Мы побелили солнце

А вдруг - мы вправду еще увидимся? У меня не было чувства последнего раза. Целую Вас и жду. Марина Цветаева

Я не ожидал, что таблетки подействуют так скоро. Быть может, виной всему эффект Плацебо - так о нем говорят? Когда ты четко знаешь, что тебя затошнит - и тебя начинает тошнить. В конце концов, я даже не успел пожалеть. Если б успел, успел бы до отравления - выблевал эти таблетки раньше, чем они успели бы подействовать на организм. Но уже было поздно. Я жалел. Но жалел уже тогда, когда мочил простыни вчерашним ужином. Рвота настигла так быстро, что вырывалась из меня настоящим фонтаном - я не успевал даже добежать до ванной. Я жалел, что мне было так ужасно: хотелось выть во всю глотку! И я выл бы, выл бы хоть всю ночь, если бы от этого мне хоть немного стало бы легче. Я жалел, что рвотой мой ужин из антибиотиков не ограничился. Меня колотило в судорогах и я едва ли успевал согнуться с кровати, чтобы не выблевать все на постель. Я жалел, что за головокружением последовал и лихорадочный жар. Я вспотел - может, от мучений; может, от высокой температуры. Я до судорог хотел пить, но не мог: тогда рвота польется с новой силой! Но когда я внезапно понял, что моя измученная, потная голова лежит на его коленях - я жалеть сразу перестал. - Ну что с ним делать, что?! - заламывала мать руки в дверях, брезгливо держа дистанцию и морща нос от духоты и вони. - Чем он мог так отравиться? Надо вызвать врачей, они помогут! Что ты сидишь?! Что сидишь, Игорь?! Ты хоть что-нибудь делаешь, кроме сидения на кровати?! - Уйди-и-и, - я мучительно вою, хотя вой мой больше похож на бульканье. - Иди отсюда... я хочу с Игорем... Игоря хочу... Когда мне хоть немного станет легче - мне будет стыдно, что я нес в бреду. Но сейчас я в бреду, и мне ни капельки не стыдно. Язык говорит первее мыслей, потому что мысли опухли вместе с мозгом (так я себя чувствовал в этот момент). - Врачей не на-а-адо, - хнычу, тычась лицом куда-то в Игоревский живот. - Хочу без врачей, в задницу врачей, они из меня кишки будут вытаскивать... Помню, что по неопытности имел в виду "найдут в желудке следы кучи таблеток", но сказать Игорю об этом не мог - перефразировал. - Враче-е-ей не надо, Игоря на-а-адо, Игоря только надо, мам... - дрожу, цепляясь за него сильнее. - Игорь не уедет, пусть Игорь не уедет! Даже спустя года и став более зрелым и опытным, я не изменю решения: выхода тогда у меня и впрямь не было. Игорь был решительно настроен уехать, и уехал бы утром. Все, что было в моих силах за такой короткий срок - самостоятельно создать ему неоспоримую причину остаться. Я нисколько себя не жалел, а мучаясь, лишь улыбался. Ввинчивался взмокшим лицом в его теплый живот и прятал в нем широкую, чуточку безумную улыбку. Ведь все получилось, и он останется! Останется же? Хочу его об этом спросить, но из горла вновь вырывается фонтан рвоты, которая бурым вулканом покрывает ковер. Меня рвет с кровью?.. Или это просто цвет такой необычный? - Не звони! - я понимаю, что Игорь вызывает скорую, а мать причитает что-то об обезвоживании. - Не надо, не хочу в больницу! Я не хочу в больницу, не хочу-у-у! Никуда не поеду! Уедет ли Игорь, если меня положат? Да какая разница?! Я делаю все это, чтобы провести с ним последние деньки перед его отъездом, а в палате со мной будут только лекарства и инвалиды! - Я сбегу оттуда, если ты меня положишь! Понял?! Не буду я там лежать! За этот концерт мне тоже потом будет стыдно. Но я нехило тогда перепугался, что меня и вправду положат. Поэтому и орал до хрипоты все, что взбредет в голову, как будто от Игоря зависело решение врачей. - Чем ты мог так травануться, екарный Касперский? - он спрашивает это у меня, когда мать уходит открывать врачам. Спрашивает вполголоса, словно выведывает какую-то страшную тайну. Может, в глубине души он обо всем догадывался? Я только шмыгаю, тесно к нему прижимаясь. И врачам с порога заявляю, что этот