Мы побелили солнце

Почему-то в незнакомом месте люди долго не могут заснуть. Кажется, это связано с инстинктом безопасности, по словам сомнительно научных пабликов в ВК. В моем случае - скорее с теснотой. Может, запахом от Охапки. Конечно, с беспокойством за него и боязнью недосмотреть - и получить от Лазаря. Отчасти с взволнованностью рассказом об Эмиле и размышлениями о прошлом Вениамина. Да и, что скрывать , о теть Лоре и моей дальнейшей жизни. И, ко всему прочему - с желтыми огарками, которые смотрели на меня из соседней комнаты всю ночь. А еще - с бешеным сердцебиением, головокружением и тошнотой. С болью в глазах и слезами от лунного света в окне. И тогда все былые причины сплавились в один коварный, настигнувший врасплох приступ. С осени приступов у меня не было. Последний - тогда, с желтым картоном и желтой ревностью, с коктейлем из пятен кофе и крови на столе, с до слез нежной песней, мелкой дрожью от горячего Игоревского тела и его губами на моей макушке. Наверное, я попросту перестал пить таблетки. Не пил вчера, не пил позавчера, да и вообще оставил их в доме тети. За ночь вскочил несколько раз, схватился за телефон и написал Игорю, что меня снова колотит. Даже, кажется, писал ему в полубреду, ведь наутро меня сообщения знатно удивят, и я так и не вспомню, чтобы строчил это. Проснется - ответит, только дождаться бы! Скажет название таблеток, потому что сам я не вспомню. Посоветует, что сделать, чтобы не мучиться так от приступа. Под утро мне вообще настолько хреново, что невозможно удержать открытые глаза хотя бы на три секунды. Мгновенно застилают слезы, разливаются по глазницам ядовитые пары света... и такая дикая, ножевая резь, словно глазные яблоки напополам делят скальпелем! В метаниях по своей мокрой половине кровати я даже не уловил, в какой момент место рядом опустело. На краешке единственной подушки покоился лишь ядовитый шар цыпленка, которого я с отвращением сбросил вниз. Нужно вставать. Хоть как-то, хоть вслепую. Как-нибудь унять лихорадку - обычно она проходит сама, но нужно терпеть, долго терпеть. Я же сильный, я не сдамся просто так. И до дома бабушки смогу самостоятельно добраться. А там, с Игорем в телефоне, я снова буду играть на воображаемой гитаре, читать его комиксы и придумывать новые сюжеты. Кое-как нацепляю темные очки, натягиваю на потные ноги джинсы, влезаю в толстовку. И, хватаясь за стены, пробираюсь в кухню, где уже пахнет жареными овощами. Хватаюсь за дверной косяк. Прячу хлынувшие от яркости слезы за темными стеклами и вымученно улыбаюсь: - Доброе утро. Лазарь, облокотившись на плиту и нависнув над ней голым торсом, бегло на меня смотрит. Скребет ногтями дракона на плече. Ни свитера, ни перчаток, ни шарфа. - Вкусно пахнет, - улыбаться мне становится все труднее. А еще я пытаюсь не шмыгать носом так часто. - Брокколи, да? О, брокколи в яйцах - офигенная еда! А где, - оглядываю кухню, - Костя? Лазарь выключает конфорку. Машет перед носом ладонью, перемещается к чайнику и щелкает по кнопке, нависнув телом уже над ней. - Мать утром забрала. Подскакиваю: - У него есть мать? Лазарь смотрит на меня с сочувствием психиатра. - Есть. - Я думал... Извините. Просачиваюсь по стенке к столу с испещренной ножевыми полосками клеенкой. Ввинчиваю пальцы под стекла очков и накрываю веки, чтобы не видеть взгляд Лазаря даже боковым зрением. - У вас таблеток не найдется? - влажно выдыхаю, когда слезы вновь вырываются из глаз ручьями. - Успокаивающих, антидепрессантов каких? Лазарь отключает чайник. Льет бурлящую воду в кружку, бросает пакетик и ставит передо мной на стол вместе с сахарницей. А чуть погодя - опускает туда же примятую пачку незнакомых таблеток. Мигом их хватаю. Метаюсь к раковине. Горло скручивает от желтых пятнышек по ее краям, и я тут же включаю могучий напор воды, выковыриваю таблетки и глотаю прямо с крана. - Спасибо, - снова падаю на стул, утерев губы от ледяных капель. - А Костя... А Костя скоро вернется? - А ты не охерел? - Я просто так спрашиваю! Я же позавтракаю и сразу уеду, только... Можно, пожалуйста, вас о кое-чем попросить? Лазарь выпрямляется. Медленно складывает руки на груди и вскидывает голову, пока я, сбиваясь, лепечу: - Может, я наглею... Да я реально наглею без всяких "может"! Но мне... мне серьезно не к кому больше