Мы побелили солнце

За те два дня, пока меня не было, на меня успел взъесться учитель руслита. Дескать, не было меня совершенно точно по неуважительной причине, потому что я вообще не похож на больного человека, да ко всему прочему еще и, представляете, радостный! Как можно после болезни прийти в школу радостным?! Как можно пропустить два дня, а потом прийти без кашля и насморка?! Я негодяй и прогульщик, а выше тройки по русскому и литературе я за такое отношение не получу! - Данила, вы болели настолько тяжело, что не могли удержать в руках книжку и прочесть заданный текст? - огорошил меня сегодня на втором уроке таким вопросом Акакий. Прозвище к нему прилипло само самой из-за мерзостного характера и любви к Гоголю. Привычка Акакия обращаться ко всем на "вы" закрепилась еще в вузе, где он раньше преподавал. Поначалу я чувствовал себя с таким обращением солидно и взросло, пока учитель не вывернул это в "Что вы смотрите на меня своими тупыми глазами?". - Либо вы завтра даете мне полный анализ "Старухи Изергиль", либо я ставлю вам за пропущенные дни неуды, - выплюнул мне в лицо Акакий. - Ее же вроде в одиннадцатом изучают... - Да? Вы лучше меня знаете, что мне следует преподавать? Может, будете сами вести уроки? Об этом я, конечно, рассказал Игорю. Рассчитывал на поддержку, но получил: "А нахрена тебе колонка двоек? Из-за лени сейчас аттестат портить? Давай-ка ты это, быстренько пробегись глазами, а потом мне расскажешь". Вот только глаза я портить не хотел, и никуда ими бежать не собирался. Намазал хлеб остатками арахисовой пасты, налил чай с яблочным вареньем, укутался в плед и включил видеоурок с молоденькой красивой девушкой вместо похожего на мумию Акакия. Да и рассказывала она лучше. Интереснее. Выразительнее, тоном настоящих сказительниц легенд. Хотя бы не создавалось чувства, что она зачитывает по бумажке доклад. - "Старуха Изергиль" - одна из ранних рукописей Максима Горького, написанная в тысяча восемьсот девяносто четвертом году, - ее лисьи глаза даже на таком скучном вступлении выражают игривость, острый лисий носик чуть заметно подергивается после каждой фразы, а рыжие лисьи кудри прыгают смешными пружинками. Смотреть - одно эстетическое удовольствие. - Произведение состоит из трех легенд, каждая из которых является ярким примером романтического направления... Сладко зеваю, ерзая в колючем пледе. Отхлебываю горьковатого чая. Помню, как мы с бабушкой перед моим днем рождения банки с вареньем выбирали, чтоб матери в город передать... Я предложил Игорю покраситься в белый. Он сказал, что я дурак, и с белым цветом он будет похож на деда. Тогда я вспомнил, что в молодости Игорь уже был с жемчужной шевелюрой, и тогда он отмахнулся: "Если за старуху пять получишь - покрашусь хоть в синий". Мы поспорили, и он разбил. Сейчас вот вернется с работы (задержали на вечер из-за какого-то мероприятия) - а я ему в деталях старуху распишу. Пусть боится. - Первая легенда - о Ларре, - мелодичным голосом рассказывает девушка. Я откусываю бутерброд и запиваю его чаем. Она продолжает: - Кто такой Ларра? Это пришедший в племя старейшин мужчина, сын земной женщины и горного орла. Красив и горд был этот человек, а глаза его - холодны и бездушны, словно у хищного коршуна. Высокомерен был он: на вопросы отвечал сухо или молчал, на всех глядел свысока и ни в ком не видел равных ему. Однажды понравилась ему девушка, подошел он к ней и обнял ее, но та отвергла его, пошатнув тем самым его самолюбие. Разгневался сын орла и ударил девушку камнем. Брызнула к небу струйка крови, извилась девушка змеей и умерла. И навлек на себя мужчина гнев старейшин, и решили они выдумать ему наказание, и отпустили его, чтобы он мучился одиночеством; и дали имя ему - Ларра, что означает "отверженный". Рука вздрагивает, и горячий чай проливается на грудь. Морщусь, отставляю кружку и недоеденный бутерброд. Поправляю сдутую подушку. - Превратился Ларра в чудовище. Больше не был он красив, разъярился, стал хищником. Не подходил он отныне к людям, мало кто видел его вблизи, а ночами загрызал он скот и крал девушек. Но однажды вышел он к народу незащищенный. Поняли люди, что хочет он умереть, и не стали облегчать участи его. Ударил тогда Ларра себя ножом - а нож погнулся. Захотел Ларра разбиться о землю - но земля от него отдалилась. И обрек на себя Ларра страшную участь бессмертия, и стал он скитаться по миру, пока не осталась от него одна лишь тень. Вот так поплатился он за свою гордость. И сам не замечаю, как снова хватаюсь за чай и отрешенно отхлебываю. Ну, вышел он к людям. А кто сказал, что он хочет умереть? Может, он прощения попросить хотел, но был для этого слишком горд? А ему не дали шанса. Шанса на исправление. Вот он и стал тем, кем стал. Монстром. У нас ведь за какой-то поступок будут презирать до конца жизни... Даже