Игорь - мой Игорь, и разлучить нас я никому не позволю. В этот момент я совсем никого и ничего не стыдился. Врачам - визжу, чтобы меня никуда не увозили. Они даже вкалывают мне успокоительное, но действительно никуда не увозят. Определяют мне какое-то трижды замудренный диагноз, который по сути означает только возможную передозировку лекарственными препаратами. Игорь грешит на успокоительные, которые я пью, чтобы остро не реагировать на желтый цвет. Врачи, конечно сомневаются, но спорить с Игорем в четыре ночи особым желанием не горят. Утром мать уходит на работу. Я сплю совсем немного, часа два, когда мне хоть немного становится легче. Все это время прошу Игоря сидеть со мной в комнате. Бешено боюсь, что он уедет. Поэтому сплю, обняв его пропахшую кофе из кружки с мемным пауком руку. - Игорь... - нащупываю в полудреме холодную ладонь и успокаиваюсь. Он тоже задремал рядом. Поменяв мне постель и прибравшись, послушно остался. Сейчас - сопел с самого краю моей и без того узкой кровати. - Ау? - он ворчит, даже не открывая глаз. Улыбка дается мне со ржавым скрежетом. Я собственнически придвигаю Игоря за футболку к себе поближе. - Ты спишь? Не спи! - Я не сплю, - переворачивается, потерев щеку с отпечатками одеяла. - Ну че, выживший? Как тебе? Легче? - Штормит чуток, но температура, кажется, спала... Игорь? - Ау? Подползаю к нему, беру его руку и, мурлыча, скручиваюсь вокруг нее маленькой белой змейкой. По крайней мере, изящной гибкой змейкой я себя представлял, а на самом деле наверняка был нескладным больным дылдой. - Ты же не уедешь? - мурчу, потираясь щекой о целительные Игоревские костяшки. - Точно-точно? Не уедешь же? - Пока - нет. - Пока! И сколько это "пока" будет длиться? - Пока ты болеешь. - Я с самого рождения болею, - утыкаюсь в костяшки покрасневшим носом. - Родился - и сразу заболел! Желтым. Понимаешь? Так где ты был с самого моего рождения? Пока ты рядом, я не боюсь желтого. Я перестал бояться глаз Лазаря, рамки его иконы, Охапкиного браслета не испугался! Потому что тогда, в том бункере я побелил с тобой солнце! Он снисходительно разрешает мне играться со своей рукой. Как не умеющий пока впускать коготки котенок, я легонько ее царапаю, поглаживаю напряженные вены и снова царапаю. Жмурюсь от удовольствия и мурлычу. Правда мурлычу. Это такое особенное, человеческое мурчание. Разве человек не может мурлыкать, как кошка, когда ему приятно и когда он бесконечно счастлив? - Просто пей таблетки, Даниссимо, - разводит пальцы в стороны, дав мне вольность забраться коготками еще и меж них. - Попробуй как-нибудь решиться походить к психиатру, он... - Я хочу в бункер, - неожиданная мысль окатывает меня лавиной. Я даже отпускаю обожаемую руку. Поворачиваю лицо Игоря к себе за подбородок. - С тобой. Сейчас. Чуть заметно он прищуривается. Глаза темнеют. Может, от бессонной ночи, проведенной у моей постели. Может, оттого, что я, такой глупый Данко, еще не отошел от бреда, но уже начинаю молоть всякую чушь. - Только не надо говорить про температуру! - восклицаю, прежде чем он откроет рот. - Я помню, не забыл еще! Не забыл, что блевал всю ночь, что бредил, и что меня проняла лихорадка! И я не могу даже пообещать, что мне уже прям точно лучше и что больше рвать не будет. Но мне срочно нужно в бункер! А один я туда не попаду, ты же знаешь! На улице говно тает, и снег тоже растаял. Трава - желтая! Сколько там метров до бункера? Сто? Двести? Двести метров желтой травы? - Завтра снег обещали. - Да не нужно мне завтра! Мне нужно сегодня! Сейчас! - Шутка-самосмейка, - он фыркает. - Вон, еле дышишь, еще и идти куда-то собрался. - Но ты же не против? - склоняюсь над ним. Он был таким милым, когда пытался избежать взгляда. Он молчит. Он всегда молчал рядом со мной. Ни перед кем молчать не мог - всегда скалил зубы, рычал и ставил на место. А со мной - молчал. Боялся обидеть. "Не против", - вздыхает его вымученный полумесяц улыбки. И мы снова