Без права на ошибку

— А теперь достаём чистые листы и пишем контрольную! — Нарочито строгий тон уверенно проносится по всей заполненной аудитории, а взгляд ученицы с первой парты устремляется на учительницу математики, оставляющую после себя едва уловимый аромат древесных духов с нотками корицы и ещё чего-то терпкого, напрямую указывающего на её характер и жизненные ценности.       Промозглая погода за окном напоминает о чём-то тяжёлом, походя на разрозненные буквы, что так старательно и задумчиво выводили ученики старших классов на вечно исписанных не пойми чем подобии тетрадей.       Брюнетка в идеально выглаженном бордовом брючном костюме скептически ловит момент замешательства на лицах своих учеников, тем самым ставя их в неловкое положение, без предупреждения решая сократить время до их важной работы. Дубровская изначально, как только пришла сюда полгода назад, поставила свои правила, которых беспрекословно слушался каждый. Ведь все знали, что любые шутки с данным преподавателем плохо кончатся, какими бы безобидными изначально они ни были, как бы дружелюбно порой юный педагог не была настроена по отношению к ним.       Светлана Анатольевна пробегается глазами повсюду, в конце лишь задерживая взгляд ореховых глаз на ученице, сидящей напротив её учительского стола.       Пара чистых кристаллов в сизой дымке в упор смотрят прямо на двадцатисемилетнюю девушку, наконец, с неохотой опускаясь, слегка дрогнув длинными ресницами, словно ту застали сейчас врасплох, за чем-то запретным, нехорошим, понятным только ей одной. Тонкая, почти фарфоровая рука ученицы без единого намёка на шпаргалки покладисто разглаживает двойной лист в клеточку, расписывая синюю ручку, чтобы после точно не ошибиться и спокойно написать контрольную. Она готова, и это даёт хоть какую-то уверенность в завтрашнем дне и том, что Лиза продолжит здесь обучение.       Кажется, на секунду между этими двумя можно было уловить какую-то разгорающуюся искру, которая впоследствии превращается лишь в недопустимую фантазию молодой ученицы. Щёки девятиклассницы вмиг становятся пунцовыми от своих нежелательно пошлых картинок, стыдливо промелькнувших в голове, а сердце в суматошном водовороте сейчас вот-вот выскочит из груди, после всего недосказанного в адрес важной ей персоны.       Далее следуют недовольные, едва уловимые, возгласы одноклассников о том, что никто из них не готов. Они уже уверены в том, какую отметку получат после. Но кого это волнует, когда время на подготовку было отведено для каждого одинаковое? Преподаватель лишь неопределённо машет рукой, пытаясь сохранить тишину в аудитории, продолжая то, над чем сейчас остановилась. — Лиза, будь добра, — слегка игриво, ошарашив ученицу и чуть сбавляя тон, озвучила свою просьбу Светлана Анатольевна. Она будто случайно кладёт тёплую руку на её, свободной передавая важные бумаги и встречаясь с холодным ледником, на что Лисицына лишь потупляет взгляд, осторожно принимая из руки новые отпечатанные листы с заданиями, и аккуратно высвобождается, больше не глядя на свою учительницу, пытаясь утихомирить душевные и не только переживания по поводу того, что только что сейчас произошло. Ведь для неё это слишком много значит. Для неё, но не для старшей. Как жаль, что Дубровская не знает ничего о том, что сейчас так сильно тревожит и сильно действует на её ученицу, ведь, возможно, всё было бы по-другому, скажи она ей, когда представилась бы такая возможность.       Слишком громко, вероятно, только для неё одной, встаёт из-за школьной парты, краешком школьной формы задевая учительское место, на секунду оголяя бедро, едва заметно мелькая светлыми трусиками, что не остаётся без внимания Светланы Анатольевны, — благо, этого никто не замечает, кроме неё самой, — с небольшой тревожностью отправляясь раздавать всем их варианты. Она проходила между рядов, мысленно пытаясь подавить в себе всё те же порывы желания, которые не покидают её на протяжении нескольких месяцев обучения. Но не может, попросту скручивая до хруста позвонков и отставляя на самую дальнюю полку своего подсознания то, что она хотела бы воплотить с учительницей математики.       