обратиться. Вы, - пару секунд даже пытаюсь держать на нем взгляд, - не могли бы одолжить мне немного денег? Мне на такси и на проживание в деревне, там ведь еду покупать. А потом я что-нибудь придумаю... или мать уже вернется. А как на работу после школы устроюсь, я все вам верну! И даже больше! Не вижу лица Лазаря - отвернулся, но слышу щелчок зажигалки и горький дым моей любимой "Астры". - Да, - хрипит он. - Да?! - Да. Наглеешь. Выдавливаю соленую улыбку. Растираю руки в кармане худи, чтобы хоть так унять дрожь. - Мне не к кому больше идти, - шмыгнув, запрокидываю голову. - К тете я не могу вернуться, потому что... - "Потому что" что? - рывком ко мне разворачивается. - Потому что не дала в компьютер поиграть или ремня за двойку всыпала? Хочешь, чтоб я тебе до старости задницу вытирал? С усердием ерошу спутанные волосы. Снимаю очки, чтобы протереть глаза от слез. И хриплю: - Потому что она споила меня и воспользовалась этим. Воспользовалась, хоть и знала, что я гей. Так легко и обыденно вылетают у меня слова, что от удивления я даже забываю о приступе. Забываю, смотрю на Лазаря и вижу, как меняется он в лице. Как распахиваются его глаза, взлетают густые брови и чуть приоткрывается рот. Всего на секунду, а затем - снова хмурость, снова подозрительный прищур и снова мрачность во взгляде. - Извини, - чуть слышно выдает Лазарь и снова отворачивается. - Так одолжите? - Нет. - Окей, - болезненно смеюсь и опять надеваю очки. - Справлюсь как-нибудь без них. Простите за наглость. Лазарь выковыривает из сковороды зеленые сугробы брокколи и ставит тарелку передо мной. - Ешь. За Костяном приглядишь, если вернется. Завтра поможешь обои в зале поклеить. Хотя бы половину, шкаф потом передвинем. - Не понял? - Останешься здесь, - он вздыхает, потерев шею со змеей шрама. - Перед Новым годом, говорю, поможешь зал в божеский вид привести, там на стенах еще Костян мелкий рисовал. Чуть не рухнув со стула, я вскакиваю и бросаюсь к Лазарю - но он моментально делает шаг назад и выставляет перед собой ладонь: - Не лезь ко мне. - Я вам так... та-а-ак благодарен! Господи, вы... Спасибо вам! Я во всем помогу, все сделаю! Блин, вы святой человек! Лазарь хмыкает. Опомнившись, я спешно отступаю. Быстро завтракаю, решив больше не докучать Лазарю своей навязчивостью. Я даже, не спрашивая, (знаю, что откажет), сооружаю ему бутербродов с помидором, майонезом и зеленым луком, отношу ему на тарелке в зал и опускаю на табурет возле дивана. Бегло на меня взглянув, Лазарь лишь фыркает, как фыркнул бы на любое другое "спасибо". А еще я не прекращаю проверять телефон в ожидании ответа Игоря. Считаю часы с момента моего последнего сообщения. Потом - дни. И перестаю считать, когда отсутствие Игоря переваливает за неделю. А дыра в сердце разрастается. То гноится, то начинает кровоточить, то опухает и отдает нарывами, а то начинает немного затягиваться. Начинает - и я захожу в наш с ним чат, пролистываю его к началу - и с особенным усердием ковыряю рану ножом вновь. То ли напускное равнодушие к нему чувствую - и сам же плачу оттого, насколько оно фальшиво. То ли беспокойство - а все ли с ним хорошо? То ли ненависть... а временами - скучаю. Очень-очень скучаю. Сильно. Наше общение, его песни в голосовых, идеи по поводу комиксов, короткие лекции об информатике - все это было таким сильным героином, что отлучался я от него ничуть не легче, чем от настоящего. Так же крючился в ломке, так же душил себя подушкой, так же царапал себе щеки и ревел, ревел, без конца ревел. Бывало, кричал в никуда - в наш чат, последние сообщения которого так и были непрочитанными. Я оправдывал его, я бешено его оправдывал, и с нелепостью моих оправданий мне впору писать фэнтези... Но глупо было оправдывать, когда тот носатый парень - я все-таки нашел его в друзьях Игоря - исправно выкладывал их совместные фото и видео, где отношения были на самой границе дружбы и влюбленности. Поклейка обоев в зале, помощь Лазарю по дому и присмотр за Охапкой, когда он приходил, хоть немного отвлекали меня от мыслей о нем. Я пил антидепрессанты, но легче мне не становилось. Желтый цвет все так же резал глаза, все так же морозило каждую ночь, - я даже попросил у Лазаря второе одеяло, - все так же тошнило и даже несколько раз рвало. - Траванулся чем? - спросил