собираемся. Только теперь уже ищем теплую одежду. Пакуем таблетки - вдруг мне станет плохо. И гитару - конечно же, гитару! На случай, если бункерскую гитару за столько недель отсутствия кто-нибудь прикарманил. Чтобы пересчитать, сколько раз я так же застегивал лицо в капюшон и вставал перед желтым полем с протянутой для него рукой - хватит и десяти пальцев на руках. Возможно, даже пяти. Говорят, чтобы человек на всю оставшуюся жизнь запомнил какой-то момент до мельчайших деталей - достаточно даже одного. Одного пальца и тысячи влюбленных в момент вздохов. Я все еще жду, когда его пальцы сплетутся с моими, и он поведет меня через поле. Очки все так же давят на нос, а я стою перед самой-самой границей, вытянув руку, как слепец, просящий подаяния. Игорь милосердствует, и милостыней вкладывает свою ладонь в мою руку. Последний ли раз он вот так вот ведет меня через поле? Последний ли раз я вижу выстуженный, замерзший бункер с ледяными стенами, с гуляющим по помещению сквозняком и оборванными плакатами, которые лениво кочевали из одного места в другое? Последний ли раз вижу белые кружочки-светильники, прилепленные упрямым Игорем косой линией? Последний ли раз я вижу Солнце - восхитительно белое с восхитительными неровными пятнами книзу, которые выдавали волнение моей руки? Последний ли раз я беру гитару и, так отчаянно хлестнув по струнам ладонью, сорванным рвотой горлом кричу то, что так долго хотел выкрикнуть? - Пластмассовый мир победи-и-ил... - петь больно. Очень больно. Горло жутко першит. Голос хриплый - почти как у Лазаря. Но зачем же я учился все эти месяца, если не сыграю для него в последний раз? - Макет оказался сильней... Последний кора-а-аблик остыл, последний... Скрючившись, я рву горло в кашле. До слез! И кашель до слез, и сорванная песня! - Сейчас... - успеваю только выдавить между позывами. - Сейчас, я... - А в горле сопят комья воспоминаний, - он берет вторую гитару и ласково подхватывает песню, - о-о, моя оборона, траурный мячик незрячего мира, солнечный зайчик дешевого мира-а-а! - Пластмассовый мир победил, - я реву голосом Высоцкого, но мне нужно закончить! - Ликует кар-ртонный набат! Кому нужен ломтик июньского неба... - Июльского неба, - он улыбается. - Не июньского, не надо, где-то в мире плачет один Егор Летов. - Эй! Ты хочешь, чтобы плакал я? Зачем ты так сделал? - Горло соврешь, Высоцкий. Да еще и на морозе голосишь, точно сляжешь - и все, привет котенку. Я возмущенно пытаюсь доказать ему, что вообще-то с горлом у меня все нормально, но снова бешено закашливаюсь - да так, что чуть не роняю гитару. Поэтому мы больше не поем. А просто греемся. Болтаем: о всяком-всяком! Шутки шутим, ржем как припадочные, валяемся прямо на полу. Дома я настаиваю на том, чтобы покрасить ему ногти - тем лаком, что мы купили, когда затаривались товарами для бункера. Думает Игорь недолго: в конце концов, увольнять его уже неоткуда, а красивым мальчиком походить хочется. Поэтому не сопротивляется, а я стараюсь быть аккуратным и не залазить за края. Да так, что высовываю от переусердствования язык, а Игорь надо мной угорает... Уже после полуночи, укутавшись в два пледа и по наказу Игоря напялив на макушку шапку, я сижу на замерзшем балконе и пью обжигающий чай с лимоном из кружки "попей говна" - тот самый, с терпкой кислинкой, которым он поил меня в своей камор... прошу прощения - кабинете. Правда, из этого кабинета в собственности Игоря осталась только кружка, ноутбук Валера и тот самый плед с дивана, в который я сейчас и кутался. Кружка обжигает мне ладони до слез, но я держу крепко, не проливаю ни капли и смотрю то на желтое солнышко лимона, то на янтарные фонари и фары редких ночных машин, гул которых в два часа был особенно громко слышен. Где-то визжит сирена. Лают во дворах собаки. Интересно, почему собаки всегда так неугомонно лают именно ночами? Игорь сидит напротив меня. Уже не боялся потерять работу, поэтому наконец вставил