Кареглазая лишь успевает проводить ту, недолго задерживая свой взгляд на до предела короткой чёрной юбке, слегка просвечивающейся снежной блузе, идеально соответствующей точёной фигуре ученицы и едва прикрывающей упругую девчачью грудь второго размера. Она сглатывает слюну, чувствуя начинающийся разливаться по всему телу жар, вновь переводя своё внимание на остальных, пытаясь отряхнуться от надоедливых мыслей, чувств и желаний, которые как-то слишком скоро пробудили в ней то, что так долго сидело глубоко внутри.       «Так и свихнуться можно!» — Корит себя за невнимательность и отдельный поток мыслей, ураган, бушующий в её голове.       Неудивительно, ведь личная жизнь в последнее время совершенно, кажется, перестала существовать; порой Дубровская проводила больше времени на работе, зачастую теряясь между собой и тем, что происходит вокруг. Поэтому спонтанные мысли, возникшие в её голове с участием её ученицы, можно бы было с лёгкостью списать на недосыпание и недостаток секса в целом и никак иначе. Тем более с девушкой, тем более со своей ученицей.       «Бред!» — Кареглазая почти убеждает себя в этом, сокрушаясь в немом диалоге с самой собой, приводя доводы «за» и «против», если бы это было правдой. Но она так и остаётся теряться в неопределённости, откладывая всё на потом.       Когда до конца урока остаётся пятнадцать минут, Лисицына тянет свою тонкую ручку, оповещая о том, что закончила, и со спокойным выражением лица остаётся ждать окончания урока, игнорируя то, что учительница математики слишком часто в последнее время начала на неё смотреть, будто бы пытаясь что-то понять для себя.       Девушка лишь сводит едва видные бровки домиком, отказываясь принимать это за чистую монету. Она лишь ещё больше начинает разглядывать своего любимого преподавателя, неосознанно накручивая на палец прядь своих длинных волос, совершенно не обращая внимания на то, что происходит вокруг. Когда та не замечает, девушка останавливается на таких незаметных для многих местах, огибая каждую родинку и отчётливо выступающую линию скул, пухлых женских губ, на которые она любовалась бы вечно и хотела бы ощутить на себе, при этом не забывая помочь с верным решением своей лучшей подруге на задней парте, обходясь без шпаргалок, лишь задействовав свой собственный ум.       Время тяжёлым потоком оседает на изученных страницах учебников и тетрадей, проскальзывая мимо парт, оставаясь напоминанием скорого окончания школьных занятий.       После Светлана Анатольевна что-то нарочито быстро заполняет в журнале, иногда поднимая свой взгляд на вмиг притихших учеников, а затем возвращаясь к своей работе над ошибками.       А Лисицына в открытую любуется всем тем, что делает Светлана, каждый раз желая как можно ближе подобраться к той, кто заставил её сердце громогласно трепетать, крича о любви, бессовестно забравшей её чувства на самый верх безоблачных надежд, мягким зефирным полотном осторожно обернув собой многочисленные запреты и нарастающее вожделение, когда та находится рядом с ней.       Громкая трель надоедливого звонка обрушается на всё школьное пространство, информируя о конце учебных занятий на сегодня. — На сегодня всё. Результаты узнаете завтра, до свидания. — Ученики поспешно сдают свои решения, образуя на учительском столе подобие торнадо, в беспорядке складывая свои листы друг за другом, после закидывая все школьные принадлежности в сумки и рюкзаки и ретируясь из кабинета математики как можно скорее, не забывая попрощаться. — Лисицына, а ты задержись, — ровным тоном звучит возле шестнадцатилетней, пока другая ровняет стопку бумаг после неугомонных учеников. Та лишь непонимающе смотрит на свою учительницу, мучаясь с застёжкой женской сумочки, без слов прощаясь с подругой в надежде, что это ненадолго. Сама же всегда хотела почаще видеться и больше времени проводить со Светланой Анатольевной, но из-за бушующих гормонов это было крайне проблематично и практически невозможно, чего уже говорить о том, что оставалось для неё вне досягаемости.       