если человек искренне раскается - не простят, так ведь это его еще больше озлобит. И останется ему после этого только ударить себя ножом или разбиться о землю... - Дальше следует воспоминание самой старухи Изергиль о своей молодости. Красотой она блистала, мужчины так и падали к ее ногам. Но была она, как и Ларра, эгоистична - кавалерами игралась, искренне никого не любила, с легкостью разбивала сердца и думала только о себе, - на этом моменте мне на секунду кажется, что девушка рассказывает это лично мне. - Свободолюбивая, независимая, гордая - она остается такой, пока однажды не привязывается к парню настолько сильно и искренне, что совершает убийство ради него. Но тяготить своей любовью Изергиль его не хочет и привносит в жертву самое ценное, что было у нее все эти года - саму себя и свою любовь, когда находит в себе силы отпустить молодого человека и не мучать его. Вот так эгоистичная женщина впервые подумала не о себе, а о ком-то, кто для нее действительно многое значит. Укладываюсь набок. Привстаю, дотягиваюсь до выключателя и щелкаю по нему, погрузив комнату во мрак. - А третья легенда - легенда о Данко. Данко - молодой красавец. Юноша, переполненный великой любовью к человечеству. Находит он заплутавших в зарослях людей и решает вывести их. Смело и решительно идет он через змеиные коряги, через жадную, гнилую пасть болота, через могучую стену деревьев... Люди же начинают роптать на Данко, ведь он завел их в неизведанные места. Тогда Данко разрывает себе грудь и достает сердце, которое сияет ярче солнца, факелом озаряя все вокруг. И все это - ради великой любви к людям, которым он и отдал свою жизнь, чтобы спасти... - Дань, а ты тут откуда? Лениво поднимаю глаза. Тычу пальцем в экран, остановив видео. Мать стоит в проеме комнаты, заломив руки, а во взгляде читаю отголоски беспокойства. - В смысле? - фыркаю. - Откуда я в своем доме? - Я не видела, как ты пришел. - Ты по телефону разговаривала. Мать вздыхает. Неловко, неумело улыбается - и проходит в комнату, присев на краешек кровати. Я вздрагиваю и выпрямляюсь: еще никогда мать сюда не заходила. По крайней мере, намеренно и надолго - никогда. - Ты как? - спрашивает, опустив глаза. Прокашливаюсь. Откладываю телефон. Пожимаю плечами: - Да нормально. - У тебя больше нет депрессии? - Ка... - прищуриваюсь. - Какой еще депрессии? Мать тяжело вздыхает. Снова неестественно улыбается. Дрожащей рукой пытается погладить меня по голове, но я вздрагиваю и отстраняюсь. Она не настаивает, тут же убрав руку. - Ну, помнишь... - смотрит на мою ладонь, с которой я только сегодня утром снял повязку. Тактично замолкает. - Это не депрессия была. - Нет? А что тогда? Ты прости, что я не нахожу на тебя времени... Никак не привыкну, что дома еще кто-то живет. - Нормально, - отмахиваюсь. - Мне Игорь помогает. - Вы, кажется, подружились? - Ну да. - Это хорошо, Дань, но он же сам еще ребенок, и детей своих у него никогда не было! Что он в этом смыслит? Он же тебя покалечит, Дань! Морщусь. Подцепляю телефон, вдеваю наушники и пытаюсь абстрагироваться от матери. - Ты вчера поздно пришел, - не унимантся она, усердно вылавливая мой взгляд. Да что ж прицепилась-то! - Ну да. У нас была консультация. - Ты ходишь на консультации? - ахает мать. - По какому? - По информатике. - Сдаешь информатику? Зачем? Она же сложная! - Хочу выучиться на системного администратора. Мать обидно смеется. Сжимаю посильнее губы. Прибавляю звук в наушниках. - И работать потом за копейки, как он? - взмахивает мать рукой куда-то в сторону двери. Процеживаю: - Сисадмин работает не только в школе. Чем масштабнее организация, тем выше зарплата. - Но информатика! Ты же ничего в ней не понимаешь! - Благодаря Игорю у меня за четверть выходит пятерка. Я научился составлять программы в "Паскале". Сейчас мы с ним работаем над решением задач. Ну, там, про объем, про архивацию файлов, за сколько времени компьютер передаст столько-то мегабайт информации... - И за сколько? - Я разбираюсь в информатике! - сбрасываю с колен телефон. - Не надо меня проверять! - Данечка, да не проверяю я тебя! Мне просто кажется, что информатику ты выбрал сдавать только для того, чтобы под предлогом подготовки проводить с Игорем больше времени. Так и замираю с раскрытым ртом. Чего? Откуда она узнала? Как она поняла то, что не до конца понимал даже я сам?! А, может, она поняла не только это? Похолодев в секунду, я сиплю: - Чего? Зачем? Когда? - Да все я понимаю, - она смеется, мягко взяв меня за руку. - У него в голове одни игрушки, у тебя в голове игрушки, вы подружились, тебе с ним интересно. И я рада, что хоть благодаря этому ты учишься. Главное, чтоб в плохие компании не попадал. - Да у нас плохих компаний-то нет, - фыркаю, не сдержав облегченного вздоха. Вытягиваю поледеневшую ладонь из-под руки