Огонь, иди со мной

— А хорошая сегодня погода… Не жарко. — В такую погоду хорошо повеситься.

Чехов «Дядя Ваня»

Охотники проводят большую часть жизни в ночи, среди теней. Города — низкие, здания ползуче лепятся к почве, старая бедность пригибает дома к фундаменту. Люди в социально болотистой местности, равнодушные ко всему, с иссохшим от скуки мозговым веществом, лишенные перспектив, чаще водят себя погулять в сумеречные зоны сознания, откуда недалеко до изначальной тьмы. А там они должны все тронуть руками, пока не сожгут пальцы. Дин давно заметил: глупость прямо пропорциональна злу. Они ходят парой. Что-то есть в охотничьем существовании от кротовьего, они роют проходы из полутьмы в полусвет, пробираясь по ним на карачках. Папа с детства отучал их держать голову высоко, глаза — в небе. Нужно твердо стоять на ногах, иначе крыша поедет. Нужно быть ближе к земле, это и Сэм усвоил, каким бы он ни был смятенным, поделенным напополам между пластами двуязычной реальности. Дин из своей одномерной плоскости и вовсе не знает, как жить иначе. Он почти не встречает людей, оторванных от твердой поверхности. Какие-нибудь писатели или поэты, художники и музыканты, витающие в высших сферах, им почти не попадаются. Интеллектуальная элита чаще обитает в больших городах, а у охотников в мегаполисе всегда было мало работы. Там, где каменно-темное небо, другие легенды и символы. Каменно-темные. И вот странный случай: слияние города с деревней. В очередном захолустье, потрепанном всеми финансовыми кризисами, которые только случались, шарахает экономический взрыв. Жили в нищете, а внезапно Хуй-знает-где-вилль превращается в новый плацдарм для рынка. Расцвет тут, расцвет там. Инновации, инвестиции. Открывается предприятие, которое подохло едва ли не во времена Великой депрессии. Приезжие скупают недвижимость. Местные переодеваются из китайского ширпотреба в премиальные бренды. Пересаживаются с колымаг в глянцево блестящие тачки. На центральной площади, перед зданием мэрии, строят мраморный фонтан. СМИ выкрикивают духоподъемное. Городок копит жир и лоснится. Новая Мекка капитализма. Звонит Бобби, говорит: тут что-то не так. Дин спрашивает, пропадают ли люди. — Ага, — отвечает Бобби. — Но полиция все покрывает. Я узнал от знакомого парня, он там раньше жил, приезжал навестить родичей. Все началось с появлением новых парней в администрации, которые неизвестно откуда взялись и давай со всей энергией перестраивать город. Какие-то «чикагские мальчики». Дин морщит лоб. Сэм говорит: — Группа экономистов в Чили, которые после прихода к власти Пиночета строили в стране свободный рынок. Дин не спятил, он знает, что Сэма тут нет. Но у него хорошая память, и он помнит, как его брат однажды рассказал ему нечто подобное. Он едет разбираться. «Чикагские мальчики» поклоняются богу Молоху и буквально скармливают ему людей. За чертой города, в охраняемом старом сарае, устроили натуральное капище. Запах крови ползет изо всех щелей. Через поры благополучия просачивается эта ржавая накипь. В общем, ничего удивительного. Деньги всегда жрали жизни. — Дин, будь осторожнее, — с тревогой говорит Сэм. — Это настоящий заговор. Тебе нужна помощь. — Обойдусь, — отвечает Дин. Он звонит Бобби и спрашивает, как убить бога. — Думаю, Кольт сгодится, — говорит Бобби. — Только почему бы тебе сразу не приставить его к собственной голове? Быстрее будет. Ты что, обалдел, идиот? У Дина нет ни сил, ни настроения лаяться, он делает вид, что прервалась связь и выбрасывает телефон. Сэм глядит укоризненно. — Это самоубийство. Дин берет Кольт. Он ощущает себе на вендетте, в крестовом походе против… Он не знает, кому он мстит. Даже не знает, за что. Сэм сделал выбор. Он не один из несчастных сукиных детей, чьи кости гниют в том сарае. Никто не тащил его на веревке в Яму, как жертвенного агнца. Он эту пулю принял за всех, но добровольно. Как, блин, Иисус. Такой вот он был, его брат. Пошел на вечность в Аду. И не как Дин из своего мелкого эгоизма: «Как я мог его не спасти? Как я могу разочаровать папу? Почему я такое ничтожество?». Бла-бла-бла от типичного морального мазохиста. Сэмми этим дерьмом не страдал. Просто в нем силы и доброты было до неба. И небо его, блядь, наградило. Клеткой до скончания времени. — Я, — говорит Дин, — знаю, что делаю. — Нет, не знаешь. — Я справлюсь. — Ты превратился в отца. Голос его брата глух и горек. Голос его брата: я это сделал и ради тебя. Чем ты хочешь мне отплатить? Снежно-грязная хлябь за городом, дожде-снег и мутная взвесь поздней усталой зимы брызжут с колес на стекло. Он включает «дворники», они яростно прыгают, расчищая бледное местечко между концом заката и промозглой февральской ночью. Дин шлепает по кнопке кассетника, и Led Zeppelin провожают его в последний путь. Он принципиально проматывает Stairway to