Как только последний ученик успешно захлопывает за собой дверь, в кабинете становится невыносимо жарко. Дубровская спокойно открывает возле себя окно, будто для неё это дело принципа, впуская холодный, почти невесомый воздух в закрытое пространство, почти не зацикливаясь на своей ученице, беря в руку прозрачный стакан с водой с массивной медной поверхности стола. — О чём вы хотели со мной поговорить? — осторожно спрашивает молодая девушка, вновь присаживаясь на своё место, от напряжения сминая края угольной юбки, как будто это сейчас бы ей помогло избежать столь серьёзного разговора, на который она не рассчитывала ранее. Статная женщина в самом расцвете сил вновь подходит к окну напротив своей ученицы, охлаждая почти сухую землю гортензий жидкостью, так не проронив ни слова, словно обдумывая, как начать тот самый разговор, на который её сподвиг недавний поступок младшей. — Я что-то не то сделала? — не выдерживая напряжения, волнительно произносит Лиза. Девушка немного запинается в словах, но вида не подаёт, словно это так и нужно. — Скажи… — наконец начинает свою речь учительница, растягивая слово, будто бы сейчас это могло бы что-то изменить, — твои родители в курсе, что ты куришь? — Вмиг отбрасывая всё своё внимание с красивого пурпурного цветка, молодая преподавательница поворачивается к Лисицыной, со всей серьёзностью смотря на ту в упор, будто сканируя, пытаясь понять причину и истинные намерения ученицы по поводу себя самой.       На секунду голубоглазая ученица пытается прокрутить в голове услышанное. Она наконец вспоминает, что совсем недавно от нервов из-за предстоящих оценок скурила пару сигарет в туалете, совсем не задумываясь о том, что кто-то может её увидеть и после всё рассказать. А это было возможно.       «Неужели она была там?» — Догадки то и дело проявляются в молодой голове, а руки начинают неистово трястись, словно от сильной лихорадки, повлёкшей за собой печальные последствия. — Я… — Пытается как-то выкрутиться, но понимает, что это бесполезно. Не с ней и не сейчас. Дубровская читает её, как открытую книгу. Всё время читала. Ведь всё так очевидно. — Нет. — Бросает в пол, с тревогой поднимая на стоящую почти перед ней учительницу математики глаза, понимая, что ещё чуть-чуть — и поток слёз может неконтролируемо хлынуть. Сейчас она явно находится не в той позиции, когда нужно возражать, и не с тем человеком, который мог бы хоть как-то это приостановить. Всё слишком сложно. — Тогда ты знаешь, что может быть, если они узнают, чем их дочь занимается в школе… — Брюнетка продолжает наседать, а юная ученица лишь ещё сильнее перестаёт соображать, что происходит. — Не надо им рассказывать. — Поднимает вновь уже почти печальный взгляд на Светлану Анатольевну, пытаясь пересилить себя, чтобы не заплакать. Лисицына знает, прекрасно знает, что её преподавательница может сделать так, что всем станет известно об этом, но больше всего она боится того, что об этом узнают её собственные родители. Слишком много стоит на кону, чтобы так просто отпустить свою мечту пойти на золотую медаль из-за столь нервной выходки. Они не поймут, никогда не понимали, и сейчас будет так же. Её родители всегда видели в ней примерную дочь и отличную ученицу с высокими баллами. Не может она просто так взять пойти на попятную. Никогда и не с кем, только не она и только не сейчас, ведь на неё надеются, в неё верят и, кажется, даже любят… Вот только это прячется за вечным недосыпом и работой над самой собой — скорее, то, что навязали родители, чем то, что было интересно ей самой. — Я сделаю всё, что вы попросите… Только не говорите… Они строгие… Да вы и сами об этом знаете… — Так же тянет чуть ли не каждое предложение, от волнения кусая малиновые губы и растирая вспотевшие ладони рук, что вновь не остаётся без пристального внимания старшей. Ученица словно провоцирует её на необдуманные действия, но на самом деле девушка боится и не думает сейчас ни о чём таком, что могло бы изменить их нынешние отношения. — Если ты считаешь, что обратить моё внимание на себя таким способом было самым продуманным, то это не так. — Сложив руки в замок, она, наконец, вновь садится напротив своей ученицы. Её стальной голос звучит без ноток дружелюбия и чего-то сочувствующего, как обычно бывает в таких ситуациях. — Что вообще происходит, Лиз? — Кажется, этот вопрос ставит младшую в ступор, ведь всего ничего отделяет ту от того, чтобы рассказать, что же действительно всё это время творится у неё в голове, нарочито неосознанно подводя ту к тому самому вопросу.       