меня однажды Лазарь после того, как я, утирая губы, вышел из туалета и без сил упал на стул. - Болею. - Тяжело? - Тяжело. Давно уже. - Ротавирус? - Да не... совсем нет. Это психическое. Лазарь, конечно, с лишними вопросами ко мне не лезет. А я беру сушеную мяту из вазочки и завариваю с ней чай, чтобы хоть немного помогло от тошноты. - А Игорь бы сказал, что я беременный, - хихикаю и со всех сил стискиваю кружку в пальцах, чтобы обжечься и заглушить накатившие слезы. - Игорь? - Это друг мой, - не получается. Шмыгаю и с улыбкой провожу пальцем под стеклами очков. Усаживаюсь за стол напротив Лазаря. - На пятнадцать лет меня, правда, старше... но лучшее, что случалось со мной в жизни, - отхлебываю ядреного кипятка. - Он всегда знал, как мне помочь. Таким оптимистом был. Шутил, подкалывал... Благодаря ему я смог приглушить фобию. Хотя бы немного. - А сейчас он где? - В Крым уехал. Уже неделю не пишет, друга нового там себе нашел, - кажется, будь я на каплю сильнее - уже разбил бы кружку и вылил на себя кипяток, настолько сильно я ее сжал. Только через минуту выхожу из ступора. Бесшумно ставлю кружку на стол. Смотрю на Лазаря и обнаруживаю, что он чуть заметно улыбается, разглядывая меня и подперев щеку кулаком. - Нравится? - тихо спрашивает он меня. Как болезненно сжимается после его слов сердце - так же болезненно сжимаю я отросшие волосы и на выдохе роняю: - Очень. Улыбка Лазаря становится шире. Чуть заметно он кивает и осмеливается допустить во взгляде крохотное любопытство. А я тараторю, стискивая шевелюру все сильнее: - Он ведь никогда так надолго не пропадал... Он все? Бросил меня? Больше никогда не вернется? - Вернется. - Вы, - сбиваюсь, - так думаете? - Я знаю. - Вернется? - Приползет еще. Заскучает, - встает из-за стола. Тянется к радио, вращает кнопки. Заскучает. Он знает. Он сам это переживал. Наверное, и изводился, и мучился так же, как я. Может, плакал... а как вообще выглядит плачущий Лазарь? По крайней мере, я знаю, что с ним все хорошо. Он живой и здоровый, он счастлив с тем парнем. Качать права и требовать у него общения я не могу, не того статуса. Не муж я ему и даже не парень. В верности он мне не клялся и быть со мной до гроба не обещал, какие тогда могут быть к нему предъявления? Я должен думать о будущем. Ни теть Лора, ни мама мне не звонят. Вторая, видно, и знать не знает о моем побеге, а первой плевать - свое она получила. Думать я буду хотя бы о завтрашнем дне. Завтра тридцать первое декабря, и впервые я жду Нового года не ради каникул, праздника и подарков, а чтобы отпустить прошлую жизнь и начать все с чистого листа. Наверное, повзрослел. С утра за окном воет метель, а мир будто выкрасили тонким слоем белой краски. Небо мрачное, но в одинаковых пятиэтажках горит свет: прямо как в начальных кадрах "Иронии судьбы". Здесь, в этом забытом районе, советская атмосфера ощущается еще сильнее. И те самые волчата, что напугали меня при первом посещении района, были одеты в черные мохнатые шапки, как у Ипполита, в советские распахнутые тулупы - и громко смеялись, что их смех доходил даже до моих окон. Забавно, что район так пугал меня вначале и так полюбился теперь. Где еще я найду кусочек Советского союза? Где еще найду ассоциации с бабушкой? За неделю я успел привыкнуть не только к району, но и к тесной прокуренной квартире. К иконе, обрамленной золотом. И к молчаливому, изредка рычащему псу в старом худи. Этот пес сидел в зале. Смотрел что-то советское - кажется, "Бриллиантовую руку". Перед праздником даже не побрился и любимую кофту не сменил. - С наступающим, - я сладко потягиваюсь в дверях. - Проснулись уже? Я тоже привык тридцать первого рано вставать. Когда готовить начнете? - Голоден? - он убавляет звук. - Я про стол новогодний... Вы праздновать-то хоть будете? - Зачем? - Традиции же нужно соблюдать... - Моя традиция - не отмечать. - Здорово. А у меня - другие традиции! Не позавтракавший, слегка дрожащий в остатках приступа - я уверенно иду в прихожую, одеваюсь и выхожу из дома. Возвращаюсь с морозными рубинами щек и тоненькой охапкой еловых веточек, которые начинаю раскладывать по всему дому. Больше всего - в зале, чтобы запах чувствовался насыщенно при бое курантов. - И откуда это? - Насобирал! По магазинам пошлялся, где елки живые продают, слезно