матери. Она, увлекшись рассказом, не замечает. - Ага! Нет! Ты новости вообще читаешь?! Да какие там новости... Вон же, под носом у тебя прямо, в километре от школы заброшка. То бомжи там собираются, то маргиналы всякие наркоманят. Сколько эту заброшку снести собирались, а все стоит. Потираю щеки. Задумчиво сползаю с кровати. Смотрю на мать. - Это чего за заброшка такая? - спрашиваю. - А ты не видел? Это текстильный завод раньше был, в годы перестройки закрылся. Комнат много, для бомжей и наркоманов - одно раздолье. Уж их полицией гоняли, многих ловили, а бестолку. Говорю же, сносить ее надо! Туда наверняка и из твоей школы ребята бегают, чего им! Два шага пройти! Задумчиво ерошу волосы. Закусываю губу, нашариваю на тумбочке темные очки и цепляю их на нос. Заброшка... Раздолье для наркоманов, близко со школой... Ну-ну. Кто на заброшках наркоманит? Мелкие торчки, которые "чисто для расслабона". Крупные на хатах сидят, а шпана разная... Ясно одно - Охапка точно употребляет это все не дома. Мне кажется, Лазарь бы этого не допустил. Да и раз пропал, то вариантов особо не остается! У кого-то на квартире? Да не похож он на солидного, которого крупные к себе домой пускают. Он же от каждого шороха трясется! И если кто и ширяется там, на заброшке, то Охапка точно входит в их число! Только... зачем мне его искать? Не знаю. Хочу быть первым. Найду его - и меня похвалят. Может, благодарность какую выпишут, уважать больше станут, героем и спасателем будут звать. Вряд ли Охапка согласится вернуться домой, но я хотя бы расскажу полиции, где он. - Ты куда? - вскакивает мать, стоит мне только сунуть ноги в кеды. - Куда ты собрался? Ты на тот завод, что ли?! Дань! - Да на какой? - нервно смеюсь. Накидываю куртку. - Мне Игорь написал, сказал флешку ему занести, он чего-то там ремонтирует. - Игорь написал? - мать обескураженной фигуркой встает в проеме. Вроде бы и хочет меня остановить, а вроде бы и не знает, как. - Точно? Не доверяет. Хмыкнув, я лишь киваю и растрепанным кукушонком выпархиваю из гнезда. Люблю поздний вечер. Больше всего люблю. Утром солнце встает и желтит все вокруг масляными лучами. Днем - вообще палит, когда ясная погода. Да и цвета все отлично различимы. Ночью - фары по глазам режут и фонари слепят. А вечером... на закате, когда все вокруг красным облито... С приходом осени это время наступало раньше, и вот сейчас как раз в это время я вышел из дома. Отдаленно я понимаю, о каком заводе говорила мать. Видел я полуразрушенную постройку по пути к Охапке. Ему вообще удобно: и от школы близко, и от дома недалеко. Сомнений уже почти нет: он точно частенько бывает там. Один или со своими друзьями. Странно только, что Лазарь об этом заводе не знает... Видимо, не очень-то доверительные между ними отношения. Завод действительно оказывается внушительным. Бездонные дыры окон взирают на меня аж в четыре ряда. В каких-то еще блестят стекла, но почти все эти стекла побиты и рассыпаны. Веет оттуда пылью даже за десять метров, вот только звуков, кроме шаркающих по асфальту вдалеке машин и женскому смеху со стороны жилых домов - никаких. Коротко ежусь. Страшно? Немного. Но я ведь не мент? Я могу сойти за своего? Охапка сам меня звал: стало быть, им нужны люди. Скажу: возьмите меня к себе. Возьмут без денег? Да кто их знает... Может, попробовать дадут, а там уже вывернусь. Взбираюсь по усыпанному осколками бутылок крыльцу. Морщусь от хруста под ногами. Толкаю дверь. Не поддается. То ли специально заперта изнутри от чужаков, то ли забираются "всякие бомжи и маргиналы" сюда не через дверь. Окно? Медленно прохожу вдоль нижнего ряда окон. Прислушиваюсь: ничего. Могильная тишина - здание будто бы черной дырой засасывало все звуки, процеживая их в тишину склепа. Не буду лукавить: тишина меня успокаивает. Страшнее было бы услышать маты и вой обдолбанных мужиков. Нахожу окно без следов стекла. Подтягиваюсь на руках, перекидываю ноги через подоконник и с хрустом приземляюсь в гору стекла и окурков. Пусто. Может, мать перепутала? Или просто решила припугнуть? Завод себе как завод. Нормальный завод. Ну и что, что бутылки с бычками валяются? А на каких заброшках их нет? Другое дело, если б тут шприцы были, жгуты, обертки всяких "Аленок". Походить, поискать? Может, на четвертом этаже что-нибудь найду? Оттуда звуки вряд ли до первого доходят... - Эй, - тихим, до невозможности писклявым в акустике заброшки голосом кричу. И замираю. Нет никого. Ни шорохов, ни голосов, ни матов. Иногда от моих движений ссыпается со стен пыль, а осколки под ногами сменяются такими же хрустящими камнями. К этой тишине; к этой капсуле в виде завода, в которой остановилось время, я уже успеваю привыкнуть. Пока могильную атмосферу не рушит звонок моего телефона. Чертыхнувшись, я вытаскиваю его из узкого кармана, случайно вывалив вместе с ним