в губу украшение. А я наслаждался первым и последним разом, когда вижу его с пирсингом. Жаль, еще один его прокол я так и не узрел. Игорь не мерзнет. Сидит в футболке с Цоем, а на плечи накинута камуфляжная кофта - та, в которой он впервые меня встретил и посмеялся, что я таскаю комп в чемодане. Всего-то четыре месяца прошло со дня, как заболела бабушка, и я приехал в Москву - дикий, мрачный, всего шугающийся котенок. Я изменился. Игорь меня изменил. Заставил полюбить желтый цвет. Поле перед бункером ассоциировать только с ним. - Данко, ты че, матрос? - он хмурится, когда я достаю из-под пледа толстую сигарету "Астры". - Екарный Касперский! Брось бяку! - Чего? - до этого я не особо светил перед ним фактом, что начал курить. Но не думал, что он будет против. Поэтому так и замер с сигаретой, удивленно на него глядя. - Ты же тоже куришь, не? - Не такую обоссанную дрянь, - он кладет на колени гитару. - Выбрось! Выглядишь с ней, как котенок из "Ну, погоди". Фыркаю. Убираю сигарету назад в пачку под пледом. Отпиваю остывающего чая с лимоном. - А сделаешь потом комикс по "Ну, погоди"? - закидываю ногу на ногу. - Волка с зайцем интимить? Заезжено, по ним и так туева хуча артов. - А ты поинтимь волка с котенком. - Тебе лишь бы с котенком, - не знаю, что он хотел этим сказать, но в глазах его вижу лукавые искры. Я с улыбкой отпиваю чая из кружки. Машин внизу становится все меньше и меньше. Из прохожих только редкие подростки и алкоголики - вечные ночные стражи. Игорь притащил сюда обогреватель, заставил меня надеть две пары толстых носков с дедами Морозами, поэтому даже когда за железной оградой балкона рваными хлопьями повалил снег - мне было тепло. Тепло и снаружи от двух пледов, обогревателя и носков. Тепло внутри - от горячего чая с лимоном и проникновенного голоса Игоря, похожего на голос солиста группы "Бумбокс", который под печальный плач гитары начинал петь. В последний раз. Вживую - в последний. За окнами солнце, за окнами свет - это день. Ну а я всегда любил ночь. И это мое дело - любить ночь, И это мое право - уйти в тень. Я люблю ночь за то, что в ней меньше машин, Я люблю дым и пепел своих папирос, Я люблю кухни - за то, что они хранят тайны, Я люблю свой дом, но вряд ли это всерьез. И эта ночь и ее электрический свет Бьет мне в глаза! И эта ночь и ее электрический дождь Льет мне в окно! И эта ночь и ее электрический голос Манит меня к себе! И я не знаю, как мне прожить Следующий день... Я один, но это не значит, что я одинок. Мой магнитофон хрипит о радостях дня. Я помню, что завтра меня ждет несколько встреч, И кофе в известном кафе согреет меня. И эта ночь и ее электрический свет Бьет мне в глаза! И эта ночь и ее электрический дождь Льет мне в окно! И эта ночь и ее электрический голос Манит меня к себе! И я не знаю, как мне прожить Следующий день... - А какой он будет? - взбалтываю в кружке уже остывший чай и без удовольствия глотаю. - Следующий день? Такое чувство, будто с твоим отъездом жизнь оборвется. Игорь устало отставляет гитару. Потирает ладони друг о друга, перемещается ко мне, усаживается на подлокотник моего кресла и бесцеремонно забирает у меня кружку. Отпивает и морщится. - Остыл же, - жалуется. - Как ты пьешь? - А кто будет готовить меня к экзам по инфе? - продолжаю. - Просто люби компы горячей любовью, и они тебе взаимностью будут отвечать. Ты хоть знаешь о существовании видеозвонков? Или для тебя скайп - вообще какая-то херня из научной фантастики про мир будущего? Открою секрет: даже в доисторические времена люди на расстоянии общались между собой с помощью писем. Устало запрокидываю голову. Кружку с остывшим чаем он ставит на пол - не может пить холодный. А я с грустной улыбкой задеваю пирсинг в его губе. - И что? - пронзительно смотрю на Игоря. - Все оборвется? - Нет, ты меня слушаешь вообще или нет?! - Да я не об общении, - вздыхаю. - Не о переписках. Он медленно склоняется ко мне. И медленно, с