вымолил по веточке мне отрезать. - Дебил. Заливисто хохочу. Как же я успел полюбить эту интонацию! Наверное, только Лазарь обладает магической способностью греть душу такими словами. В вещах Охапки нахожу миленький свитер с Кевином из "Один дома". Вышитым настолько отвратно, что о Кевине я догадался только благодаря кривому названию фильма, но это - хоть что-то новогоднее! Вьюсь вокруг Лазаря и прошу приготовить хотя бы оливье (сам кухни боюсь, особенно когда у меня так сильно обострилась болезнь). Лазарь упорно меня посылает, но в конце концов сдается и, вполголоса матеря меня всеми словами, бредет на кухню. - Не шкерьтесь, вы вкусно готовите! - в зале я прибавляю телевизор на максимум, чтобы слышать легендарное "Никого не будет в доме" и сидеть на подоконнике кухни. Смотреть на серые пятиэтажки и стараться не обжечься о желтые квадратики и гирлянды, которые мелькали в окнах. Слушать смех толпы подростков и вдыхать запахи вареной картошки, которую Лазарь закинул для оливье. - Вот у вас какая любимая еда? - Хлебные шарики. Не удержавшись, прыскаю. И только потом соображаю, что смеяться над таким нельзя. - Не знал, что вы умеете шутить. - Я не шутил. - Вы серьезно лепили из хлеба? - На нарах не я один этим страдал. - Как вы вообще выдержали эти восемь лет? Это ж жесть! Восемь лет в неволе... Извините, что спрашиваю. - Нормально. - И у вас, - мешкаю, - после зоны фобия развилась, да? - Развилась. - Угу, - припадаю к холодному стеклу лбом и закрываю глаза. Ступни в носках опускаю на батарею, и ноги щекочет тепло. Дети в шапках, как у Ипполита, в пургу начинают копать нору в сугробе. - Никого не будет в доме... кроме сумерек, один зимний день в сквозном проеме незадернутых гардин... - Не надо. И так от фильма тошно, еще и ты горланишь. - Вы не любите "Иронию"? - А за че ее любить? За бухих мужиков? - Там смысл ведь не только в бухих мужиках. Смысл в том, что иронией судьбы сошлись абсолютно два разных человека с грузом прошлого за спиной и нашли друг в друге свое счастье. Как там пелось... Чужих людей соединенность и разобщенность близких душ, - достаю телефон из кармана, уже на автомате вхожу в мертвый чат с Игорем и закусываю губу от вечного "был в сети на прошлой неделе". Слышу, как нож с тихим стуком ходит по разделочной доске. По запаху понимаю, что Лазарь режет морковь для салата. - Он так и не ответил? - Нет, - слишком уж жалко пищу. - Так и не ответил. Он не обязан мне писать каждый день, мне бы хоть знать... знать бы, что с ним все нормально. Носатый мужик выкладывает видео с Игорем, но вдруг они отсняты заранее? Там на каждом Игорь в одной одежде! Я помню эту его футболку с Че Геварой и джинсы с цепочкой, он не может не менять одежду уже неделю! Он слишком чистоплотен! Почему он не заходит в сеть, а? Он никогда так надолго не пропадал! - Напиши носатому. Спроси. - У него сообщения только для друзей открыты, а меня он не добавляет. Лазь? - утерев слезы, поворачиваюсь к нему. Прижимаю к животу колени. - А вдруг он это специально? Стесняется моих чувств, поэтому создал левый аккаунт, лишь бы меня избегать. Может такое быть? - Кому ты нахер нужен, фейк еще ради тебя создавать, - ссыпает морковь в миску. - Он-то как? Гомофоб, что ли? - Асексуал. Лазарь кивает. Открывает окно, и духота кухни чуть ли не мгновенно сменяется мятным морозом. Достает бутылку масла, а я шмыгаю и тут же спрыгиваю с подоконника, просачиваюсь в зал и ныряю под пропахший "Астрой" клетчатый плед, под которым обычно спал Лазарь. Укутываюсь плотно-плотно, вытягиваюсь колючей гусеницей и смотрю на Женю с Галей, которые выглядят как никогда счастливыми и говорят о свадьбе. - Слышь, - Лазарь высовывается из кухни. - Убавь эту херню, уши вянут... Тебе лук в салат добавлять? - Конечно. А почему нет? - Емельян его ненавидел. Особенно сырой. Якобы изо рта будет пахнуть. - Мне целоваться не с кем, - усмехаюсь. - Так что добавляйте. Не заценив юмор, он снова исчезает в кухне, но с дивана слетаю уже я. Встаю в проеме, опираюсь плечом о косяк и выдаю небезызвестную фразу: - Лазарь, я... хотел бы задать вопрос. Возможно, немного дерзкий. Он вопросительно вздергивает бровь. - Только вы не рассердитесь? - Постараюсь. - И не прогоните меня? - Ты всегда тянешь кота за яйца? Лишь на секунду задерживаю взгляд на