Младшая упрямо молчит, не в силах собраться с мыслями и высказать всё то, что так сильно тревожило её в последнее время. — Я же вижу, что что-то не так. — Преподаватель с шоколадным оттенком глаз сама же продолжает начавшийся разговор, о котором, возможно, пожалеет после, но беспокойство за девушку не даёт вновь ей промолчать. То, что Лисицына является одной из её лучших учениц, может означать, что ей не всё равно. — Ты какая-то странная в последнее время… — От этих слов ученица вздрагивает, словно ей надавили на больное, но так и не решается ничего сказать. Шестнадцатилетняя девушка загнана в угол и, кажется, боится, что всё сейчас станет ясно, но Дубровская не продолжает, лишь ждёт от неё ответа, вставая с места и ставя свой стул как можно ближе к своей ученице, с волнением заглядывая в озеро вечных тайн, но совершенно теряясь в своих ответах. — Я не настаиваю. Если это что-то личное, то можешь не говорить… — тяжело вздыхая, произносит старшая, которая, кажется, уже потеряла какую-либо надежду понять, что вообще происходит с её любимой ученицей.       Лисицына борется между тем, чтобы сказать и смолчать, анализируя всё в своей голове, понимая, что скоро не сможет сдержаться. Слишком близко и слишком опасно сейчас быть рядом с той, к кому испытываешь довольно-таки сильные чувства. — Есть один человек… — наконец, перебарывая себя, начинает она. Глаза опущены в пол, а сердце гулким эхом отдаёт в помутнённом подсознании, — который много значит для меня… Которого я очень люблю и, кажется, потихоньку начинаю сходить с ума… — Выпаливает на одном дыхании, резко поднимая свой взгляд и встречаясь с заинтересованным взглядом напротив. Дубровская ничего не может понять, но почему-то хочет в этом сейчас разобраться, видя, какой поток чувств этот разговор несёт с собой. — И это…? — И это вы, Светлана Анатольевна… — устало, словно в последний раз, произносит ученица, от безысходности закрывая лицо руками, словно пытаясь спрятаться от своих собственных чувств. Никто не знает, что происходит у той внутри, но то, что этот разговор стал точкой невозврата к их прежним отношениям ученицы и учительницы, можно даже не оглашать.       На минуту в кабинете наступает гробовая тишина, погружающая в себя бессчётное количество сожалений обо всём вышесказанном сейчас и огромным количеством вопросов после. Лисицына не видит лица учительницы математики, но прекрасно понимает, что та сейчас ошарашена не меньше неё, ведь Лиза смогла, смогла побороть себя и рассказала, наконец, правду.       Дубровская облегчённо выдыхает, уверенно кладя одну руку на колено своей ученицы, не смея сдвинуться с места, другой пытаясь убрать руки от её лица, словно давая ответ самой себе на данный поступок.       Парад недосказанности и стойкости слов начинается рассеиваться тогда, когда девушка с кофейным цветом глаз смело берёт Лизу за талию, притягивает к себе и невесомо целует в уголок губ, условно растворяя между ними все понятия между ученицей и учительницей, а нравственные устои закидывая далеко на Эверест. Пусть неправильно и скоротечно, зато рука об руку и, кажется, слишком бесценно, чтобы не усвоить урок, каким успела наградить их жизнь до этого разговора.       Юная особа несмело соприкасается своими губами с губами Дубровской, не встречая отторжения в ответ. Сочетание малины и вишни рвёт все шаблоны в пух и прах, образуя коктейль пламенной страсти, оставляя сладкое послевкусие, одурманивая разум. Хочется раствориться в моменте, сохранить на всю жизнь, расплавленным золотом обойти каждый рельеф женского тела, что так сильно хочешь прижать к себе и никогда больше не терять, не отпускать, не делить ни с кем. Слишком безрассудно, но именно это даёт нам понять настоящую ценность истинных чувств, которые остаётся лишь сохранить и беречь, спрятав как можно дальше от соблазна когда-то остановиться. И слишком ощутимо для них самих.

***

— Давай поступим так: ты молчишь о том, что сейчас произошло в этом кабинете, а я не говорю о тебе родителям? — через некоторое время сбивчиво проносится мимо ушей голубоглазой, которая до сих пор пытается прийти в себя после случившегося, не желая останавливаться на достигнутом, прося ещё и ещё, но уже чуть успокоившись.       Лёгкий кивок с солнечной улыбкой оповещает о том, что Дубровскую поняли и втайне ожидают с ней продолжения. Но об этом она узнает в следующий раз. Если сама, конечно, не догадается…