Heaven. «И на извилистом пути в тенях нам душу не спасти». Его намерение сверху, конечно же, видно, он на это очень рассчитывает. В Рай его с этим намерением не возьмут. Тварь, обещает себе Дин, я прикончу. И еще столько ублюдков, сколько смогу. Он не заметил, когда его надломило, в какую ночь это случилось, на каком крике Сэма. «Там леди светлая идет, она покажет нам вот-вот свой золотой небесный свод…». У неба цвет грязной половой тряпки. Тучи забаррикадировали луну. Земля кровоточит, какой ценой ни покупай ей спасение. Апокалипсис поставлен на паузу, однажды предохранитель опять сорвет, но это уже без него. Я просто хочу быть с моим братом, стать пылью на ветру, хрипом глотки в преисподней. Мы никогда ни на кого не рассчитывали. Моя душа ни к кому не взывает. Я вижу беззвездные холмы в их холодной немой пустоте. Темная вода, темная вода, темная вода реальности всегда молчала, откликаясь только эхом наших слабых голосов. Бога нет. Никого нет. Он один. Он едет умирать — героически и позорно. А вот хуй. * — Я вот думал сейчас… — Тяжело с непривычки? — Начинается. — То-то я удивлялся, что ты лежишь с тем сосредоточенным видом, который обычно предваряет набег на холодильник. Ты совершаешь его с тем же азартом, с каким гунны громили Рим, поверь мне, я видел. Но ты почему-то не спешил подняться и забить артерии холестериновыми бляшками, которые скоро доведут тебя до атеросклероза. До ранней могилы доходить поздно, но всегда можно поторопить процесс. Возможно, ты надеешься, что я буду до бесконечности латать мясной мешок, над которым ты с таким упоением издеваешься. Так вот позволь мне сказать … — Господи, как же ты любишь слушать свой голос. — Это очень сексуальный голос. — Ты — самое самовлюбленное существо, которое я в жизни встречал. — Спасибо. — Это не был комплимент. — Нет, был. — Так вот я думал… — Чем я это заслужил? Выслушивать результаты твоего мыслительного процесса, лапуля. — Я после смерти, наверное, в Рай попаду. — Весьма вероятно. Если Бог простит тебе всю эту сексуальную активность с грязным пятном на лице мироздания, насмешкой над таинством творения… — Ты можешь заткнуться на пять минут и послушать? — Дин. — Что. — Это пустой разговор. Как ты понимаешь, я в любом случае в Рай не попаду. — Должен быть способ. — Грязное пятно на лице мироздания, помнишь? Лазейки не существует. — Ты тоже об этом думал? — Ты полагаешь, меня привлекает универсум нескончаемой летаргии? Я давно сказал: наш Рай — это Ад. В вашем Раю я сойду со скуки с ума. Получать все, что хочешь, не прикладывая усилий? Без интриг, заговоров, многоступенчатых планов? Без торжества над врагами? Вообще без врагов? Я могу протрезветь, щелкнув пальцами. Это портит мне все удовольствие от алкоголя. А тут целая реальность исполнения желаний? Это ментальная кома. Благодарю покорно. — Это мир и покой. — Если я захочу мир и покой, я займусь йогой. — Ты не хочешь… я не знаю, вечного счастья? — Знаешь, с чем у меня ассоциируется растительное существование, которое ты описывал? С загоном для овец или коров. Они целыми днями жуют траву и счастливы. — Ты говорил, это вряд ли был Рай. Всего лишь предсмертное видение. — Что я об этом знаю? — Ты говорил: у Бога не может быть настолько плохое воображение, чтобы ничего не придумать, кроме «Матрицы». — Ещё раз, лапуля: что я могу об этом знать? — Ты обычно прав. — Если я обычно прав, может, ты прекратишь объедаться, как двадцатилетний? Мужчина-ребенок это, конечно, очаровательно, но не тогда, когда мужчине… О боже, опять сосредоточенное выражение лица. Прекрати думать! Тебе не идет. — Я уверен, ты прав. Там все будет по-другому. «И если слух не подведет, тебя мелодия найдет, чтоб мир единство вновь обрел: уж лучше рок, чем просто ролл». — Ты соблазняешь меня Раем с помощью Led Zeppelin? — Ага. — Ничего не выйдет. — Выйдет, если мы с Сэмом за это возьмемся. А он тебе должен. И я тебе должен. — Дин. — Что. — Я не хочу в Рай. — Почему? — Там придется регистрироваться под настоящим именем. — И в чем проблема? — Я его ненавижу. — Оно не может быть настолько ужасным. — Ты себе не представляешь. — Хэмиш? — Хуже. — Финли? — Хуже. — Однажды я узнаю правду. — Нет, не узнаешь. — Если что-то есть, оно обязательно вылезет, сколько ни выебывайся. — Это самое грубое, но, вынужден признать, доходчивое перефразирование Бодрийяра, которое я слышал. — Чего? — «Симулякр — это вовсе не то, что скрывает собой истину, — это истина, скрывающая, что её нет». — Мне придется выслушивать такую херню всю вечность, да? На земле и на небе. — Не придется, не беспокойся. — Пока мы не придумаем, как это сделать, я не умру. — Звучит как угроза. — Я обещаю тебе. Хорошо? — Хорошо, лапуль. — И однажды я заставлю тебя перестать так меня называть. — Нет, не заставишь. Возможно, нет. Проще лестницу в небо ему построить.