иконе. Тереблю рукав свитера и на выдохе спрашиваю: - Вы скучаете по нему? На его лице не отражается никаких эмоций. Молча он достает пачку салфеток и разглядывает скудный стол. Не поворачиваясь, хрипит: - А ты знаешь, что он сделал? - Знаю. Костя мне все рассказал. - И, - опирается ладонью на гарнитур, - думаешь, я хоть когда-нибудь смог бы его простить? - Несмотря на столько причиненной боли... - Боль он причинял не мне. Косте. За Костю я не прощу никого, имей это в виду. - И вы готовы... даже убить за него? - Даже? По-моему, я это и сделал. И сделаю снова, если кто-нибудь его тронет. - Откуда столько любви? Откуда столько преданности, вы же... вы как пес его охраняете, а он... - Решаешь, кого мне любить? - рывком поворачивается ко мне. Вскидывает голову, янтари вспыхивают багровым. - Любить тех, кто будет любовь ценить, а Костя вас ненавидит! Не может он простить смерть Эмиля! Он всерьез придумывает планы, как опять запихать вас на зону! - Перебесится. - До сих пор не перебесился ведь! Вы видите, как регулярно он напивается и наркоманит? А все чтобы вы помучились, он же... - Еще слово - и тарелка полетит тебе в голову. Возмущенно замолкаю на выдохе и складываю руки на груди. - Ну хорошо, - хмыкаю. - Рад, что вы хотя бы раскрылись. Я думал, вы никому не позволяете прикоснуться к душе. - Нужно уметь сдерживать эмоции. - Зачем? - вновь вспоминаю фильм, так насыщенно пропитавший сегодняшний день. - Не слишком ли часто мы в жизни сдерживаемся? - Не слишком ли мало в жизни людей, которым можно открыться? Значит, я в их число не вхожу? - Стол бери за край, перетащим, - командует Лазарь. Почему-то прямо сейчас мне дико хочется его обнять. Странное желание. Необъяснимое, и ему не понравится. Глупое побуждение выражать поддержку в объятиях... и глупые стереотипы, что нежность может быть выражена только в них. Лазарю - с ненавистью Охапки и с полным отсутствием любых гостей и звонков - нежности явно не хватает. И я выражаю ее в понятном для Лазаря смысле. Помогаю ему перетащить стол. После его слов о закончившейся выпивке бегу в магазин, почти час стою в очереди и тужусь сделать лицо как можно взрослее, чтобы мне продали ее без паспорта. А в соседнем, вещевом - прикупаю ему на сдачу подарок. Не знаю, что ему бы понравилось. Слишком уж мало он позволил себя узнать. Но беру вещь, которую на моем месте подарил бы Игорь. Он любит всякие подарки со смыслом. Любит белить солнце и звать меня Данко, потому что он герой и вырвал себе сердце из любви к людям. Кажется, я тоже люблю людей. Все-таки люблю. И меня бесит желание поддержать Лазаря и окутать его заслуженным уютом, но поделать с собой ничего не могу - я люблю людей. Когда возвращаюсь, фильм переваливает за середину. Лазарь полулежит на диване в окружении нетронутых салатов и тускло смотрит на экран. Будто спит, но с открытыми глазами. Нет никакого шампанского, нет никакого вина. Я молча лью ему в приготовленную стопку водки, и он так же молча ее отпивает, не взглянув на меня ни разу. Себе плещу вишневый сок. После теть Лоры алкоголя как-то совсем не хочется. - Все-таки нравится "Ирония"? - присаживаюсь на диван так, чтобы случайно его не коснуться. - Херня голимая. - Смотрите же. - Ее на всех каналах крутят. Или концерты - еще хлеще. - Да бросьте! "Ирония" крутая. Вот сейчас Женька петь начнет. Жаль, у Лазаря нет гитары, я уже так привык на ней бренчать. И все равно усаживаюсь на диване по-турецки и делаю вид, что играю. А губы безмолвно раскрываются в такт Женькиным словам. Со мною вот что происходит: ко мне мой старый друг не ходит, а ходят в мелкой суете разнообразные не те. И он не с теми ходит где-то и тоже понимает это, и наш раздор необъясним, и оба мучимся мы с ним. Хватает меня только на эти строчки. И не потому, что у меня нет гитары, а потому что в глаза попадает желтая капля и начинает нестерпимо их жечь. Или это слезы? Я уже разучился различать. Снова проверяю телефон и снова с яростью его швыряю. Прижимаюсь к подлокотнику дивана, крепко его обнимаю и тычусь мокрым лицом в прокуренную обивку. Странно, чего это я вдруг так растрогался? Из-за Игоря? Или из-за ностальгии, ведь раньше я эту песню слушал только вместе с бабушкой? Каждый Новый год я встречал с ней. Она любила "Иронию" и не пропускала ни одного ее показа ни тридцать