Мы побелили солнце

Когда после двух дней отдыха от школы мальчишки из класса спросили, где я был, я понял: прижиться в коллективе получилось. Меня помнили, обо мне беспокоились, и мое отсутствие заметили - это ли не главное? А еще меня всегда поражал закон подлости, когда за пару дней отсутствия происходит столько интересного, сколько не было и за несколько месяцев. От Яны я узнал, что Колобуся серьезно сломала ногу и легла в больницу, а на время ее отсутствия нашей классной стала историчка Алевтина Егоровна, в быту - Алевтинушка. Я любил ее: чем-то она напоминала мне бабушку, а ее голос был похож на голос сказительниц из русских народных фильмов, которые в самом начале выглядывали из расписного окна и вещали сказки. - А с тобой что было? - шепчет Яна, пока Алевтинушка среди обломков ищет более-менее хороший мел. - Да заболел, - улыбаюсь, раскрыв учебник и бегло скользя взглядом по параграфу. Николай Второй... Это который злой, что ли? Или этот тоже злой? А Николай Первый - это кто тогда? - Серьезным чем? - Отравился, - морщусь. - Да? Бедный... Я у Игоря Палыча вчера о тебе спрашивала, но он только рукой махнул. Он же на флешке информатичке твою программу принес, она ее посмотрела и пятерку тебе поставила! У тебя единственного пять в классе! Тебе Игорь Палыч помогал, да? Заливаюсь тихим смехом. С приходом в новую школу я стал любить историю, потому что на ней действительно расслаблялся. Алевтинушка никогда никого не спрашивала. Видела, как мы разговариваем и смеемся, как списываем контрольные с интернета и как сидим на уроках в ВК. Видела, но будто не замечала. За это ее любили все, но историю на уровне знал только тот, кто сдавал ее. Вот и сейчас я мог спокойно поболтать с Яной и не бояться, что Алевтинушка нажалуется Игорю, как любила это делать Колобуся. - Он только ошибки помог исправить, - закрываю учебник. Фиг с ним, с Николаем. Помер - и ладно. - А код ты сам составил? А как ты сделал алгоритм? А формулу куда вводил? - Ну, Игорь мне саму тему объяснил, - не без гордости делюсь. - Там легко, на самом деле! Ее просто нужно понять и не допускать ошибок в построении кода. После каждого шага надо ставить точку с запятой, кроме "begin" и "end". Я после переменных ее не поставил, вот он мне ошибку и отмечал. Там еще важно в формуле не ошибиться, ну, и в самих словах. Я тебе скрин кода сделаю и отправлю, окей? - Да зачем мне скрин? Мне б тему понять, - Яна подпирает щеку рукой. Ее раскосые глаза с любопытством меня изучают. Только собираюсь ответить, что с удовольствием ей бы все объяснил в свободное время, ведь я и сам рад, что все так идеально понял - как дверь класса беспардонно открывается, а Алевтинушка подскакивает со стула. - О, Игорь Павлович, ну наконец-то, - бормочет, ковыляя к двери на тяжелых ногах. - Уже второй день... сами представьте... Хотела контрольные распечатать - не печатает. В учительскую пошла, а там секретарши нет. Побоялась сама... Техника - она ж чужая... Перенести пришлось. Дети счастливы... А вечно же не могу? Вы уж там посмотрите... Гордо выпрямляюсь, почему-то ожидая, что весь класс всколыхнется и начнет хлопать меня по плечам с восторженным: "О, Данька, это же твой отчим, посмотри!". Я даже уже приготовился их поправлять, что это никакой не отчим, а очень хороший мой друг - но никто на Игоря внимания не обращал. Слишком часто, видать, приходил он подкручивать колесики и чинить компы, что каждый раз на него реагировать устанешь. А я не уставал. Выпрямился и приготовился поздороваться с ним, но он как назло меня будто не видел. - Давно сломан? - кивает на принтер. В ожидании теребит цепочки на джинсах. - Да неделю, - Алевтинушка заламывает руки, - может, больше... - Почему раньше не обратились? - А нужно было? И что теперь будет, он не починится? Он это навсегда, да? Новый покупать? Игорь взмахивает рукой. Подходит к принтеру, открывает его, проверяет наличие бумаги... Алевтинушка уже без былой уверенности продолжает рассказывать о свержении Николая Второго, а я завороженно слежу за каждым Игоревским жестом. Ну и кого ты из себя строишь? Время на меня не хочешь тратить? Или вообще не хочешь показывать, что мы знакомы? Придурок... - Дань, а с рукой что? - шепчет Яна на ухо, коснувшись миниатюрным пальцем с аккуратным голубым маникюром моей забинтованной руки. Пожимаю