расстановкой, отчеканивает: - А как может оборваться то, - поворачивает мою голову к себе, - что даже не начиналось? Так легко он вдруг поддержал мой разговор, что я вспыхиваю и, отпрянув, отодвигаюсь от него подальше. Хоть немного успокаиваюсь лишь тогда, когда отворачиваюсь. И неожиданно легко из меня льется то, что я до сего дня так упорно в себе подавлял. Быстро-быстро, чтобы не передумать, я тараторю: - Тебе мерзко... Мерзко, да? Все потому, что я парень? - Да хоть пластиковая тарелка, - его легкость меня поражает. - Мне все одинаково до фонаря. - Давай поговорим об этом? - рывком поворачиваюсь к нему и жадно заглатываю возможность смотреть в его глаза. - Пока ты еще не уехал! Давай все обсудим? - Обсудим что? - взгляд он выдерживает, но нервозность выдает то, как быстро он теребит кольцо в губе. - Хрена с два ты меня послушаешь, только обидишься и решишь, что я дрянь и твои чувства не ценю. Я вскрикиваю: - Я знаю, что у тебя, - опомнившись, продолжаю уже тише, - нет влечения. Просто... - закусываю губы, стыдливо пряча лицо в ладонях. Долбаная ночь, особенно два ее часа - всегда выбивают на ненужные откровения похлеще алкоголя. - Блин... Игорь! Я не знаю, что мне делать! Он закуривает. Свои, тонкие. Почти дамские. Пепел стряхивает с балкона, а глазок его сигареты мерцает ярче всех звезд над головой. Я жадно на него смотрю, чтобы не упустить ни один его жест, который мог бы дать мне надежду. - А чего ты хочешь? - наконец спрашивает тихо. Тут же увожу глаза. Чувствую, что краснею. Игорь с отцовской лаской тянется и ерошит волосы на моей голове. Хочет, наверное, чтобы я успокоился, но я смущаюсь еще сильнее. - Я, конечно, могу себя пересилить, - его голос становится неожиданно серьезным. - Могу засосать тебя и покувыркаться где-нибудь на скрипучей койке - мне не привыкать. Я не моралист и не блюститель закона, чтоб тебя беречь только потому, что ты дитятко маленькое, только... а оно тебе надо? Надо, чтобы я себя пересиливал и считал минуты до конца, лишь бы тебя не расстроить? Реально надо? Агрессивно растираю пунцовые щеки. Пожимаю плечами, стараясь унять волнение в голосе: - Я не знаю. Правда не знаю. Когда я это представлял - все было взаимно, красиво... Это кошмар. Кошмар, на какие ночь толкает откровения. В чем я только что признался?! У него всякое уважение пропадет! Еще бы поделился, что вытворяю в душе и перед сном, хотя... Он наверняка уже знает. Игорь даже не улыбается: - Понимаю, Дань. Ты походу судишь по фильмам, по всякой романтичной хрени, так пусть у тебя первый раз романтической хренью и будет. Мужика нормального себе найдешь, который сделает все взаимно и красиво. А со мной ты только разочаруешься во всем. Глядишь, и сам ассом станешь, екарный ж Касперский, - хихикает, но поймав мой взгляд - умолкает. - Другого мужика? - не понимаю, почему так отчаянно щиплет глаза. - Не нужны мне твои другие мужики! - Давай поспорим? Ну давай спорнем, что через несколько месяцев ты меня уже забудешь? Могу хоть Валеру на кон поставить! Давай на Валеру и кружку с "попей говна"? И футболку мою с Цоем? Соглашайся, я редко когда такой щедрый! - Засунь свою футболку себе в зад-ни-цу, - всхлипываю, уткнувшись в его плечо и позволив сорваться на отчаянный плач. Реву, прижимаясь к холодной ветровке и цепляясь за ее края. Реву, поскуливаю - размеренно и ровно, успокаиваясь от шарканья ночных машин по асфальту. И готов реветь хоть до утра, до серого рассвета, пока окончательно не перемерзну. А он гладит. Гладит меня по голове, так ненавистно смеясь и обесценивая мое горе! Или пытается утешить? - Спать шуруй, Ромео, - тормошит меня за плечо. - Я тоже пойду, мне вставать рано. Засиделся я тут с тобой, екарный Касперский... Лучше б ты засиделся тут до завтра. Лучше б засиделся и пропустил рейс. У меня даже мелькает навязчивая мысль броситься с балкона, чтобы его задержать! И самое страшное, что только на минуте пятой я осознаю, что и