первого, ни первого, ни второго. Знала наизусть все песни и авторов этих песен. И все фразы могла цитировать. Может, именно от нее мне и перешла любовь к этому фильму? Может, именно она научила меня понимать его смысл? Со мною вот что происходит: совсем не та ко мне приходит, мне руки на плечи кладет и у другой меня крадет. А той - скажите, бога ради, кому на плечи руки класть? Та, у которой я украден, в отместку тоже станет красть. Не сразу этим же ответит, а будет жить с собой в борьбе и неосознанно наметит кого-то дальнего себе. О, сколько нервных и недужных, ненужных связей, дружб ненужных! Куда от этого я денусь?! О, кто-нибудь, приди, нарушь чужих людей соединенность и разобщенность близких душ! - Ну и че за новости? Дим? - Я Даня, - улыбаюсь, размазывая слезы. - Все нормально, просто бабушку вспомнил. - Ты ранимый. - А вы - совсем нет. - Откуда знаешь? - Ниоткуда. Я совсем вас не знаю. Вы не открываетесь людям. - Не тем, кого знаю от силы две недели. - Наверное, только я успел к вам за эти две недели привязаться. Лазарь лишь опрокидывает в себя вторую стопку. А стрелка между тем близится к двенадцати. И на тусклом экране Женя рассекает метель под строчки пронзительного стихотворения с призывом "с любимыми не расставаться и каждый раз навек прощаться, когда уходите на миг". И за окном слышны счастливые визги молодежи. А мы молчим в окружении нетронутых салатов и размышляем - каждый о своем. Временами я проверяю телефон. Один раз даже взлетаю, когда приходит сообщение - но это Яна поздравляет меня с наступающим и присылает динозавра в шапочке Деда Мороза. - Вздрогнем? - Лазарь поднимает стопку и смотрит на меня. - Нет, извините. Я не хочу пить. - Даже после курантов? - Только не водку! - Ей можно немного разбавить сок. Подумав, я соглашаюсь - но только после курантов. А пока идет концерт - сажусь поудобнее, открываю чат с Игорем и строчу ему длиннющее поздравление с Новым годом. Зачем? Черт меня знает. Может, хоть первого января он зайдет в сеть? Может, зайдет, чтоб меня поздравить? - Все-таки ответил? - Да не, - вздыхаю. - Но мне же надо написать поздравление. Неправильно как-то, если я его не поздравлю. Вдруг с ним и вправду что-то случилось... А можно я с вами сфотографируюсь? Лазаря перекашивает. - Нахера? - Ему отправлю. Пусть он знает, что со мной все хорошо и что... - Заставлять другого ревновать - мрак, Данила. Специально присылать провокационные фото - днище. И никак иначе. Что дальше? Руки резать будешь и ему отправлять? Аж отшатываюсь. - Да вы чего? Я же не как Эмиль! Я не хочу, как он! - Не хочешь - а делаешь. Подумай. И представь себя на месте другого человека. - А он представляет, - трясу телефоном, - когда вот так просто берет и исчезает?! - Ты выше него или такая же мстительная шавка? Сбиваюсь. Верно же говорит. Зачем все это? Лишнее унижение - и только. Может, я действительно так сильно похож на Эмиля? И не только внешностью - вот что самое страшное. Например, тогда, когда я ковырял руку ножницами от ревности... Но я ведь не хотел, чтобы меня пожалели! Я просто пытался приглушить боль! Или я неумело себя оправдываю? - Вы не думайте, что я какой-то истерик! Я плачу постоянно не из-за жизни дерьмовой, у меня просто глаза слезятся. - Я знаю, у кого обычно глаза слезятся. - Да не наркоман я, сравните с Охапкой! Фобия у меня просто. Непереносимость желтых предметов. После Игоря готовлюсь к канонаде вопросов - но Лазарь пожимает плечами: - Разве у меня в доме есть что-то желтое? - Есть, - усмехаюсь. - Хотя бы ваши глаза. - А. Так ты поэтому вечно смотришь в пол? - Вы... заметили? Лазарь открывает рот, чтобы ответить - и его слова тонут торжественной музыке начавшегося обращения Президента. Он перепуганно вздрагивает. Мотает головой, словно ослепленная всполохом яркого света собака - и тянется к пульту, но я тут же накрываю пульт ладонью. - Не надо, - взмаливаюсь. - Пусть с Новым годом поздравит. - Хоть раз он говорил что-то полезное? - Но сразу же после его слов бьют куранты! Лазарь? - Хер с тобой, слушай, - утомленно падает на диван. А я на всякий случай забираю пульт себе и прячу под свитер с инвалидным Кевином. Всхлипнув (яркость освещения начинала раздражать), лью в бокал сока и совсем немного разбавляю его водкой. Взбалтываю. Боковым зрением