плечами. - Обжегся. - Да? Чем? - Утюгом... Да все нормально, заживет, - выдаю ломаную улыбку и прикрываю глаза, почувствовав, что снова краснею. Ненавижу... ненавижу эти джинсы Игоря, которые облегают все что можно и нельзя... Особенно когда он стоит ко мне спиной и наклоняется к блоку питания... - Дань, - вдруг подает тихий голос Игорь, обернувшись на меня. - Иди сюда, поможешь. Подпрыгиваю. Хлопаю глазами и широко улыбаюсь, наверняка зардевшись от удовольствия. Все-таки не игнорит! Зовет меня! Из всего класса зовет меня! Потому что лучше всех меня знает! Потому что я ему как родной! Слетаю с места, чуть не споткнувшись о ножку парты. Ягненком скачу к нему - и плевать, что все в классе начинают хихикать. Над чем они смеются, надо мной? - Что нужно делать? - возбужденно склоняюсь к нему, заглотив запахи нового цитрусового парфюма с его футболки. Игорь выпрямляется. - Под стол залезешь, я тебе провод от принтера подам, а ты его в гнездо воткнешь. А то стол вплотную к стене стоит, что ни пернуть, ни развенуться. - Провод был выключен, да? - жажду блеснуть умом и без промедления ныряю под стол. Ударяюсь о его крышку, сжимаю зубы, но виду не подаю. Да чего все в классе ржать-то начали? Что я такого сделал? Может, они вообще не надо мной? А над кем тогда? - Да гнездо походу сдохло, еще драйвер надо проверить, - объясняет Игорь с хладнокровным спокойствием. Я вытягиваю руку, и в нее почти сразу ложится холодный провод, который я, царапая блок питания, пытаюсь воткнуть в разъем. Но слышу вдруг скрип двери класса, и вокруг как по волшебству воцаряется тишина. Подло злорадствую, пока сижу под столом. Директор, поди, пришел? Вы ж только при директоре так тихо сидите, да даже его бояться перестали. Сейчас он вам всем за закрытые учебники и телефоны в руках вкатает по самые эти самые. - О, здравствуйте... - слышу, как смущена и обескуражена Алевтинушка, и каким непривычно серьезным сделался ее голос. - Здравствуйте, Вениамин Адлеревич. Кажется, мне одному становится смешно от отчества этого неведомого Вениамина Адлеревича. Может, флюиды любви, взволнованность и присутствие Игоря пробивают меня на истерику? Скорее всего. Неуклюже выбираюсь из-под стола. Смотрю назад. И отворачиваюсь, как от пощечины, когда желтая свеча его глаз снова окатывает меня неприятным пламенем. Болезненно прислоняюсь к столу, успев пискнуть, вмиг забыв от волнения имя и отчество, только короткое: - Здрассте... Лазарь. Кажется, на прозвище откликаться ему было привычнее, чем на имя. Он бросает на меня короткий, прищуренный взгляд, в котором намертво заморозилась окаменевшая смола. Тяжелыми, грузными шагами проходит к учительскому столу и бревном выбрасывает на него свою руку, туго сплетенную пропитанными кровью бинтами. Вторая все еще была в перчатке. Вдохнув насыщенный запах перегара, от которого начинает драть горло, я пячусь было к своему месту. Однако Игорь тут же опускает руку мне на плечо. Шепчет: - Эй, ты куда? Я ж еще не закончил. Обнимаю себя. Игорь мое состояние замечает. Прослеживает взгляд, тихонько уточнив на ухо: - Знаешь его? Киваю. Поморщась от запаха, отворачиваюсь, чтобы глотнуть чистого кислорода - и ныряю обратно под стол. Класс продолжает молчать. Зато говорит Алевтинушка. - Вы по поводу Кости, да? - очевидно. Спрашивает, чтобы занять тишину. Сквозь щель в столе вижу, как мелкими шажками она пятится, сплетая морщинистые пальцы. - Заболел? Его уж третий день в школе нет... Отрешенно ловлю вновь поданный провод. Пихаю его уже в другое гнездо, а сам прислушиваюсь. Охапки ведь и вправду давно нет. Уж не Лазарь ли к этому причастен? - Вы... домашнюю узнать? - предполагает Алевтинушка от беспомощности, ведь Лазарь продолжает молчать. - Сейчас напишу вам... Подождите пару минут, хорошо? Пусть поправляется, если заболел... - Нет, - вдруг хрипит Лазарь. Тихо так хрипит, глухо, почти неслышно. Прикладываю усилия, чтобы уловить каждое слово - еще и Игорь как назло проводами скребет! - Что - нет? - переспрашивает Алевтинушка. - Не заболел? А что тогда с ним? - Пропал, - слишком уж спокойно отвечает Лазарь. Затихаю под столом. Даже толкаю Игоря, чтобы он не шумел - но он, кажется, моего намека не понимает. Главное, чтоб Лазарь не просек, что я за ним подслушиваю! - То есть как это - пропал? Вообще? И ночевать не приходил? - Нет. - Так вы обратитесь в