Огонь, иди со мной

Господин Никто, родом ниоткуда, национальность — никакой.

Фильм «Господин Никто»

Иногда он смотрит на Кроули и видит не маску из смеха, а тупо-сосредоточенное лицо. Оно кажется зверско-отчужденным, погруженным в себя. Мира для него не существует. Может, он не такой огромный, как архангелы, небо, Бог. Но он отвергает существование. Его дорогое черное — рубашка, галстук, костюм — прикрывающие тело детали не складываются воедино. В нем бывает потерянная уютность, любить которую просто. Он подкручивает градусы человечности, и любить его даже легче, чем Сэма. Он забавный, эффективный, он пьет, не защепляет осуждающим взглядом, они не делят каменистые тропы вчера. Дин понимает от восьмидесяти до девяноста процентов слов, которые использует Кроули. — У тебя появилась новая складка между бровей. Любопытно, что мы можем прочитать по этим ауспициям? Он берет получившую престижную премию книжку, которую читал Дин. Пролистав, кривит рот. — Компиляция чужих стилей. Ни единой собственной мысли. Кроме того, прошлый текст был в точности таким же. — Все хорошие авторы пишут об одном и том же. — Хорошие авторы развивают тему, а не топчутся на месте. — Прошлая книжка была о войне. — Высосано досуха Ремарком. — С тех пор были другие войны. — С тех пор не появилось новых людей. — Сноб. Как один из этих пидоров в артистических шарфиках. — Я просил тебя избегать ярлыков. — Ты про пидоров? Кроули не чувствует себя оскорбленным. Он не гей. И не мужчина. И не человек. — Я говорю о любых попытках разложить большой и сложный мир по полочкам. Они обречены на неудачу. Если ты заинтересован в чем-то, кроме поверхностных суждений. Дин слышит: «Мой юный друг». Кроули кладет плашмя руку на его ключицу — такой собственнический жест. — Ты не должен верить во все, что ты слышал, как бы интеллектуально это ни звучало. Авторитетов нет. Оспаривай. — Я и оспариваю, — раздражается Дин. — Ты хочешь сказать, что это бездарно? — Там написано: «Соленым языком по пряной коже». Нет сырой необработанной боли. Нет мира как такового. Это земля около ноля, ее не существует. Персонаж разделал свою возлюбленную, чтобы приготовить цуреки, не будучи греком! Насколько претенциозным надо быть, чтобы использовать чужую культуру для описания пошлейшего акта?.. — Бля, — Дин закатывает глаза. — Как же ты любишь слушать свой голос. Нервной косматой ночью, когда он задыхается в поту, горячие пальцы демона касаются его горла. Хриплый шепот вливается в ухо: дыши, Дин. Он спит с чудовищем, которое прогоняет его кошмары, которое все ему позволяет, с которым легко. Но иногда … Дин не знает, как прикоснуться к его громоздкости, сквозь которую светится… Существует теория, согласно которой зло — лишь отсутствие добра, тоска темноты по свету. Но он достаточно долго пробыл в Аду, чтобы знать: это не тьма, не тоска. Кроули концентрирует в себе ничего. Пустота ничем не населена, в ней ничего не произрастает, это почва, которую засыпали солью. Когти скребут его изнутри, когда он смотрит на Кроули, отсоединенного от привычной реальности. Осоловевший от себя самого, демон всматривается в пространство, в людей, в самого Дина. Грудь поднимает дыхание, хотя он не дышит. Его выпуклый живот существует как отдельное существо. Дин кладет на него руку: живот Кроули двигается сам по себе, как живой, более реальный и алчущий, чем он сам. Видимо, в нем начиналась другая жизнь. Он дотронулся до его неизменности и узнал в себе чувство, пролегшее наискось сердца уродливым шрамом. Любовь пришла к нему воем, выгоняя под луну, в тени леса и норы. Его возмутило это яростное безобразие, противоположное его существованию. Противоположное