несколько чеков, билетов и фантиков. Болезненно улыбаюсь контакту "Сисистер" с синим сердечком - и в легком любовном треморе беру трубку. - Данко, ты где? Какая флешка?! Оглядываюсь, словно Игорь мог стоять за спиной. Прижимаю трубку к уху плечом, сев на корточки и собирая все чеки. Детектив прям, пришел в бандитское логово и намусорил билетами с моей фамилией. - Да никакая, я просто в бункер хотел беспалевно свалить, - с улыбкой объясняю. Впихиваю бумажки назад в карман. - Знаешь, Дань, чтобы врать - это тоже особый талант нужен, а ты в этом искусстве бездарность. Ты не ходишь без меня в бункер - поля боишься. Забыл? - Поля уже давно нет! - А трава желтая - есть, и снегом ее еще не засыпало. Ну? - Да блин, я потом тебе все объясню! - выпрямляюсь, и пара бумажек вновь вываливается. Дурацкие джинсы! - Не могу сейчас! Занят! - С кем ты там, екарный Касперский, занят? И после этого - замираю. Разом забываю и об Охапке. И о выпавших чеках. И могильной тишине заброшки. И возможных торчках здесь. Только сердце начинает по-птичьи щемить и мурлыкать влюбленным котенком. Ласково так, почти безболезненно. В животе рождается родная теплота, полумертвая, но оживающая всякий раз, когда он выдает что-то такое. Что-то такое, отчего я не сомневаюсь: он мной дорожит. - А что? - в секунду охрипшим голосом сиплю в микрофон. Телефон держу изо всех сил, чтобы он не выскользнул из мокрых рук. - А ничего. Мамка про наркоманов говорит? - Не, - на грани истерики хохочу, осев на пол. - Наркоманов тут нет. Честно. Давай, Игореш, у меня батарейка садится, я минут через тридцать дома буду. Отключаю телефон, убираю его в карман и судорожно подцепляю выпавшие бумажки. Чек за сухарики с колой, маршрутный билет и... а это что? Морщусь, вспоминая, откуда в моем кармане могла взяться бумажка с циферками. Это же номер чей-то... Лазарь! Сунул мне ее и сказал позвонить, если что-нибудь узнаю! Может, стоит? А что я узнал? Я не уверен даже, что Охапка ширяется именно здесь. Да и с Лазарем связываться не слишком хочется. Задумчиво скатываю бумажку в шарик. Расправляю и вновь вижу высокие, тощие, остроносые - особенно последние две однерки - циферки, как и сам Лазарь. Снова скатываю. Пожав плечами, пихаю клочок обратно в карман и взбираюсь по лестнице. И что я вообще тут делаю? Дома ждет меня Игорь. Наверняка он уже вернулся, раз успел послушать рассказы матери о флешке и наркоманах. Я перескажу ему старуху, а он разрешит обесцветить себе волосы. Может, согласится даже сходить в парикмахерскую, чтобы ему сделали эмо-прическу. Покрасит ногти в черный. Вставит пирсинг в прокол. Он часто снился мне таким. Вина фотографий - они намозолили мне глаза. Жаль, в реальности я таким его еще не видел. На втором этаже та же тишина и та же пустота. Вдобавок ко всему - туалетная вонь отовсюду. Какие культурные, однако, бомжи: поднимаются для испражнений на второй этаж. Взбираюсь по скользкой лестнице на третий. Повсюду развеселые граффити с бровастым лицом Брежнева и выцветшие потрепанные плакаты со сталинскими лозунгами. Воняет уже меньше, да и россыпь бутылочных осколков заметно поредела. Лестница на четвертый - обвалена. Отхожу от нее подальше. Ноги уже устали от путешествий, да только присаживаться тут или прислоняется к стенам мне не особо хочется. Вонзится в задницу еще какой-нибудь шприц - и все, привет котенку! На всякий случай убираю руки в карманы и начинаю бродить по комнатам. Чтобы самого себя успокоить. Не зря же я все-таки сюда пришел? Да только везде одно и то же: те же улыбчивые лица на стенах, те же плакаты, те же балки и слепые окна. Как в компьютерной игре: ходишь по локации, забредаешь в разные здания, а ничего не меняется, потому что разработчикам лень создавать каждый раз что-то новое, вот они и копируют одно помещение на каждый дом. И снова второй этаж. Нет, ну это издевательство какое-то! Куда они тут ходят?! И почему именно на второй? Если уж невтерпеж, то логичнее было бы на первом помочиться. Или просто на первом туалет обваленный и закиданный бутылками, а здесь две живые двери, на которых красуются буквы "М" и "Ж"? Толкаю первую. Разбитые унитазы, расколотая раковина на полу, порванные трубы и лужи вонючей жидкости. Нет, ну будь я наркоманом, я бы в таком месте никогда не стал ошиваться! Какой кайф валяться в луже дерьма на полудохлом заводе? Вторую дверь открываю лишь для приличия, но даже в нее не суюсь. Душный, спертый запах мочи, рвоты и дерьма сковывает легкие в железное кольцо. Окон тут нет, поэтому запахи никуда не выветриваются. Я сам закашливаюсь, еле справляясь с позывами прочистить желудок. Скрючиваюсь, собираюсь закрыть дверь и сбежать вниз. Но слышу вдруг тихий, измученный стон. Первый мой порыв - сигануть отсюда подальше, выскочить в окно и удрать, пока никто меня не заметил. Но с другой