полицию! Если... - Я обращаюсь к вам! - рявкает Лазарь, шарахнув здоровой рукой по столу. Я вздрагиваю, но не шевелюсь. - Но откуда мне-то знать? Мне-то откуда знать, где он может быть? Я могу только сказать, в какие дни его не было, какой стала его успеваемость... Игорь Павлович, вы там закончили? Игоря такая попытка избавиться от лишних ушей не вдохновляет - он с раздражением выплевывает: - Как закончим - обязательно дадим вам знать! И Алевтинушка растерянно замолкает. Оглянувшись на два десятка любопытных пар глаз, но, видимо, побоявшись выходить из класса с Лазарем и оставаться с ним наедине, она шепотом делится: - Вам бы лучше к его классной обратиться, но Ульяна Яковлевна в больнице... Костя - мальчик самобытный, замкнутый иногда. Но контрольные пишет хорошо, - не удержавшись, фыркаю. Конечно, хорошо - с интернета. - Пропускает, однако, часто. Вроде как все время справку из больницы предоставляет, ну так а сейчас врачи какие: на симптомы не смотрят, только роспись на бумажке ставят, к ним же столько детей за день приходит. Лазарь молчит. Украдкой смотрю на него из-под стола. Глаз не вижу, но губы среди камышей щетины плотно сжаты. - Ну а так он исчезнуть вполне себе мог, - вслух рассуждает Алевтинушка. - Странноватый же, и из неблагополучной семьи. - Из какой семьи? - рубит Лазарь, мигом убрав тяжелую руку со стола. Алевтинушка проглатывает завершение фразы. Тяжело вздыхает, складывает на груди руки, но все-таки повторяет: - Из неблагополучной. - Поясните? - Лазарь вздергивает бровь. Задумчиво принимаю у Игоря очередной провод. - Костя воспитывается не в полной семье, - изворачивается Алевтинушка. - В детстве он пережил страшную моральную травму. Да и учитывая вашу судимость... И снова чуть не ударяюсь затылком о стол. Судимость?! Почему ему, судимому человеку, доверили Охапку? Каким чудесным образом он стал опекуном? После смерти родителей его должны были определить в детдом! Я знаю это точно, потому что бабушка обожала смотреть всякие ментовские сериалы по НТВ, и там была похожая ситуация! Игорь пихает меня в бок - дескать, закончили. Прятаться больше не выйдет. Медленно выкарабкиваюсь из-под стола. Желтый, звериный взгляд Лазаря молниеносно цепляется за меня. И я обреченно понимаю, что отвернуться не могу. Перестать на него смотреть - тоже. Я будто пауком прилип к смоле глаз и не мог выкарабкаться, каменея в янтаре. И как паук начинаю задыхаться, ведь в смоле нет воздуха, она нещадно затягивает все дальше и не оставляет шанса на спасение! Он никогда еще не смотрел на меня в упор - все время бегло, мельком, задерживаясь от силы секунд на пять, но сейчас! Я снова чувствую это тупое онемение, снова цепенею от страха и лишь взираю в желтые глаза в ответ... Но Игорь мягко берет меня под руку и доводит до парты. Только после этого гипноз спадает, и я встряхиваюсь. Почти не вижу, как Лазарь, выбросив что-то презрительное Алевтинушке, покидает класс. Не вижу, как выходит и Игорь. Перед глазами все плывет, а ядовитый взгляд отпечатывается на веках и вызывает судорогу, тошноту и головокружение. Еще и запах его проспиртованного свитера продолжает забивать горло... - Дань, - Яна осторожно касается моего плеча. - Ты бледный весь, тебе плохо? Дань! Сил хватает лишь на кивок. Но Яна вскидывает руку и оглашает мои мысли: - Алевтина Егоровна, Дане плохо! Можно он выйдет? Не дождавшись ответа училки, я соскакиваю с места и вылетаю из класса. Успеваю заметить, что Лазарь не ушел, а опирался на подоконник в школьном коридоре и глядел в окно. Но я стараюсь на него не смотреть - вбегаю в туалет и в припадке опираюсь на раковину, встретившись с испуганным взглядом своего бледного отражения в заляпанном разводами зеркале. Перекошенные темные очки, встопорщенные волосы под капюшоном и слабый, почти неуловимый румянец на фарфоровых щеках - будто на белый лист капнули крохотную, с ушко углы, бисеринку алой краски и размазали ее по всей поверхности, оставив только легкую пунцовость бумаги. Я плещу на щеки ледяной хлорированной воды. Выдавливаю на ладони немного жидкого мыла с ароматом жасмина. Тщательно растираю его на руках, с этой белоснежной пеной смывая желтизну взгляда с рук, с щек, даже с глаз - они начинают щипать, словно в них вонзили кинжалы и несколько раз повернули, как рычаги в механизме боли. Но с болью, с