Огонь, иди со мной

Любовь вечна. Она была самой сильной мотивацией поступков людей на протяжении веков. Любовь сильнее жизни. Она простирается дальше, чем темная тень смерти.

Фильм «Лора»

— «Она, как навязчивая мелодия, Застрявшая в твоей голове. И ты не можешь её забыть От заката до заката. Она витает в воздухе, Ты слышишь её повсюду. Неважно чем ты занят, Она охватит тебя. Калифорнийская душа. Калифорнийская душа». Дин шелестит страницами; его демон любит все старое. У него слабость к бумаге; он говорил, в его времена она стоила дорого. Дин переворачивает листы, нащупывает слова, Кроули лижет его от промежности к мошонке, и ему трудно сосредоточиться, но это такая игра, и он принял правила. Горячий язык ведет его по темноте, как в лабиринте, из полной в почти полную и обратно. Он выплывает из раздумья, чтобы опознать время, но оно всегда обманывает. Вчера, думает он. Вчера было утро. — «Говорят, что солнце Восходит каждое утро, И если прислушаться К ветрам, что гуляют По высоким волнам И насвистывают мелодию, То люди начинают подпевать. И вот так Шум прибоя зародил неописуемую Калифорнийскую душу. Калифорнийскую душу». Восходит новая луна. Восходит новый он. — Ты был прав, — говорит он. — Бездарно. Кроули с удовлетворением хмыкает, пока на мягкую землю падает ботинок Дина. Они все время занимаются сексом. Было бы утомительно, если бы Дин не хотел его. Язык Кроули как снующее пятно на его теле, он ярко блестит. — И почему бездарно? — говорит демон низко и хрипло. Его менторская манера должна была бы бесить, но все и всегда упирается в папу. Дин только и ждет, чтобы кому-то сказать: «Слушаюсь, сэр». Их отношения фетишизированы насквозь. Но с Кроули он никогда не чувствовал себя искалеченным. — В этом нет ничего нового. — Дин слегка морщит нос. — Ни единого слова. В слиянии их плоти каждый раз что-то новое. Каждый раз что-то стряхивает маску с лица Кроули. Дин когда-то гадал: каково это — трахаться с демоном. Теперь он знает. Он видит по ту сторону их тел. — «Когда ты слышишь ритм, Тебе хочется пританцовывать. И ты двигаешься в ритм, поскольку Это действительно настолько приятно. Впусти в своё сердце Иной взгляд на жизнь, И ты не ошибёшься, Поскольку будешь кайфовать все дни напролёт. Калифорнийская душа. Калифорнийская душа». — Снимай с себя все, — тихо говорит Кроули. Кто бы мог подумать, что это произойдет, когда он увидел Кроули на земле, обновленной не случившимся Апокалипсисом. Он расстегивает джинсы, вылезает из них, смотрит на то, как Кроули смотрит на него, ложится голым на край… Постель в дешевом мотеле, скомканное одеяло, измятая сухим знойным летом золотая трава. Кроули, который рушится рядом, — теплота полуденного света в южных штатах, прожаренный солнцем пустынный песок, шквал самума. Руки обхватывают его с дикой, звериной радостью. Дину кажется, что демон счастлив. — «У неё есть мелодия и ритм. Но она не отпустит, Пока не увидит двух любовников целующимися. Она просто знала, чего им не хватало. Так счастлива она Зажигать и потрясать, Поскольку она добавляет Романтику Калифорнийской душе. Калифорнийской душе». Кроули не пахнет серой, но у него есть запах. Дин вдыхает, от колен до сосков нарастает жар. Желание расплетает его, слой за слоем. Кость лобка Кроули трется о его бедро. Демон вцепляется в его плечи. Кроули как будто всегда боится, что он ускользнет. Сэм встанет между ними, как всегда вставал между Дином и миром. Похоже, Кроули так никогда и не понял или не смог поверить, что в нем достаточно любви, чтобы делить ее. Ее хватает даже на долбанную планету. Дин касается его хуя пальцами. Нежная влажная плоть проволакивается по его ладони. — Почему еще? — спрашивает Кроули. Он обожает трепаться. — Заткнись, — отвечает Дин. Он языком обрисовывает мокро высунувшееся наружу. Капля смазки растягивается на языке. Он устраивает шоу, маленький спектакль разврата, который распаляет обоих. Кроули с силой вцепляется в его голову; Дин трется сухими губами о натянувшуюся уздечку члена; коротко, жестко проводит зубами. Демон нежно вздыхает. Нежно, думает Дин, глубже вжимаясь в него ртом. Отстраняется; разжатые губы создают непристойный звук. Он приближается снова, дыша теплом на головку. Он лижет, и Кроули ахает, а потом ахает снова, когда Дин затаивает дыхание. Он не знает года, века, заката и дня, когда они лежат на перекрестке реальностей. Дин трется об одеяло — когда-то в детстве он так мастурбировал. Он хочет снять напряжение, чтобы эрекции хватило на пару минут. Он забирается на Кроули. Руки Кроули ловят его член, направляют, Дин вжимается в него. Кроули обнимает его за шею, глаза разгораются красным. Дин держит его за плечи, закусывая губы, чтобы не кончить сразу. Он отодвигает бедра — медленно, медленно. — Мы по-прежнему живем в веке модерна, — говорит