вижу, что Лазарь все это время обегает меня задумчивым взглядом. - А он, - бесшумно произносит, - лечил тебя? - Скорее психологически. Таблетки, конечно, тоже давал, но давал и бананы в шоколаде. Специально выбрал для нас бункер посреди поля, чтобы желтый цвет ассоциировался у меня с хорошим. Я застегивал капюшон до конца, а он брал меня за руку и переводил через пшеницу. В бункере он играл для меня на гитаре, рассказывал истории о своей жизни, шутил. Там еще было такое солнышко на стене, и он попросил меня самостоятельно закрасить его белым! - Херовое лечение. Он твою фобию еще больше тормошил. - А вот и нет! Мне его лечение помогало! Может, потому, что я его любил... - чувствую, как щеки ласкает легкий румянец. - А, может, с ним у меня желтый цвет действительно ассоциировался со светом и счастьем, а не с тошнотворным маслом. Вот вам бы он посоветовал... ну не знаю... кого-нибудь потрогать? Трогать и думать о хорошем. - Охеренно. - А вы хоть когда-нибудь пробовали? Пробовали бороться со страхом, а не подавлять его? Лазарь ощетинивается и фыркает. Даже якобы вдруг увлекается речью Президента, а я - смотрю на его ладонь в перчатке, которая лежит на столе в окружении нетронутых салатов. Но стоит мне только поднять руку - Лазаря тут же перекашивает. Мгновенно прячет руку в кармане треников и остервенело обжигает меня вспыхнувшими янтарями. И после этого вздрагиваю, утираю щеки и отворачиваюсь уже я. - Неприятно, когда к тебе лезут, да? - чеканит Лазарь, усмехнувшись моим нахлынувшим слезам. - Неприятно, когда это неожиданно... А если мы с вами договоримся? Вы вытерпите мои прикосновения - а я выдержу ваш взгляд? Пока бьют куранты, будем держаться за руки и смотреть в глаза? Может, это неспособно помочь в полной мере... но мы оба хотя бы будем знать, что наши страхи не так уж и опасны. - Дерьмо собачье. Он ругает, он испуганно ругает меня всеми словами, но я-то вижу: думает. Всерьез размышляет. Покрывает меня отборными матами, но медленно опускает чуть дрожащую ладонь на краешек стола. Наверняка чтобы быстро отдернуть ее в случае опасности. И после того, как Президент торжественно объявляет: "С Новым годом" - я быстро и аккуратно накрываю ладонь Лазаря своей. Не отстраняется. Испускает хриплый, взволнованный вздох. Хмурится, мечется взглядом, рычит от беспомощности - и сдается. Овчарка пока еще не пытается меня лизнуть, но хотя бы перестает рваться, скулить и скалиться в бешеном ужасе. А я понимаю, почему вдруг замер, почему замерла накрывшая каменную кисть рука. Я снова застыл в янтаре его глаз. Снова ощутил паническую дрожь, слезы, тошноту, а куранты с каждым ударом вбивали мне в череп по гвоздю. - Не уводи взгляд, - предупреждает Лазарь тихо. Я почти не слышу его. Шмыгнув, снова пытаюсь на него взглянуть. Желтые огарки пляшут вокруг меня вальсом звезд. Я неосознанно сжимаю монолитную руку сильнее. До того напряжена, что вены чувствуются даже сквозь перчатку и будто бы в любую секунду могут полопаться, перегореть маленькими проводочками и убить нас обоих током. - Вы не снимете перчатку? - шмыгаю. - А ты не снимешь очки? Не сниму. Мы на равных. Пока - на равных. - Вам не тяжело? Мы могли бы... - Кто все начал? Бросишь на половине? Куранты, казалось, не закончатся никогда и будут вечно отбивать секунды нашего испытания. Глядя в волчьи глаза, я вспоминаю дом бабушки. Вспоминаю, как хорошо было с Игорем. Вспоминаю запах его геля с полуголым мужиком в красном тюбике. Вспоминаю каждую песню на гитаре и вспоминаю наш спонтанный поцелуй, после которого мы больше никогда не виделись вживую. Вспоминаю - и неосознанно забредаю подушечками на вены. Чуть приминаю их. Скольжу по всей длине и глажу. Глажу так, как всегда мечтал погладить руки Игоря и снять его напряжение. Да когда уже чертов гимн? - Можно я тоже?.. - взволнованный хрип Лазаря перекрывает даже куранты. Он смотрит на мои пальцы, шумно сглатывает. В эту секунду мне кажется, что любое мое слово его спугнет, заставит ощетиниться - поэтому я лишь киваю и улыбаюсь сквозь янтарные слезы. Заинтересовавшись, Лазарь осторожно сплетается со мной пальцами. Ледяной, наверняка погрубевшей подушечкой исследует мои костяшки и едва ощутимо дотрагивается до пястной косточки, пробежав от нее обратно к пальцам. Я пододвигаюсь ближе. Синхронно мы