брызнувшими слезами из меня выплескивается и тошнотворная желтизна. Когда я выхожу из туалета, Лазарь все еще стоит у окна. Больными глазами, к счастью, ни на что долго смотреть не могу. Уткнув взгляд в пол, бреду обратно до кабинета, на ходу пряча воспаленные белки под очками. - Слышь! Вздрогнув, тяну за шнурки капюшона. Шмыгаю носом: запах жасмина все еще дерет слизистую. Делаю шаг шире. Еще несколько метров - и попаду в класс, главное только... - Слышь! Гараж! Я к тебе обращаюсь! Впечатываюсь в невидимую стену. Медленно, все еще молясь, что ошибся, оборачиваюсь на Лазаря. Это он мне? Или не мне все-таки? Но кроме меня в коридоре... Лазарь манит меня пальцем. С шумом выдыхаю. Сжимаю и разжимаю кулаки. Приглаживаю разом взмокшие волосы под капюшоном и осторожными, тихими шажками подбираюсь к Лазарю. Встаю за два метра от него. Обнимаю себя руками. Выжидательно склоняю набок голову. Лазарь, вздохнув, подходит ко мне. Наклоняется и спрашивает: - У вас тут где курят? Забавно, что говорит он тихо - настолько, насколько может, но голос все равно до того прокуренный и хриплый, что больше напоминает членораздельное рычание овчарки. Обняв себя еще крепче, киваю в сторону: - Пацаны за школу бегают. - Конкретней. - Чего конкретней? - Конкретней - где эта ваша "зашкола"? Сжимаю губы. Отступив на шаг, неохотно взмахиваю рукой: - Как из школы выйдете, будет тропинка. Вы по ней пройдете, налево завернете, и дальше... - Нахер мне твои квесты?! Ты безногий? Провести не судьба? Не? - Мне на историю надо, - вскидываю голову. Радуюсь: из-за очков он не видит, что смотрю я в сторону. - Проведешь - и вали на свою историю. Шепотом чертыхаюсь. Оглядываюсь на закрытый класс. Окинув его беглым взглядом, фыркаю, разворачиваюсь на каблуках и бреду к выходу из школы. Лазарь, отделившись от батареи тяжелым коршуном, следует за мной. За школой - никого. Огибая лужи, я дохожу до исписанной неприличными надписями задней стены здания, снисходительно киваю ему на усыпанную окурками землю и для пущей убедительности стучу по ней подошвой. - Все? - выплевываю. - Я свободен? Он молчит, и его молчание начинает напрягать. Напрягает и то, что он воровато оглядывается по сторонам, опасаясь возможных свидетелей. Решив, что больше необходимости во мне, как в проводнике, нет - начинаю потихоньку отходить. Лазарь запускает здоровую руку в карман камуфляжной жилетки, накинутой на свитер. Достает недорогую на вид пачку и вытягивает оттуда толстую, типично мужскую сигарету. А после, зажав меж двух пальцев, протягивает ее мне. Замираю. Морщусь и категорично мотаю головой: - Я не курю. - Не особо колышет. - Это же "Астра", да? - вытягиваю голову, рассматривая дизайн пачки. - Я о них слышал, они же вроде без фильтра? - И? - Крепкие, значит, - в знак отказа прячу руки в карманах. Но Лазарь вспыхивает. - Б...ть, я че, еще упрашивать тебя должен?! Вздрогнув, чуть не падаю в лужу. Тоненькие, запачканные корректором и чернилами ручки пальцы сами собой тянутся к сигарете - прям как такие, которые курили русские офицеры в военных фильмах. И вот я уже держу ее меж губ, а Лазарь подносит к ней зажигалку и щелкает, погрузив кончик в струйку пламени. Первые секунды я ничего не чувствую, но как только вдыхаю - горло мгновенно начинает щекотать. Секунда, другая - и безобидная щекотка принимается драть, словно там возникает маленький, но до ужаса злобный котенок, который вспарывает мне глотку изнутри кинжально острыми когтями. Скрючиваюсь, выкашливаю из себя разъедающий дым и выпускаю из ослабших пальцев сигарету. Припечатываю ее ботинком. - В натуре не куришь, - задумчиво следит за моими потугами Лазарь. Невозмутимо пыхает дымом сам. - Да идите вы!.. - все еще кашляя, я рывком поправляю капюшон. Утираю кулаком нос. - Вам че от меня надо?! Кажется, эта простая сигарета из пачки "Астра" пробила меня на такую ярость, что я буквально дрожал от нее и не боялся даже отвечать на прищуренный желтый взгляд. Лазарь невозмутимо затягивается. Сигарету держит в пальцах перебинтованной руки. Вторая, в перчатке, теребит край шарфа. - Охапка где? - спокойно спрашивает. - А мне-то откуда знать?! Я его че, пасу?! - А на хату к нам не ты шастал? - Всего два раза! Мы даже не друзья! Глаза Лазаря разъяренно вспыхивают. Как у орла, приметившего жертву. Да и во внешности было что-то ястребиное - я