его «я». Он здесь, чтобы убивать нечисть. Ангелы в их светоносном слабоумии его возмущали. Кроули был — чудовище. Содрогаясь, он заглушил в себе голос, но так устал от усилия, что раскрылся. Демон поворотил в его сторону шею, пошевелил лицом. Сдвинул в себе пустоту. Кроули делает это ради него. Одолевает свою пустоту, свое ничего. — Обрезанная человеческая душа, — сказал Кастиэль, одухотворенная стихия. — Все в нем мутное, темное, мертвое. Он шарит в тебе на ощупь. Все живое, что в нем есть, это ты. Он бы всадил в тебя нож, если бы думал, что ему поможет окропление твоей горячей кровью. Дин пытается пропустить образ сквозь кордон своих мыслей. Шарит в моих внутренностях, ищет, что бы присвоить. Демон не знает, есть ли он. Мы все юркаем в жизнь, а он не может, мы наполнены чувствами, а он не может. Демон вторит Кастиэлю, садомазохистски наслаждаясь своим безобразием. — Я убивал из довольства, — говорит он. Со зла. Убил девочку, девочку, девочку. Убил потому что тянуло. Кто-то уходил под воду, под лед — я топил. Кто-то шел ко мне в слабой надежде — я ее забирал. Они ели в ожидании свои ногти. Они жрали дерьмо, когда я велел. Они были маленьким ощущением, я пил виски рядом с освежеванными трупами, меня не починить, до такой степени я опустошен. Я бил жену свою в кровь. Я бы убил своего сына, если бы он не убежал. Я никогда в жизни не испытывал ни малейшего чувства любви. На том свете мне слаще. Я не противен существованию природы, я и есть природа. Нет ничего неестественнее природы. Посмотри на небо из глубин скал — оно против вас, его равнодушие оглушительно. Вы уединились от нее, но она помнит вас, она вас переваривает, вы уходите в брюхо земли, вся ваша цивилизация чужеродна планете. Я целиком и полностью чужероден тебе! Ты видел меня? Видел, что я такое?! Взгляд прогнил. Истерический, бешеный, красный. В сексе почти что-то одержимое. Раскрывая его, Дин одолевает момент недоверчивости, смятенный его покорностью. Обычно Кроули содрогается только после него, позволяя ему насладиться, принимая его, как вода, с мягкой женской податливостью. Демон добровольно выбрал для себя эту роль, наоборот между ними случается редко. Поначалу Дин думал: для него просто не существует табу. Но он больше не уверен в простых ответах. Может быть, демон наивно и извращенно считает, что сердце расположено в члене. Искры похоти разожгут страсть, а из нее что-то вылупится алхимическим способом. Они лепят золото из свинца. Кроули ищет в нем философский камень. Может быть, отыскав свой Грааль, Кроули бросит Дина, или убьет, или съест. Конечно, всегда должна быть какая-то манипуляция. — Что это? — открыв тюбик, Дин принюхивается. — Вазелин. — Странный запах. — Он вызывает у меня теплые воспоминания. О ночи в Англии, когда джентльмен… Впрочем, тебе будет неинтересно. Хуже всего, что его манипуляции приносят плоды. Дин цедит сквозь зубы: — Тебе обязательно показывать, что ты шлюха? — Что поделать, я люблю покувыркаться в постели. По полу, стенам и потолку. — Заткнись. — Люблю поскакать на большом крепком члене, заполняющем мою ненасытную… Дин опрокидывает его на кровать, вытряхивая из себя агрессию. Каждый поцелуй — почти насилие. Кроули ухмыляется в его щеку: — Используй силу, Люк. — Он оскверняет тебя, — говорит Кастиэль. — Топит тебя в грязи. Сгоревших до корки не научить любви. Ты ничего не добьешься. Он притворяется тобой. Ты даже не знаешь, что он творит за твоей спиной. И он не может быть иным! Он создан лживой и алчной тварью, в центре которой пусто. Дину холодно от его объяснений, хотя он почти уверен, что ангел прав. Но он решает. Ну дурак, что же взять с него? Попытаюсь.