стороны... Зажав нос, я бочком протискиваюсь в не раскрывающуюся до конца дверь. Не знаю, какими волшебными усилиями я себя сдерживаю, но мужественно сглатываю подступившую тошноту. У стены, возле одной из расколотых раковин, лежит тощая человеческая фигурка. Пары секунд мне хватает, чтобы по склеенным рвотой черным волосам и по анорексичной худобе испещренных синяками рук определить - это Охапка. - Костя! - взвизгиваю, шарахнувшись к стене. Сердце оживает и в ужасе начинает бешено колотиться. - Охапка! Он жив! Я слышу, он дышит, но как же он обдолбан! Сколько он здесь лежит?! Не мог же все те дни, когда... Черт, я вообще ничего не соображаю! - Охапка! - рвотные позывы становятся чаще, но я подхожу к нему и присаживаюсь на колени. Он стонет. Чувствую, как размеренно и упрямо дрожит; глаза открыты. Зрачки - неестественно узкие, похожие скорее на крохотные точки. Всюду - засохшая рвота. Ясно теперь, откуда шли запахи мочи и дерьма. - Эй! Эй, ты видишь меня?! - беру в ладони его лицо, повернув к себе. Не видит. Зрачки даже не фокусируются, хаотично плавая по кругу. Может, он был здесь с друзьями, и они за его состоянием следили, а совсем недавно почему-то бросили? - Черт! - в истерике кричу, отшатнувшись. Звонить в скорую? В полицию?! Лазарю?! Кому лучше?! Сам я помочь ему не смогу! Я понятия не имею, что с ним делать! - Эмилю, - вдруг почти связно произносит Охапка, повернув голову ко мне. Взгляд все еще не может фокусироваться, но, кажется, он слышит меня! - Позвони... Эмилю... Он зна-а-ает. Зна-а-ает... Чертыхаясь, встряхиваю карманы. Падаю на колени. Ворошу кучу чеков и билетов. Данька, ты гений! Пошел Охапку искать и даже не вбил в контакты номер Лазаря! А если бумажка вывалилась?! Ходить по всему заводу и искать ее, пока Охапка подыхает?! - Эмилю... - булькающе просит Охапка. - Он знает... Зна... Дергается в конвульсиях. Закашливается. Исторгает изо рта вулкан пены. Воет, захлебывается им, пытается выкашлять - не может. Метнувшись к нему, пытаюсь перевернуть его набок. Да где? Где эта бумажка?! Где?! А если позвоню в скорую или полицию... Не заподозрят ли, что я такой же наркоман? Не станут допрашивать? Как я объясню им, что делаю вечером на запертой заброшке?! С переполненным рвотой ртом Охапка упорно пытается что-то сказать. - Да позвоню, позвоню я Эмилю! - не выдерживаю, а Охапка все просит. Не умолкает. Нашлась! Вот она! Вот она - бумажка с тощими цифрами, свернутая в комочек! Мокрой рукой достаю телефон и дрожащими пальцами тычу в клавиатуру, а другой придерживаю Охапку, чтобы он не перевернулся обратно на спину. В приступе панике покачиваясь, прижимаю трубку к уху. Каждый гудок лезвием проходится по нервам. - Э-ми-лю... - стонет Охапка. Кажется, он думает, что я его не понимаю. А я качаюсь сильнее - то взад, то вперед. И сам начинаю поскуливать. От меня же в буквальном смысле зависит сейчас жизнь человека! И надо же было мне ввязаться! Но если бы я не пришел... Он бы умер? Взлетаю, когда из динамика раздается рычащее "да". - Вениамин! - взвизгиваю, в секунду сорвавшись на истеричный плач. - Вениамин! Молчание, это его излюбленное молчание, как же оно дорого стоит! Лазарь, не тяни, каждая секунда сейчас дорога! - Лазарь! - обессиленно кричу, согнувшись над Охапкой. - Лазарь, слышите меня?! - Кто? - хрипло рубит он после долгого молчания. Слышу, как в трубке что-то шуршит. - Данька! Данька, которому вы номер дали! Вы сигаретой еще угощали, помните?! Вы сказали позвонить! Если я что-то узнаю! Снова молчание. На этот раз - дольше. - Узнал? - спрашивает наконец. - Нашел! - реву. Сотрясаюсь, нервно стучу ладонями по коленям. - Охапку! Я нашел! Хриплый, измученный вздох. - Где? - На заброшке! Заброшенный завод! Знаете?! За школой! В километре! Лазарь, пожалуйста! Он... он... - запинаюсь. Стоит ли говорить? - Он весь обдолбан, Лазарь! Он еле живой! Я не знаю, - глотаю слезы, - что с ним делать! Он ничего... ничего не соображает! Он лежит, его тошнит! И снова этот обреченный вздох. Кажется, Лазарь и не надеялся услышать что-то новое. Помолчав пару секунд, командует: - Жди. - Стойте! - всхлипываю. - Ему же плохо! Может, скорую вызвать? Надолго задумывается. Кажется, ходит по дому... открывает кран? - Не надо, - отчеканивает. - Жди. Разорви его рубашку. Дышать будет легче. Дай воды. - У меня нет воды... - Тогда следи, чтоб не захлебнулся рвотой. Держи в сознании. Открой окна. - Но... - Или просто вытащи на свежий воздух. И смотри по сторонам. Люди не должны заметить. - Вы... только быстрее! Только быстрее, ладно? Пожалуйста... - Не паникуй. Я приеду. Жди. И отключается. Отключается ровно тогда, когда я на полном серьезе решаюсь попросить его не бросать трубку. Одному, без его советов, да и просто без чьего-то голоса мне слишком страшно. Держать в сознании... Он сказал держать в