почему-то заметил это только сейчас. Острый, с горбинкой нос, похожий на клюв хищной птицы. Янтарные, холодные орлиные глаза, тонкие губы и даже волосы, словно всклокоченные перья. Увидит, бросится камнем из-под облаков, придавит к земле тяжелыми лапами - и лезвием клюва ударит в голову. - Я не знаю, где он, - повторяю, вздохнув. Лазарь сплевывает в сторону. Слышу, как тяжело, хрипло он дышит - как будто вновь рычит овчаркой, которая нападать не пытается, а лишь запугивает, скалит зубы, держа меж лап мясную кость. Рычит, но едва ты сделаешь к ней шаг - подорвется, рявкнет и вцепится клыками в ногу. - Уж вы лучше знаете, где может быть ваш племянник, - процеживаю. - Вы же его дядя. Лазарь размыкает губы, выпустив в меня туман крепкого дыма. В последний раз затягивается, заставив сигарету спешно тлеть - и щелчком выбрасывает ее в лужу. - А, может, он от вас сбежал? - вслух предполагаю. - Я же слышал, как вы на него орали. Лазарь вздрагивает. Выпрямляется. Грузными шагами подходит ко мне. Достает из кармана затянутую кровавыми бинтами руку и торчащим пальцем указывает на мои очки. - Понтуешься? - сипит. - Вас не касается. - "Вас не касается" барахли себе, чтоб в следующий раз до чужих трусов дела не было! Сцепляю губы, чтобы не сказать ему ответную гадость. Проезжаю по своему носу тыльной стороной ладони. - Все? - уточняю. Оглядываюсь на школу. - У меня так-то история, если что. - А у меня щенок пропал! - Я уже сказал вам, что ничего не знаю! - Красиво, сука, поешь. Единственный шпендель из класса, который в шайку Охапки входит - нихера не знает. - Если бы вы получше знали Охапку, вы бы знали и то, что никуда я не вхожу! Да, я пришел к нему пару раз в гости, но это, блин, не значит, что мы друзья! Почему вы его дружков не допрашиваете?! У него же наверняка их куча! Я знаю, чем он занимается! А вот это я сказал точно зря. Лазарь молниеносно рвется ко мне. Заносит руку... Но замирает перед самым ударом. Словно что-то его удерживает. Словно цепь разъяренной овчарки некстати для нее натягивается. А я вжимаюсь в стену. Вмиг потею. Да ты герой, Дань! Решил поговорить с маргиналом... Поговорил? Понравилось? Цепенея от ужаса, взбиваю ногами грязевую кашу - пытаюсь слиться со стеной. Лазарь болезненно морщится. Потирает воспаленные, явно больные слезящиеся глаза. Шмыгает. Дрожащей от боли перебинтованной рукой лезет в карман - и протягивает мне зажатый меж крепких мазутных пальцев клочок бумаги. - Набери, если встретишь его, - просит, впервые взглянув на меня с человечной мольбой, которая кажется такой чуждой в этом ястребином взгляде. Третий раз за день отвечаю на его взгляд. И - странное дело - я уже мог почти спокойно выдерживать желтизну. Помешкав пару мгновений, протягиваю руку и принимаю бумажку, чуть задев подушечками грубую кожу пальцев Лазаря. И он мучительно шарахается от меня. Прячет руку в карман. Пятится - и снова смотрит на меня животным. Но животным перепуганным. Мечущимся. Загнанным в угол. Животным, которое тяжело и испуганно дышало, не зная, то ли нападать, то ли прятаться. Тем же самым орлом, который забился в угол клетки, ощетинил перья и приготовился биться до последней капли крови. Той же самой больной овчаркой, которой ломала лапы шайка подростков. - Вениамин? - может, и зря я это сказал. Перепугался. Но хоть приведу его в чувство... Лазарь встряхивается. Смотрит на меня уже осмысленно. Делает шаг назад и потирает шею, под которой я в долю секунды успеваю заметить змеей обвивающий горло шрам, словно от каната, который неожиданно порвался... - Вали на свою историю, - бурчит, шагая от меня все дальше, пока не превращается в бестелесную тень на фоне почти полностью облетевших деревьев. Ежусь на промозглом ветру. Сплевываю горький никотин, который все еще сидел в горле - и чавкаю ботинками по грязевой каше, нюхая какой-то болотный смрад. В школе на меня за грязные ботинки орут технички, но я равнодушно их огибаю и нахожу свой класс на перемене перед кабинетом литературы. - Где ты был весь урок? - подлетает ко мне Яна с потрепанным "Онегиным" в руках. - Так сильно плохо было, да? - ее лисий носик дергается, а ноздри подрагивают. - Я думала, ты не куришь... - Я не курю, - опираюсь на подоконник. - Это все Лазарь. Изумленный вздох - и томик Пушкина выпадает из безвольно опущенных девичьих рук. Самое