Огонь, иди со мной

— Читай обо мне в газетах.

— В какой рубрике?

— Некрологов.

Фильм «Каратель»

У беды Дина запах огня. Он как лошадь или собака. Он выбежал из дома, держа Сэмми в пеленках — хнычущий в его объятьях кулек, и зпобежал дальше. Колотил землю ногами до конца улицы, до магазинчика скобяных товаров мистера Сандерса — старого кирпичного здания с желто-красной вывеской, в которую ему нравилось плевать через трубочку, на ярком плевки было видно. Остановился, и ему показалось, что вывеска тоже горит. Он вдруг испугался, до этого не было времени. Он сдавил Сэмми, сильно, тот зарыдал и задергался. Страх упал в желудок, отвердел и его обездвижил. Он потом думал, что стоял много часов: ноги, вросшие в землю, плачущий брат на руках, в животе холод, на щеках жар, будто огонь облизал и его, а не только маму. Но стоял он недолго, даже пожарная машина не успела приехать. Он услышал, увидел — побежали соседи. С ведрами, с лопатами для песка, кто-то просто смотрел. Люди любят чужую беду, она для них декоративная. Дин не злился, что они пришли поглазеть. Он бы тоже побежал, если бы горел чужой дом. После, конечно, попытался бы помочь, но сначала бы просто смотрел, вмурованный любопытством в жестокость. Она и ему не чужда, со временем он узнал обывательское безразличие к горю. «Спасать людей, охотиться на нечисть — семейное дело»: от этого осталась в основном вторая, охотничья часть. Патологоанатомы жуют бутерброды над трупами, распотрошенными в прозекторской. Он жует бутерброды над трупами. Такая работа. Он сказал брату, чтобы подбодрить себя: — Сэмми, не плачь. И почувствовал мокрое на лице. Хлюпнул, сморгнул слезинки с ресниц и развернулся обратно. Дом горел высоко, до звезд. Сэм заплакал сильнее, яростно, точно звереныш, стал брыкаться и извиваться; Дин едва сумел его удержать, он был сам еще маленький. Ему захотелось кинуть брата на землю, пусть он рыдает и пинается без него, вопя противным младенческим голоском, от которого уши звенят. Пусть его возьмет папа. Но Дин знал, что это неправильно, и сомкнул крепче кольцо своих рук, позволяя ему беситься. Что с него взять — дитя. Он поискал глазами папу, не нашел его и застыл, распятый страхом. Дом чернел; стало дымить, выстраивая в вечернем небе стену из сизых разводов. Кто-то заметил его и приблизился, заговорил. Он не слышал. Ревел огонь, и Дин ушел под огонь, как под воду, с маленьким братом в объятиях, с ужасом в животе. Появились другие люди, голоса — между ласковостью и тревогой. К нему потянулись, пытаясь избавить от ноши, он отскочил, что-то крикнул. Он подумал, что кто-то хочет забрать его брата, может быть, это был тот, кто убил маму. Он готов был подраться, но никто не нападал. Едкий воздух швырялся ему в лицо, вдали загудела сирена. Сэм плакал, и плакал, и плакал. Успел наплакаться навсегда — за все детство и юность, кажется, больше ни разу не плакал. Когда падал с велосипеда, когда ему доставалось от Дина, когда отец их выматывал на тренировках. Сэм стал… иссушенный; Дин даже думал — холодный. В его невнятной прохладе за стенкой раскосого взгляда, в отстраненности от их убогого быта и глубоком бегстве в себя Дин ощущал укор и старался ему угодить. — Что ты хочешь на завтрак? — Оладьи. — На ужин? — Не знаю. — Может, сам приготовишь? — Я сожгу. Лучше ты. Правда, сожжет. Дин его разбаловал. Когда он бросил школу, была паршивая работа на автозаправке; он приходил вечерами, выжатый до немоты, переводил дух перед порогом, цеплял на губы улыбку, а потом шел готовить ужин. Папа уткнется в свои дневники, Сэм — в книжки, они не разговаривают, а то и поссорились, развалившись на два куска не-семьи. А Дин приходит и начинает их склеивать, кормить, как мамаша-наседка, и отвлекать болтовней от глухого вечного недовольства, которое они изливают друг в друга. Поедят и опять расползаются: папа — к бутылке, Сэмми — к телеэкрану; Дин мыл посуду. Он не помнит, чтобы ему говорили за это спасибо. Он не