ставим для удобства руки локтями друг к другу - и я всего на секунду жмурюсь оттого, с какой аккуратностью Лазарь кончиками пальцев изучает изгибы моей ладони. В глаза он мне уже не смотрит - только на руку. Приходится играть честно и вылавливать ошарашенный волчий взгляд из-под его ресниц. И наше зарождающееся, еще пока неокрепшее доверие начинает меня ошеломлять. - Нежные такие, - вздыхает он с грустью. И комнату окатывает торжественный гимн. Лазарь тут же встает, отряхивает кофту и плещет в стопку водки Лазарь тут же встает, отряхивает кофту и плещет в стопку водки. О былой взволнованности напоминает лишь слабая дрожь в его руках и прерывистое, учащенное дыхание. Поднимаюсь вслед за ним. Опрокидываю в себя бокал коктейля. Утираю губы салфеткой, опираюсь на стол. Смотрю на тарелки так и нетронутых салатов. Смотрю, как начинается по телевизору Новогодняя ночь и не могу понять: неужели уже все? Неужели год закончился? За окном слышны первые залпы салютов. Лазарь падает на диван и запрокидывает голову. Замирает. И лишь быстро пульсирующий кадык доносит признаки жизни. - Выйдем на балкон? - предлагаю, спрятав руки в рукавах свитера. Лазарь вяло кивает, но с места не движется. - Салюты посмотрим, - настаиваю. - Только теплее оденьтесь, там морозно. Молчание. И никакой заинтересованности из-под полуприкрытых глаз. - Покурим, - последняя попытка. Поднимается. Выходит в прихожую, накидывает там черную бесформенную ветровку. А я задерживаюсь. Выколупываю из кармана мягкий сверток. Набрасываю куртку и спешу к Лазарю на балкон. Без слов он протягивает пачку "Астры", в которой с краю затесалась зажигалка. Отказаться будет оскорблением - закуриваю, сжимая сверток подмышкой и взирая на трескучие облака салютов. Лазарь опирается двумя руками на перила балкона. Чуть подается вперед. Звездочка сигареты и его глаза одинаково ярко тлеют в ночи. - С Новым годом, - вздыхаю, не повернувшись к нему. Затягиваюсь. Он сплевывает вниз. Стряхивает пепел и сдержанно кивает: - С Новым. Вставляю в зубы сигарету. Растирая замерзшие руки, одновременно достаю сверток и, оглянувшись по сторонам - кладу на перила балкона так, чтобы он не упал. - Я не знал, что можно вам подарить, поэтому... Поэтому - держите. Не претендую на дороговизну и оригинальность, но сделать приятное вам хотелось, - прям как по бумажке выдал, надо же! - Спасибо, что не выгнали меня и заботитесь обо мне до сих пор. Спасибо за все, что вы для меня сделали. Лазарь лениво поворачивается. Долго оглядывает сверток, прежде чем взять. Раскрывает и неспешно достает пару кожаных перчаток без пальцев. - Один небольшой шажок к устранению вашей фобии, - потираю горящие щеки. - Как бы сказал Игорь: вы все еще болеете, но после нашего обряда наполовину освобождены. Я надеюсь, придет время, когда вы снимите их окончательно. Выпустив дым, Лазарь аккуратно складывает их и убирает в карман ветровки. - У меня нет подарка, - шепчет сквозь шум фейерверков. - Не подумал. - Ничего! Вы и так кучу всего для меня сделали! И я не прекращу вас благодарить! - Смешной, - желтая вспышка салюта озаряет улыбку на его лице, и я отвечаю тем же, прежде чем отвернуться. Странно, что вокруг становится так много желтого... Никогда не смотрел на салюты, да и не было их в таком обилии в нашей деревне, а бабушка из-за маленькой пенсии никогда их не покупала. Я лишь слушал их, но сейчас, в городе, когда небо разрывается от разноцветных залпов... - Кажется, что за эту ночь, - выдыхаю в разноцветное небо клубок пара, - мы прожили целую жизнь. Как никогда понимаю Женю и Надю. И как никогда верю в то, что за одну ночь можно сильно и крепко привязаться к чужому человеку. - А если мы будем каждый день такое проводить? Лазь? - Не понял. - Каждый день хотя бы минуту будем держаться за руки и смотреть в глаза? Лазарь хмыкает. - А тебе оно надо, пацан? Кто-то запускает салют совсем уж вблизи. От треска и искр захватывает дух. Чуть приблизившись к Лазарю, я шепчу: - А вам? Он потирает щетину. Гасит сигарету о перила и сбрасывает окурок вниз. - Посмотрим, - отрезает и разворачивается. - Домой пошли. Застынешь, чучело. Не застыну, мне слишком тепло. Но домой возвращаюсь. Чтобы убрать все салаты в холодильник, проверить телефон на наличие сообщений от Игоря и пожелать Лазарю сладких снов.