такое, что подбирать Яна его не торопится - только таращится на меня широко распахнутыми глазами - и все приходится делать самому. - Аккуратней, - усмехаюсь, протянув ей книгу. Яна ее не берет. - Ты с Лазарем ходил?! - шипит, воровато оглянувшись по сторонам. - Ты совсем дебил, что ли?! А технички куда смотрели? Как грязная обувь - они, значит... - Чего? Ты нормально объяснить можешь? Ты имеешь в виду, что он... - хочу было упомянуть наркотики, но не рискую. Мало ли. Может, я не так все понял. Может, Яна вообще про это ничего не знает. - Он сидел! - взволнованно шепчет мне в ухо. - Да понял я, - хмыкаю. - И за что? - Прикалываешься? Или реально не знаешь? - Я только в сентябре сюда приехал, откуда я мог знать? Яна снова оглядывается. Вздыхает: - Да за убийство. Все газеты ж об этом писали... Но я тогда еще маленькая была. - Реально?! - подскакиваю. - Виртуально. Он друга своего убил. Помладше него был паренек... или ровесник? Дружили крепко, видать, раз вместе жили. - Чума! - выдаю. - Охренеть! А за что? - Так вы вместе курили, что ж ты у него не спросил? Не знаю я. Там жесть такая, аж вспоминать страшно... Избил его, говорят, сначала. Не просто кулаками, Дань! Он молотком, молотком ему все кости попереламывал! Чисто в кашу паренька издолбил! Как менты на тело приехали, так блевать стали. Кровищи, говорят, в гостиной было, как на скотобойне! Но самое интересное. Парень-то еще живой после избиения был. Ну, шевелиться уже, понятное дело, не мог, живым фаршем лежал. Лазарь же ему, видать, все органы поперемял, кости раздробил... Как еще жил парень - вообще непонятно. Но Лазарь ванную набрал, паренька туда утащил и в воду кинул. Тот уже не то что подняться - шелохнуться не мог, так и утопился. К особо жестоким это дело вроде как отнесли: у Дианки отец следствие вел, она мне рассказывала. Вроде восемь лет отсидел, сейчас вот только недавно вышел. Слушаю ее, а лицо все сильнее вытягивается. И все страшней вспоминать его звериный взгляд. И то, как парой минут назад мы спокойно стояли и курили за школой. И как он рванул ко мне - и неизвестно, что сделал бы, если б неведомая сила его не остановила. - Подожди, Ян... Стой! Но это же бред! Как ему после всего Охапку доверили?! - Так вроде живы же у него родители, - с сомнением возражает Яна. - Живы?! Но как тогда... Но почему... Почему он с дядей тогда живет?! Почему опека не вмешается?! Че вообще в их семье творится, а?! Я ничего не понимаю, я не понимаю! За что Лазарь убил того парня?! А если он Охапку так же, а?! Вот перещелкнет у него что-нибудь в мозгу - и грохнет! Все ведь знают, что Охапка с дядей живет! Даже Алевтинушка его сразу про домашку стала спрашивать! Так почему его не заберут?! Ведь Лазарь с воспитанием не справляется, если Охапка у него из-под носа пропадает! - Я не знаю, - честно отвечает Яна, качнув черными волосами. - Он и вышел-то только года два назад... Может, Лазарь ему не опекун, и никто не вмешивается? - Так тем более! Нет, здесь точно что-то не так! Да и Лазарь какой-то странный, дикий! Звенит звонок. Яна прижимает к груди томик с Онегиным посильнее. Оглядывается на класс, который все еще был заперт - училка имела привычку путать расписание, и наверняка пила сейчас чай и думала, что у нее свободный урок. - Не знаю, - морщится Яна, отступив от меня на шаг. - Зря ты в это вмешиваешься, Дань. Зря ты вообще с этим Лазарем связался... И я хочу обиженно крикнуть, что ни с кем не связывался. Хочу поправить, что это, вообще-то, он со мной связался! Хочу заявить, что вел себя с ним очень храбро и не шел у него на поводу... Но Яна отходит от меня на внушительное расстояние, прикрывается книгой и начинает хмуро изучать текст. *** Такие яростные грозы и летом были редкостью, а уж в середине осени, да после пасмурного холодного дня - вообще впервые! Ладно бы прогремело где-то вдалеке, покапал дождик. Но небо сейчас словно разрывается! Рявкает, грохочет, бешено искрится, а окна чуть ли не лопаются от напора ливня! Во всем доме вырубило электричество, но я этого даже не замечал, ибо светло из-за частых вспышек молний было, как днем. Словно мигала в комнате неисправная лампочка или окатывала неравномерным сиянием сирена. - Бодяга до восемнадцати лет думал, что гроза - оттого что боги гневаются, - посмеивается Игорь и чиркает зажигалкой над фитилем маленькой