сознании... - Кость... - я несмело тычу его в плечо. Лихорадочно пытаюсь расстегнуть пуговицы его воротника. - Кость, тебе как? Кислорода хватает? Смешно рассчитывать, что Охапка ответит. Нет, Охапка не отвечает. Вижу, что веки подрагивают и измученно закрываются. - Костя! - рявкаю, давясь от слез. Отвешиваю ему хлесткую пощечину. - Костя, нет! На меня смотри! Смотри на меня! Сколько секунд потратит Лазарь, пока доедет сюда - неизвестно. Охапка же может умереть в любую из них. - Костя! - кричу ему в ухо, беспомощно сжав плечи. - Я позвонил Эмилю! Слышишь?! Позвонил я Эмилю! Он что-то мычит. Насильно разлепляю ему веки. Зрачки то сужаются, то расширяются, но на мне в упор не фокусируются. Его нужно выволочь в коридор, там хотя бы есть окна. Но как я его дотащу? Не сделаю ли больно? А вдруг случайно что-нибудь поврежу? Кажется, он уже не может говорить. И вот-вот потеряет сознание. И что тогда? Умрет? Может, все-таки позвонить в скорую? И плевать на Лазаря! Здесь речь о жизни человека идет! - Охапка... - я уже успокаиваю не его. Успокаиваю я сам себя. Придерживаю ему голову, чтобы он вновь не захлебнулся. Просто что-то нашептываю. Глупо рассчитываю, что он прислушается, заинтересуется и не станет засыпать. Телефон в кармане оживает. Никогда еще так быстро я не доставал его из кармана. По последним двум однеркам убеждаюсь - Лазарь. И беру трубку. - Где ты? - раскатисто раздается из динамика. - На втором этаже, в туалете... Я к вам выйду. - Не оставляй его. Сам найду. Находит. Не выдерживаю и глухо смеюсь от облегчения, когда слышу в коридоре тяжелые шаги. Осторожно опускаю голову Охапки на землю и, спотыкаясь, подлетаю к Лазарю. - Он теряет сознание! - кричу. Растираю выплаканные в панике слезы на щеках. - Он уже почти все... Лазарь - как я понимаю только сейчас, пришел он с небольшим пакетом - вытаскивает клочок ваты, поливает ее нашатырем и без лишних слов протягивает мне. Кивнув, я бросаюсь к Охапке. Подношу ватку к его носу - и мгновенно чувствую прилив непонятного восторга, когда Костя морщится, кашляет и пытается отвернуться. - Почему не вытащил его из туалета? - спрашивает Лазарь. Спешно, но без лишней паники роется в пакете. Смотрю на его широкие камуфляжные штаны и такой же расцветки куртку. - Побоялся... Вдруг что-нибудь не то сделаю? - Дай ему пить, - протягивает бутылку с заранее подготовленной водой. Шмыгнув, подскакиваю к нему вновь. Приподнимаю голову, аккуратно вливаю в него воду. Даю сделать пару судорожных глотков - и отстраняю. - Больше, - командует Лазарь. Прислоняется спиной к стене. Неотрывно наблюдает за моими действиями. Покорно лью еще воды. Охапка пытается отвернуться, закашливается, даже делает потуги отвести мою руку. Только собираюсь отстранить бутылку, как голос Лазаря громыхает раскатом грома: - Больше! - Куда больше? Его вырвет... - Этого и добиваюсь. Желудок очистится. Пои. - Но его рвало уже! Это обязательно? - Надо до конца шмаль вывести. - Помогите его подержать, - смотрю на Лазаря снизу. - Он вырывается. Лазарь уводит взгляд. Коротко мотнув головой, хрипит: - Значит, очухивается. Пои. - Да не могу я, он вырывается! Лазарь! - Тогда сам вызови у него рвоту, - хмыкает, выпрямившись. Сковывает руки в замок. Брезгливо поджимаю губы. Тяжело вздыхаю. Раздумываю всего секунды и прихожу к выводу, что от меня сейчас зависит жизнь Охапки. От моего отвращения - тоже. Промываю руки остатками воды. Осторожно раскрываю двумя пальцами его влажные, чуть синеватые губы. Указательным проникаю вглубь рта, жмурюсь и надавливаю на заднюю часть языка. Резко отдергиваю руку. Охапка скрючивается. Выблевывает с животным ревом пену, сжимается комочком и начинает мелко дрожать. Мокрый, холодный и больной. Ничего не говорит, только трясется продрогшим кутенком, шмыгает кровью в носу и впервые осознанно смотрит на Лазаря. Вокруг глаз блестят унылые щенячьи слезы. - Дядь... - разомкнув пенные губы, шепчет Охапка. Костлявыми пальцами вытирает кровь из носа. - Вытащи... Холодно. А Лазарь... Возвышается над его телом, демонстративно убрав руки в карманы, но вокруг желтых воспаленных глаз в ответ мерцают... или мне только кажется?.. - Нужно дотащить до машины, - Лазарь жмурится и отворачивается. Киваю. Неловко отступаю подальше. Не буду мешаться, когда Лазарь станет его поднимать. Но он стоит, не двигается. Пронзительно на меня смотрит. Охапка кашляет, задыхается и что-то лепечет, но смотрит Лазарь только на меня. - Чего? - вздрагиваю. - Несите скорее, он сейчас задохнется! Лазаря перекашивает. Откинувшись спиной на стену, он запрокидывает голову и в мучении потирает виски. - Не могу, - глухо отзывается наконец. Так тихо, словно надеялся, что я его не услышу. - Как это - не можете? Он же костлявый, он легкий! Просто донесите до машины! - Что тебе в моем "не могу" не ясно?! - гаркает