствует нечто похожее на удовлетворение и сытую радость лишь в момент, когда в костре правосудия погибает очередной зажравшийся мудак, представляющий угрозу для Серёжи. А Разумовский тяжело вздохнет, увидев взъерошенного и пропахшего едким дымом пернатого, и молча уберет с костлявых коленей ноутбук, чтобы Птица мог лечь и хоть пару минут ощутить нужное тепло. Он горит в собственном огне ежедневно, но тепло от Разумовского как солнце: яркое, пробирающее до темного нутра и такое блять нужное. Пернатый иногда даже ластится сытым котом, позволяя трогать чернильные крылья и волосы и подставляя их под бережные прикосновения, от сережиных ласковых рук он готов принять долгую и мучительную гибель. Птица может выигрывать битвы, отпихивая Сережу и ломаясь от этого каждый раз, но войну заранее проиграл: полюбил Птенца сильнее себя. И сейчас чувствует металлический вкус крови, быстро слизывая ее капли с губ, чтобы Сережа не заметил и не начал спрашивать. Объяснять что-то ему Птица не собирается вовсе, продолжая заполнять всего себя агонией и рвущей на части отвратительной серой тоской, этот путь одновременно и прост, и сложен. Даже погруженный в плен своих мыслей Птица замечает, как Сережа неожиданно напрягается натянутой струной, сжимая губы в тонкую полоску, пока Олег что-то на ухо ему увлечённо шепчет, руку на плече Разумовского сжимая. Инстинкты включаются мгновенно, пуская мириады нервных импульсов и стирая отвлечённые мысли на раз-два, но Птица остается недвижимой тенью со встопоршенными антрацитовыми перьями на раскрытых крыльях, пристально считывая каждое движение мужчин, мимику на лицах в поисках тревожных звоночков. Заметит хоть один — понесется пизда по кочкам, но пока между мужчинами ведется просто разговор без признаков агрессии или угрозы для Сережи не полезет, пусть внутри и все скребется, желая иного. Вот Олег слегка хлопает Сережу по плечу с улыбкой, в которой отчетливо видно довольство, и встает, бросая какой-то странный взгляд на Птицу, тот отвечает приподнятой бровью и предупреждающим оскалом: что надо? Под ребрами вскипает лава непонимания и настороженности: незнание — вещь опасная и дающая другим чувство превосходства и контроля над тобой, такого пернатый никому позволить не может, вот и чуть ли не шипит. Волков же загадочно улыбается, порождая желание стереть это выражение с его лица, и быстро уходит, Птица мгновенно отделяется от теней, следующих за ним шелестом крыльев и терпким запахом дыма, и поближе ко вставшему Разумовскому подходит. — Все в порядке? — пернатый на Сережу за секунду переключается, это у него в ДНК вплетено, в программный код записано, оглядывает с ног до головы, ощущая тягучую и непривычную нежность под ребрами, которую выдернуть из себя не в силах. А Сережа словно игнорирует вопрос, сапфировыми глазами в янтарные смотря и почти не дыша, чуть ли не хрустит костяшками пальцев, нервничает жутко — Птица его наизусть знает. Пернатый не давит, хоть и бесится от непонимания ситуации, и ждет, хоть терпение сгорает быстрее спички. Желание догнать Олега и узнать, какая хуйня произошла за секунды, растет в геометрической прогрессии, порождая острую, пробирающую нутро злость к Волкову и самому себе. Птица почти готов сорваться, когда секунды тишины лениво превращаются минутами, но Сережа делает глубокий вдох и тараторит то, от чего все, во что он верил годами, разлетается веером осколков за считанные мгновения, оказываясь гнилой ложью: — Я думал, что ты… Что ты не чувствуешь того же, а Олег — друг, всегда им был, мы обсуждали много раз. А ты, оказывается, чувствуешь, Олег понял, я — нет, — Сережа слова съедает и пропускает, как нервничает жутко, но голос отнюдь не дрожит, а звенит уверенностью и искренностью, которой хочется дышать вместо кислорода, — Я тебя люблю, Птица. Птица тонет в любви, которая плещется в голубых глазах Сережи вместе со святой уверенность в сказанном, и сдается своему Птенцу окончательно, пряча лицо в рыжей макушке с тихим вздохом и ощущая тепло тысячи солнц от обхвативших его рук.