— Рыжая бестия. — Птица стискивает челюсти, — краем глаза замечаю его сжатые ладони на простыне, — и чуть ли не порыкивает, его желание ясно как солнце в безоблачном небе, и все внутри меня рвётся дать и взять, срывая поводки и несуществующие тормоза. Я достаточно резко опускаюсь на член до шлепка кожи о кожу, оставляя розоватые полосы от ногтей на плечах мужа и вздрагивая от сразу обдающего изнутри жара, и роняю стон, замечая капли собственной крови на чужих губах, заводит адски.

— Возьмите меня уже… нормально. — шея жжется от укусов и поцелуев, Саша ногами Птицу оплетает, скрещивая щиколотки за пернатой спиной и зашипев довольной кошкой: Серёжа прикусывает за плечо, всасывает кожу до очевидного следа и бедра вскидывает. Члены внутри толкаются глубже, как ей надо, как ей будет хорошо и жарко точно в геенне огненной. — Ещё, жестче.


Сережа не считал себя слабым довольно давно, но рядом с Птицей, отравлявшим жизнь годами из-за своей искаженной и разрывающей на части привязанности, он мог (хотел) чувствовать себя слабым.

Птица жмурится до звезд под веками и откликается на чувственное удовольствие раскатистым порыкиванием, распахивая глаза, когда губы обжигает чужое дыхание. У склонившегося над ним Тряпки откровенно кокетливая улыбка без налета пошлости, лезущие в глаза рыжие пряди, которые хтонь бережно отводит в сторону и заправляет за уши — покраснели все же.

— Ты дрочишь на меня, тебя ко мне тянет, и не можешь с этим справиться, бедный волчонок. Мне нужно было убедиться в своих догадках, а ты вчера так сладко выстанывал мое имя, что все стало ясно. Хочешь, но молчишь. Прекрасно, когда есть инициативный я.