меня ведь тогда уже не будет. - Спокойной, - бросаю так равнодушно, как только могу. И ковыляю в свою маленькую комнату с маленькой тесной кроваткой и со шкафом со всякой юриспруденцией. Но не сплю всю ночь. Это то же, что пытаться спать с температурой - бьет озноб, лихорадит, простынь уже раскаленная от твоего тела, а ты мучительно проваливаешься в сон и просыпаешься уже через минуту, ведь видишь кошмар. Может, у меня действительно поднялась от волнения температура - не знаю. Померял. Тридцать семь и два. Открыл окно, проветрил комнату. На сто десятый раз пробежался глазами по Игоревским комиксам и его ветке комментариев со Стрекозой. Даже заглянул в его комнату, но он не слышал - спал, как всегда сбросив с себя одеяло и выставив ягодицы в черном белье. Валера уже был упакован в переносную сумку - от него не осталось даже зарядки. Нигде не было и кружки с мемом - забрал с собой. Не оставил ни следа от себя. Не оставил ни воспоминания, чтобы я не мучился. Ближе к утру слышу, как он включает на кухне свет, ставит чайник и начинает собираться. Ходит по комнатам, гремит холодильником, перетаскивает чемоданы к порогу. А я даже не выхожу его проводить. Зачем? И себя раздраконю, и он снова будет над моей влюбленностью смеяться. Сердито соплю в кровати, ворочаюсь и морщусь от полоски света с кухни, которая заползала ко мне в комнату. Но перед самым-самым уходом он заходит ко мне в комнату сам. Забыл чего в моей комнате? Ну не ко мне же он так аккуратно прокрался! Долго мялся у порога, но прошел и невесомо присел на краешек кровати. - Данко... - трогает меня за плечо. - Спишь? Искусно делаю вид, что да, сплю, и ты ко мне не лезь. Стараюсь не шевелиться, не подрагивать веками, даже не дышать. Пусть уйдет... не хочу я с ним прощаться! Опять ведь разревусь! - Данко, - со вздохом он убирает руку с плеча. Мешкает. И аккуратно, воздушно и почти неосязаемо целует в губы. И когда кожей я чувствую холодное колечко его пирсинга - взлетаю, цепляюсь за шею! Стараюсь урвать запретный плод, о котором грезил эти месяца! Зверем обвиваю его шею руками. Голодно, ненасытно целую губы... о, этот привкус выпитого кофе! Какое же ужасное на вкус твое украшение, Игорь! Я тлею изнутри, я готов самовоспламениться, сгореть от того, что между нами происходило; я чувствую, как плавятся внутри все мои органы и лавой вскипает кровь! Плачу, реву от счастья! Плачу, хочу размазывать слезы по щекам и вопить всему миру о том, как я счастлив! Плачу, что он сейчас уедет, и это наш первый и последний поцелуй! Плачу от стыда, ведь совсем не умею целоваться, а только тычусь своими губами в его и скулю с безмолвной просьбой о помощи. И он помогает. Я даже не улавливаю, в какое мгновение его пальцы аккуратно убирают волосы с моего лба, а он легко, но так будоражаще по-взрослому охватывает мои губы. Под тиканье часов, под гул пробуждающегося города, под кипение чайника, запах одеколона и разговоры соседей за стеной он по-настоящему со мной целуется. Когда соприкасаюсь с ним языком - пискляво мурлычу в непривычности восторга, закатываю глаза и рвано выдыхаю, молясь всем богам о лишней паре секунд нашей сокровенной близости. Только он мое мурлыканье воспринимает по-своему. Вначале замирает. Затем снимает мои руки со своей шеи. Аккуратно отстраняется, и на мои агрессивные попытки вцепиться в него вновь - плотно укутывает меня в одеяло. И уходит. Оставив меня глотать слезы, пылать жаром и медленно, глупо и растерянно барахтаться в одеяле, чтобы не перегреться. Нескоро. Еще очень-очень нескоро я понимаю: у него ведь совсем не было никаких чувств. И целовал он абсолютно безэмоционально. Вроде как подачку сделал, чтобы я не страдал. Выходит, не солгал про ориентацию. А если и солгал, то я ему точно безынтересен. До самого утра размеренно хнычу в подушку. Оплакиваю последние дни нашей дружбы и то, что не успело даже начаться, а уже раскололось. День встречу наверняка с опухшим лицом.