полурастаявшей свечки в банке с застывшими подтеками воска. Я тут же увожу от желтого пламени глаза. Отодвигаюсь к самому краю Игоревской кровати, безмолвно приглашая его лечь рядом. Он разрешил полежать с ним перед сном, пока грохочет гроза. Я же молился, чтобы она не заканчивалась до самого утра. - А шаровая молния не залетит? - забираюсь с головой под одеяло, где меня не достают ни вспышки молний, ни сияние свечи, ни запах тающего воска. - Да брехня это все, - слышу, что Игорь достает гитару. Заползает на кровать, чуть меня потеснив. - Если б она реально существовала, ее бы давно изучили, а так... То ли легенда, то ли нет - хрен ее поймет. - А мама там как? Ей же, наверное, вообще там страшно, она же одна на дежурстве! - О, ты серьезно думаешь, что она одна и на дежурстве? Решаю сделать вид, что прямого оскорбления в ее сторону не понимаю - не хочу конфликтовать. Слишком уж уютно было лежать с ним в полумраке, слушать раскаты грома с яростным ливнем и его тренировочные пробежки пальцев по струнам. - А че за мужик-то был, которого ты в школе шуганулся? - вдруг спрашивает Игорь. Скривившись, высовываю мордочку из-под одеяла. - Охапкин дядя. - Вон как... Приятные у него родственники. - Он зэк! Мне Яна рассказывала, что он сидел за убийство! - Вдвойне приятные, - Игорь спокойно скребет ногтями щеку. Поудобнее укладывает гитару. - И кого кокнул, не знаешь? - Вроде как, - взволнованно было замолкаю, но решаю завершить, - парня своего. А вот это заставляет Игоря встрепенуться и с недоверием посмотреть на меня. - Он че, гей? - Вроде как да, мне Охапка намекнул. - Не похож. - Да в смысле? Он че, губы красить должен? Они с парнем этим жили вместе, ну не просто же так! Наверняка встречались! А потом... - пододвигаюсь к Игорю поближе, - не знаю, что случилось. Парня жалко. Как думаешь, почему ему после этого доверили за Охапкой следить? - Я не юрист, - Игорь разводит руками. - Да и ты давай поменьше-ка с ними трись. - Да что он мне сделает?! Не сядет же он повторно ради сопляка какого-то! У него Охапка пропал, если я найду... - Пусть в органы обращается. - Он же судим. - Его проблемы, и ты с ними возиться не обязан. - Я и не вожусь! - возражаю, вытаскивая из кармана телефон. Логичнее было бы уже убрать вытирающего стол Игоря с заставки, но какой был в этом смысл? - Я просто охренел, когда мне это рассказали. Я ж первый раз настоящего преступника увидел, да еще и разговаривал с ним! Набираю в строку гугла "Вениамин Лазарев". Проверить хочу - а вдруг Яна ошиблась? Вдруг просто напугать меня хотела? Вдруг... - Реально! - вою, пролистывая список сайтов. - Он на зону попал в восемнадцать лет, жесть! Если он отсидел восемь, да после этого прошла еще пара лет, выходит, ему сейчас... Двадцать восемь?! Сейчас - двадцать восемь лет?! Молодой такой? Да он моложе тебя! На два года моложе! - Зато страшный, как жизнь моя. - Так зона потрепала, - усмехаюсь, дрожа то ли от гнева, то ли от страха, то ли от осознания, с каким человеком стоял сегодня за школой, да еще остался жив. - Так вот почему у него заказов на фото нет... Ходит теперь, город с вышек запечатляет. И все как Яна говорила: сначала парня избил... - А затем убил, распилил и воскресил его же брюками, - Игорь бесцеремонно выхватывает у меня телефон и пихает под подушку. - Хватит всяких маргиналов смотреть, зарядку садишь. Хрен знает, когда электричество дадут. - Ты вообще хоть иногда головой думаешь перед тем, как так шутить? - вскидываю брови. - Нет. Я похож на моралиста? Я знать не знал этого парня. Мне теперь расплакаться, что ли? - Можешь просто молчать, - тяжело вздыхаю, решив не вспоминать, как когда-то он так же пошутил про бабушку. Телефон сейчас не допросишься. Игорь не в настроении. А гроза все еще бушует. Поэтому на полных правах не ухожу, а только отворачиваюсь от него, обнимаю теплый краешек одеяла и прикрываю глаза. - Споешь мне что-нибудь? - прошу. Зеваю. - А то зачем просто так пальцы мозолить? - Оборону? - Не. Новенькое что-нибудь, хорошо? Из любимого. А он долго молчит. Натренированной рукой перебирает струну за струной - но одинаково, безэмоционально, бездушно. Машинально. Не отдает свои мысли и чувства игре, потому что его мысли и чувства были где-то не здесь. Я слышу, как ты закуриваешь, Игорь. Свои любимые, ментоловые. Не как у Лазаря. Твоими я бы