Кроули. — Но его время вышло. Дин спрашивает: — Что ты имеешь в виду? Ладони демона опрокинуты в траву, на простыню; Дин запирает их костяшками пальцев. Он берет его, прижимаясь к щеке, губам, подбородку. В его жаре легко утонуть. Дин иногда украдкой щиплет себя, чтобы вернуть ощущение своего тела. Он всегда молчал во время секса, как немногословный романтический герой. С Кроули звучание собственного голоса помогает ему отделить себя от огня. — Ты всегда голодный, — шепчет он Кроули на ухо. — Еще ни разу не отказался ноги раздвинуть. Видели бы тебя твои подданные. Кроули ухмыляется. — У нас проходят оргии. Это вроде корпоративного мероприятия, обязательного для посещения сотрудниками. Каким они меня только ни видели. Дин не уверен, что он его только дразнит. Все демоны — шлюхи. — И под кем ты там лежишь, как бревно? — осведомляется он, запаковывая недовольство в равнодушие. Лицо Кроули трясется от смеха, прижимаясь к его лицу. — Ревнуешь? Через злое демоническое веселье он ощущает напряжение Дина. — Они видели меня таким раньше, — мягко говорит он. — Но больше нет. Ты же знаешь. Он сжимает его изнутри, создавая какую-то судорогу, от которой у Дина косят глаза. Внутренние мускулы выдаивают его хуй. Дин никогда не понимал, как он, черт побери, это делает. Под ним перекатываются его бедра. Демон может заставить его испытать оргазм, даже если Дин не будет двигаться. После того, как они легли в постель, Дин перестал спать с другими. Ничто просто не сравнится с этой обжигающей сладостью. Дин тяжело дышит в изгиб его шеи, заставляя себя шевелиться. — Хочешь кончить? — спрашивает демон невинно. — Лежи спокойно. Я трахаю тебя, а не наоборот. — Милый, — Кроули прижимает острые зубы к хрящику его уха. — Это всегда наоборот. Дин с существом, сделанным из огня и тьмы. Наоборот не бывает. Новый Левиафан поднимается, говорит Кроули. Сминается сформировавшаяся система. Все сопротивляется демократическому миру, возвращается суверенитет в старом смысле этого слова. Территориальная идентичность противится глобализации. Модерн кончается. Дин понимает, что демон имеет в виду: окончены итоги Второй мировой войны. Впереди — новый передел, новый мир. — Зачем мне читать это? — спрашивает он. — Чтобы знать, к чему все идет. — Если мне безразлично? Гримаса Кроули дробится между усталостью и усмешкой. — Добро пожаловать в мою вечность. Она слишком долгая. Как сохранить сознание? Мне нужны якоря, за которые я цепляюсь. И я читаю мир как узелковое письмо, перебирая события пальцами. Иначе не будет остроумных ответов, да и всей моей блистательной личности, которую я тщательно, со всем моим портновским мастерством, элегантно выкраивал. Ты захочешь меня таким? Кроули позволяет увидеть ему, какой он старый. Под руками Дина сглаживаются бороздки времени. — Я видел тебя настоящего, — говорит он. — Чем еще ты можешь меня напугать? И почему ты все время пытаешься это сделать? Ты до сих пор не понял, что я не уйду? Он задыхается, падает, задыхается. Подбородок Кроули, заросший щетиной, скользит по его горлу. Дин упирается локтем в жесткое и сует три пальца в его рот. Кроули приоткрывает губы и сосет их. Исподтьма его языка раскаленная. Дин стонет содрогаясь, как замученное животное. Стискивая плечи Кроули, он слышит его долгие влажные выдохи и ждет, ждет, ждет. Когда Кроули кончает, Дин видит его истинное лицо, поднимающееся изнутри рывками. Слепок Ада, оно безобразно. Тогда Дин целует его. Когда их языки соединяются, и Дин все еще в нем, он позволяет себе утонуть. Пальцы Кроули мягко проводят по его затылку, от беззащитности этого жеста в нем все замирает. Красное в прорезях его век сменяется человеческим. Дин целует его, глубоко, потом еще одним маленьким поцелуем и проводит языком, словно слизывая последние осколочки наслаждения. Он не откатывается долго, но Кроули толкает его бедрами, как будто Дин слишком тяжел для него. Это игра в человека. Кроули скользит вниз, упираясь коленями в его голень. Голова сползает на его плечо. Его рука у горла — горячий контур. Дыши, Дин. Это чудовище прогоняет его кошмары. — «Калифорнийская душа. Если ты почувствовал её, То она не оставит тебя равнодушным…» — Будешь спать? — спустя некоторое время говорит Кроули, пробуждая его словами. Дин неразборчиво отвечает, его уволакивает в сон. Рука Кроули передвигается на его живот. Его дыхание щекочет волосы на груди Дина. Кроули говорит, что у него нет души. Только дыхание и жар. Это означает, что Дин бродит по пространству несуществующего. Но его телу тепло, его желание удовлетворено, и они опять займутся любовью, когда он захочет. Когда он просыпается, они вцепляются друг в друга, вновь распаленные. Они не пресыщаются. Кроули не спит, значит, он ждет, когда Дин проснется. Иногда Дин думает, что Кроули тоже не знает: Рай это или Ад.