Лазарь, с болью треснув кулаком по стене. Сглатываю. Медленными, осторожными шагами подхожу к нему. Лазарь тут же шарахается, как загнанный в тупик больной волк - и скалит зубы, обороняясь. Будто бы даже ощетинивает шерсть, пытаясь казаться крупнее; обнажает давно ослабшие клыки, а на деле так и остается старым раненым волком. - Он умрет, - храбро глядя в желтые глаза, пытаюсь до него достучаться. А вот Лазарь взгляда не выдерживает - отворачивается. Вижу, как напрягаются его мышцы на шее... как оголяется под камуфляжной курткой шрам от сорвавшегося каната... Вжавшись спиной в стену, натягивает на дрожащую, перевязанную кровавым бинтом ладонь перчатку. Опускается перед Охапкой на одно колено. Прикрывает глаза. Сжимает губы. И, коротко выдохнув, касается его. Вначале осторожно. Несмело, неуверенно, дотрагиваясь перчатками до мокрой рубашки и джинсов. Затем - смелеет, поудобнее перехватывает и берет наконец на руки. И я вижу, как мучительно начинает дрожать Охапка. Дрожит - и жмется к Лазарю сильнее и крепче, выискивая теплоту средь зачерствевшей мужской груди. Он жмется, жмется так потерянно и упорно, как жмутся к матери оголодавшие щенята, выискивая молоко. Охапка тоже был оголодавшим - по людской ласке, которую яростно желал получить от дяди. Пусть даже путем шприцов и "Аленок", балансируя на лезвии ножа. Рискуя жизнью, чтобы глотнуть порцию нежности. А Лазарь несет. В своих преступных, погрубевших и кровавых руках несет его, как дражайшее хрустальное сокровище. Воспаленными от мучительной болезни глазами смотрит на него с бесконечной любовью. Полуживого, грязного мальчишку-наркомана - а он несет его, ласково укачивая в злобных руках. И кажется мне в этот момент, что не видел я еще любви крепче, чем между ними. - Посидишь с ним на заднем сидении, - вздыхает Лазарь, бережно укладывая Охапку в кресло душной машины. - Подержи его, чтоб не упал. Пить давай. - А если его вырвет? - Ничего. Кресла почистить недолго. Справишься? - строго на меня смотрит. - Наверное... - Еще раз спрашиваю - справишься? Вскидываю голову. Медлю, затем киваю: - Да. Только тогда Лазарь садится в машину. Я честно пытаюсь держать Охапку в сознании. Пою его, говорю с ним. Открываю окна, чтобы на него попадал свежий воздух. Машина у Лазаря старая, советский "жигуль" - приходилось прикладывать усилия, чтобы крутить заедающую ручку. А Охапка с дрожью жмется теперь ко мне, словно вообще не соображает, кто рядом с ним. Лазарь всю дорогу молчит. Лишь пару раз напоминает мне дать Охапке воды и проверить, в сознании ли он. Но я замечаю, что он все время смотрит в зеркало заднего вида - на нас. С частотой чуть ли не раз в три секунды. Подъезжаем, заносим Охапку в дом. Лазарь затаскивает его в ванную, опускает на кафельный пол душа и приказывает мне раздеть его. Я без лишних слов подчиняюсь. Когда заканчиваю с кофтой и перехожу на заляпанные джинсы, Лазарь тактично отворачивается. Делает вид, что увлекся вдруг сортировкой полотенец, хотя сам чутко прислушивается к каждому моему движению. - Воду холодной сделай, - распоряжается, так и не поворачиваясь. - Быстрее очухается. Мочалкой не три - поцарапаешь. Он сам сейчас шевелиться начнет. Нет - просто полей ему на грязные места. Смотри, чтоб не захлебнулся. Не захлебывается, но отрешенно смотрит куда-то в сторону и вообще не замечает, что я поливаю его водой. Решаю выпрыснуть на него немного геля с ароматом темного граната, чтобы смыть все былые запахи. После душа - вытираю, тщательно обматываю полотенцем, и только после этого Лазарь решается его взять. Относит в спальню. Кидает мне свежие вещи, чтобы я его переодел. Убеждается, что Охапке стало легче, укрывает его одеялом и еще долго, очень долго сидит на коленях у его постели. А когда понимает, что Костя уснул - садится на пол, обессиленно прислоняется к стене, запрокидывает вспотевшую голову и закуривает. Все так же сидит в его спальне, но теперь - в противоположном углу от кровати, чтобы не тревожить Охапку дымом. Уставший не меньше Лазаря, я присаживаюсь рядом с ним. Роняю голову на колени. Тяжело вздыхаю. Сердце еще гулко бьется, но я чувствую, как внутри рождается райское спокойствие. - Испугался? - хмыкает Лазарь, повернувшись ко мне. Не спрашивая, протягивает сигарету из пачки "Астра". Колебаюсь всего секунду - и уверенно вытягиваю ее из обтянутых перчатками пальцев. Лазарь милосердно щелкает, наградив меня дымом. Я кашляю. Но уже не так сильно. - И часто это у вас? - киваю на одеяльный комочек Охапки. Лазарь не отвечает. Молча курит, задумчивым взглядом упираясь в окно. Глазок его сигареты яркой звездочкой мерцает в темной комнате. Через открытую форточку слышатся редкие шарканья машин. В этом районе ездили нечасто. - А если он однажды насмерть? - продолжаю. - Почему вы в скорую не обратитесь? Пускай его