помнит, чтобы он это «спасибо» ждал. Он привык к своей бесполезности. Привык, что не может ничего починить. Привык все равно пытаться. Той ночью он тоже ничего не успел сделать полезного. Только смотрел на темноту, рассеченную ало-золотым горьким светом. Когти пламени, скребущие ночь, он и Сэм, которого ему доверили защищать. Что-то втиснулось в него и застыло под кожей, хрупкое как стекло и твердое как титан. Одинокое. Он узнал потом, что это любовь. Лоскуты пепла кружились, как снег, валил жар. Пахло гарью, поселившейся надолго в ноздрях. Он не очень впечатлительный от природы, но эту вонь чуял месяцами. Он ел томатный суп «Кэмпбелл» из банки — первое, что он съел после пожара, его накормили соседи — суп пах гарью. Воздух был словно копченый. Та сожженная ночь не кончалась. Они возили ее с собой из мотеля в мотель, из города в город. А тут Кроули — дым и огонь. Мать его. * Он умирал, не сопротивляясь. Он успел убить трех. Сэм был прав: это суицидальная миссия. Паршивая смерть — его сожрет древний бог. Переварит в ненасытных кишках и просрется финансовым благополучием. Ни костей, ни могилы. В легких булькало, мозг алкал кислорода. В голове, из сырой глины полубеспамятства: жалко Бобби, потеряет нас обоих… Хотя что тут поделать, рано или поздно это со всеми случается, в нашем случае — чаще рано. Из глотки вырывались хрипы, похожие на сдавленные смешки. Грудь и горло разрывало сильной болью, он едва чувствовал, как колотят о стенку его затылком. Тяжесть тела смещалась в легкость. Он терял себя. Мир темнел под коростой век. Спокойной ночи, Винчестер. Раздался звук, точно лопнул очень плотный воздушный шар. Вопль, а за ним серенада криков, замаршировавших от удивленных к паническим. Топот быстрых шагов, пара выстрелов. Дверные петли заскрежетали, пролез зимний воздух, развеявший холодом ржавчину застоявшейся крови. Люди пытались бежать, открыв дверь, громыхание ботинок хаотично металось. Новий выстрел и крик. Руки, душившие Дина, разжались, он свалился на грязные доски пола. Боль раздирала грудь, он попытался выдохнуть, и его словно взрезало. Он безмолвно завыл, пробуждаясь из потемнения. Тусклый свет взбурлился вокруг. Он увидел две плоские тени, еще не обретшие плотность. Инстинкты одолели бессилие, и он зашарил вокруг: он уронил Кольт, когда Молох схватил его. Полуслепой, он водил руками по грязи; хрипел. Нащупал, сжал рукоять, взвел курок. Руки тряслись, тошнота кислым поднималась по пищеводу. Свежий запах крови опалил ноздри. Эй, не вздумай блевать, приказал он себе. Мир стал рельефнее. Он вгляделся в тени. Один высокий, второй ниже, они словно пляшут и загораживают друг друга из-за текучих, неестественно быстрых движений. Как две темные чернильные кляксы, которые пытаются слиться в одну. Молох выше, его массивная фигура поглощает пространство, а второй … Дин поймал миг, когда голова Молоха обозначилась на тусклоте смрада. Он нажал на спусковой крючок, целясь в висок. Грохот выстрела пробуравил тишину. Бог упал с тупым стуком подпиленного ствола. Юпикаей, мазафака. — Дольше ты не хотел подождать? — сказал голос. — Я утомился прыгать вокруг ублюдка. Низкий, хриплый, вальяжный голос. Дин скользнул глазами вокруг. Сарай украсила мозаика из трупов с лопнувшими, как перезревшие помидоры, головами. Валялись они в нелепых позах. Брызги красного, окропившие стены и скользкую грязь на полу. Осколки костей и ошметки мозгов, белевшие, как могильные черви. Вонь разорванной, сгнившей, горелой плоти. Он согнулся, опираясь на руки, и с усилием исторг желчь из глотки. — Очаровательно, — сказал голос. Дин сплюнул и прищурился на него, пытаясь подняться на ноги. Слабость одолела, он мазнул ладонью по воздуху, пошатнулся и упал. Сухой щелчок пальцами, и затрепетал огонек. Золотой лепесток пламени подсветил ухмыляющуюся физиономию. Демон затянулся сигаретой и выдохнул дым, заколыхавшийся в пепельном мраке. — Привет, лапуль, — сказал он. — Сегодня не твой день, да?