затянулся, но ты никогда не разрешить. Заботишься. Любишь? - Сигарета мелькает во тьме... - слышу твой далекий голос с привкусом ментолового дыма. А через секунду - ты начинаешь играть. - Ветер пепел в лицо швырнул мне, и обугленный фильтр на пальцах мне оставил ожог... Скрипнув сталью, открылась дверь. Ты идешь, ты моя теперь. Я приятную дрожь ощущаю с головы до ног... Ты со мною забудь обо всем! Эта ночь нам покажется сном! Я возьму тебя и прижму, как родную дочь... Нас окутает дым сигарет, Ты уйдешь, как настанет рассвет, И следы на постели напомнят про счастливую ночь. Не могу себя сдерживать и не смотреть, когда ты поешь. Поворачиваюсь к тебе, чтобы видеть, как сосредоточено твое лицо в рассеянном свете догорающей свечи. Как ты играешь, а твой голос и запах воска дурманят меня запретным наркотиком. Ты поешь, а гроза начинает утихать и гремит где-то вдалеке, фоном, лишь иногда вспышками фотографируя твое безупречно красивое лицо. Ты поешь, и даже дождь к тебе прислушивается, притаившись за окном и внимая каждому слову. Ты поешь, а мне кажется, что поешь ты для меня. Эротичный лунный свет Запретит сказать тебе "Нет". И опустится плавно на пол все твое белье. Шум деревьев и ветер ночной Стон заглушат твой и мой, И биение сердца, пылающего адским огнем. Ты со мною забудь обо всем! Эта ночь нам покажется сном! Я возьму тебя и прижму, как родную дочь. Нас окутает дым сигарет, Ты уйдешь, как настанет рассвет, И следы на постели напомнят про счастливую ночь... И сам не понимаю, что влечет меня, когда я подползаю к тебе поближе. Устаю наблюдать за движением безбожно прекрасных скульптурных ладоней. Устаю от головокружения, которое меня преследует от вдоха каждого твоего запаха. Устаю восхищаться, какие умелые ты делаешь паузы, прерываясь на затяжки и на выдох табачных облаков. И в который раз опускаю взгляд на твои рубиновые губы, словно наполненные кровью хрустальные чаши. Твои бедра в сиянье луны Так прекрасны и мне так нужны. Кровь тяжелым напором ударит прямо в сердце мне! Груди плавно качнутся в ночи, Слышишь, как мое сердце стучит, Два пылающих тела сольются в ночной тишине! Ты со мною забудь обо всем! Эта ночь нам покажется сном! Я возьму тебя и прижму, как родную дочь. Нас окутает дым сигарет, Ты уйдешь, как настанет рассвет, И следы на постели напомнят про счастливую ночь... И следы на постели напомнят про счастливую ночь. - И следы на постели напомнят про счастливую ночь... - завороженно повторяю я, гипнотически уставившись на червленые губы. Знаю, что он смотрит на меня. Пронзительно и на меня - смотрел на протяжении всей песни. Так пристально - только на финальных аккордах. Что ж, может, именно это я своим наивным сознанием толкую недвусмысленным знаком. Может, песня окончательно разжижает мне мозги. Щеки вспыхивают пламенем, но пламя это я научился игнорировать. Сердце гулко бьется, но это учащенное биение настолько стало для меня привычным, что и оно уже остановить меня не могло. Но остановил взгляд Игоря. Ни капли не поменявшийся: такой же любопытный и проникновенный. Но я спотыкаюсь о него; врезаюсь, как в каменную стену - и замираю с взволнованно приоткрытым ртом в нескольких сантиметрах от его губ. Давай, Дань! Давай! Сейчас или никогда! Ну же! Не бойся! - Открыл рот и молчит. Хочешь оценить мою скромную гениальность в игре на гитаре? Валяй. А вот теперь пламя в щеках не замечать уже невозможно: оно начинает по-настоящему, безо всяких гипербол обжигать. А вот теперь не замечать невозможно и сердцебиение, потому что так быстро, когда не сосчитать ударов, в последний раз оно билось только в седьмом классе на кроссе - именно тогда я потерял сознание и больше кросс не бегал. - Да у тебя просто ресница на щеке, - выдаю самое глупое, что только можно было выдать, и провожу подушечками по его лицу. Никакой ресницы там не было. - И ты пять минут раздумывал, как бы поделикатнее мне это сказать? С нервным смешком фыркаю. Торопливо от него отползаю и отворачиваюсь. - Ты спать пойдешь? - он убирает гитару в чехол. - Да иду уже. - Держи, - протягивает мой телефон. - Но батарею все равно не сади. Хрен знает, когда свет включат. Бурчу что-то нечленораздельное. Сцапываю телефон, судорожно вздыхаю и возвращаюсь в свою комнату, нырнув под холодное, шуршащее от чистоты одеяло и все еще чувствуя гулкое биение сердца.