вылечат! Он же так умереть может! Лазарь молчит. Затягиваюсь сигаретой и я. В горле першит уже меньше, а табачный дым начинает слегка даже... успокаивать? - Нравится? - кивает Лазарь на сигарету. - Крепкие. - "Астра". И вновь замолкаем. Город уже накрывает ночь. Машины за окном почти не ездят. Охапка живо ворочается, посапывает и что-то бормочет во сне, а мы... А мы сидим, и в нашем молчании души оголяются куда сильнее, чем в любом разговоре. Я больше не боюсь его. Кого угодно боюсь, даже Игоря - извечным страхом опозориться и показаться нелепым. Но не Лазаря. Только не его. - Я читал о ней, - прокашливаюсь. Стряхиваю пепел прямо на пол. - О... фобии... Есть такая, я читал. - Чего? - в темноте на меня упираются две блестящих звездочки его глаз. - Фобия редкая... - тараторю все быстрее. Я же не мог ошибиться? Точно не мог! - Забыл название... Когда человек боится прикосновений. Боится... дотрагиваться до других людей. Вы поэтому всегда носите перчатки, да? Поэтому все время в свитере? Боитесь ненароком кого-нибудь задеть? Не надеюсь на ответ - впрочем, и не получаю. Лишь звездочки-глаза продолжают сверкать, внимательно меня оглядывая. И дыхание становится тяжелей. - Она тоже редкая, - объясняю будто бы самому себе. - Иногда может по наследству передаваться, но чаще - после травмы бывает. Например, после избиений в детстве. После сексуального изнасилования... - Так, все! - рявкает Лазарь. Хлопнув себя по коленям, поднимается. Гасит сигарету и, не глядя на меня, быстро уходит в другую комнату. Я же догоняю его не сразу. Просто осознаю вдруг, насколько все-таки боюсь оказаться в один прекрасный момент в тюрьме. Потому как догадываюсь, что же сокамерники там делают с такими, как я. И такими, как он. Тихим мышонком поднимаюсь с пола. Выглядываю из спальни. Лазаря нахожу на кухне у подоконника - беспардонно облокачивается на батарею и отрешенно смотрит в пол. Но беспокоить его пока не решаюсь. Вместо этого обегаю взглядом кухню, выискивая пепельницу. Сейчас, в полумраке, эта хрущевка даже кажется мне уютной. Все так по-советски гармонично... лишь икона выбивается из общего стиля, а старец в золотой рамке никак не соответствует сталинскому укладу. - Тоже будешь орать, что иконам в такой хате не место? - усмехается Лазарь, проследив мой взгляд. Улыбаюсь: - Она странно выглядит здесь. В доме наркомана и бывшего заключенного, - оборачиваюсь на Лазаря, но он не обижается. - А почему "тоже"? Лазарь морщится. С неохотой отвечает: - Емельян постоянно советовал ее убрать. Мол, не смотрится. Старомодна. - Емельян? - Друг. Бывший. Вижу, как мрачнеет его лицо, и спешу вновь отвернуться к пышущей золотом иконе. Должен бы отвернуться - а подхожу ближе, чтобы разглядеть червленую надпись по краям фрески. "Св. Лазарь Четверодневный". - Евангелие о воскрешении Лазаря знаешь? - даже не замечаю, как он оказывается за моей спиной. - Был человек такой. Лазарь из Вифании. На четвертый день после смерти Иисус воскресил его. - Я не увлекаюсь Библией, - поворачиваюсь к нему. Лазарь болезненно усмехается. Глаза его отливают золотом, словно отражают рамку той самой единственной в доме иконы. - Я тоже, - уголки его губ неловко, неумело приподнимаются. Дикая собака не умеет ластиться. Но если наконец ластится - то улыбка ее похожа на оскал. А она ведь ластится. - Знаю только про Лазаря. Киваю. Золото иконы начинает давить, и я не выдерживаю. Отвожу глаза, бешено их протирая. - Домой вали, - просит совсем уж беззлобно, медленно переместившись к батарее. - Мамка хватится. И это... Вздыхает. Скребет щетину и хрипит: - Спасибо. Достает пачку "Астры" из кармана. Протягивает ее мне. - Докуришь, - снова неумелая полуулыбка. - Заслужил. С ответной улыбкой принимаю ее, стараясь не задеть пальцы Лазаря. Кажется, уже безо всякого страха смотрю ему в глаза. Смотрю, киваю на прощание, одеваюсь - и выхожу из квартиры. Только на улице - когда раскрываю пачку и пересыпаю из нее сигареты во внутренний карман куртки - обнаруживаю, что Лазарь вложил в нее несколько тысячных купюр. Подозревал, видимо, что деньги я не приму. Но отблагодарить хотел. Что ж ты за человек такой, Лазарь? И что сделал со своим Емельяном? Один только ты знаешь. Да и имя такое странное - Емельян. Пугачев, ага! Вениамин, Емельян... Еще Миролюба с Великополком не хватает! Нашли друг друга! Да и Емельян этот... Над иконой в доме смеется, а сам имя такое носит. Ну, в имени своем он, конечно, не виноват, хотя я бы на его месте просил звать себя по-другому. Уж точно не Емелей... Эмилем? Эмилем. Останавливаюсь, будто врезавшись в невидимую стену. Телефон, никак не затыкаясь, пиликает. Названивает мать. А, может, и Игорь. Да, Эмилем. И понял я сейчас многое, но не понял одного. Зачем Охапка так отчаянно в наркотическом бреду просил позвонить убитому парню своего дяди?