Мы побелили солнце

Третий день после Нового года меня бросает в периодические панические атаки. Первая настигла меня в ночь на первое. Мы посмотрели салюты, Лазарь ушел к себе на диван, а я у себя листал чат с Игорем с самого начала. Открывало диалог мое робкое "Здравствуйте, Игорь Павлович. Это моя страница, можете добавить". Завершало - километровое поздравление с Новым годом, которое даже не влезло в одно сообщение и разделилось на два. Потом - затруднение дыхания, паника за Игоря, беспричинные слезы. У меня скрутило живот; я вспотел так, что простынь можно было выжимать. Сердце рвалось из груди, я вертелся по постели и размеренно плакал. Лазарь вошел ко мне в комнату и спросил, все ли со мной хорошо. Положил на стул у кровати таблетки со стаканом воды, потому что самому встать за ними не было сил, и прямо в три ночи завесил окно плотной тряпкой, чтобы утренние лучи меня не потревожили. Две остальных ночи были дубликатами первой. - Я вас, наверное, задолбал уже со своими болячками? - спросил я как-то у Лазаря после очередной такой ночи. Он был откровенен: - Есть такое. - Но вы до сих пор меня не выгнали... - Зря? Зря, Лазь. Ты недостоин так мучиться, тебе хватает Охапки. Этого я, конечно же, никогда тебе не скажу. Денег ты вряд ли мне дашь, а больше податься мне некуда. А, может, ты сам не хочешь меня прогонять? Мы ведь понемногу, но сближаемся. Третьего числа, например, Лазарь показывал мне часть своего портфолио. Людей там не было - снимки сделаны явно после смерти Эмиля. Он фотографировал московские улицы с крыш, и от высоты, от удачности кадра у меня поистине захватывало дух. Я нашел Охапкин ноут и предложил Лазарю скачать фотошоп, чтобы обработать фото с минимальными желтыми оттенками до профессионального уровня. Взамен - ни один дизайнер не будет работать бесплатно! - я попросил денег на новую гитару. - Не знал, что ты играешь. - Меня Игорь научил. Вернее... вернее, я ради него научился. - И поешь? Я пообещал ему исполнить песню его любимой группы "Агата Кристи", если он даст мне денег. Денег он мне дал, и уже ближе к вечеру третьего числа я пытался подружиться с зачуханной фиолетовой гитарой без последней струны, купленной по дешевке у пацана возле магазина. На лучшую двух тысяч не хватало, но просить у Лазаря еще я не рисковал. Игорь бы, конечно, такую гитару отругал. Отругал бы и пацана, который ее продал. И мои навыки в фотошопе безжалостно бы отругал. Какое счастье, что Лазарь не разбирается ни в гитарах, ни в фотошопе. - Лазь, я текст нашел! Вы не против, если я по тексту? Мне только аккорды подобрать... Почему я так волнуюсь? Не волновался, когда перед Игорем играл. А тут - Лазарь. Даже если я собьюсь - не заметит. Может, все дело в его взгляде? Тяжелом взгляде, и этого взгляда было слишком много, чтобы куда-нибудь от него деться. Нервно улыбаясь, я поудобнее устраиваюсь на подоконнике кухни. Лазарь сидит за столом напротив меня и смотрит, уложив голову на сложенные в замок руки. Я кладу телефон с текстом рядом с собой и делаю меньше шрифт, чтобы видеть буквы издалека, но чтобы и вся песня поместилась на экране. - Я, конечно, еще очень плохо пою! - сразу предупреждаю. - И иногда сбиваюсь. Особенно когда волнуюсь. Поэтому не смотрите так! - Мне вообще не смотреть? - Не надо так в упор, голова начинает кружиться, - быстро поправляю костяшками очки. Наверное, не взгляд меня все-таки смущает, а пристальное внимание Лазаря. Внимание и его честность. Игорь тоже честен, но он хотя бы умеет подавать правду мягко - так, чтобы не задеть. Тем не менее, я перехватываю гитару поудобнее, задеваю струны и тихонько завожу: - Ляг, отдохни и послушай, что я скажу. Я терпел, но сегодня я ухожу. Я сказал: успокойся и рот и закрой. Вот и все - до свидания, черт с тобой. Пару раз обжигаюсь о его внимательный взгляд, но от этого мой голос делается только звонче. Путаюсь в струнах, волнуюсь. Чувствую, как взмокли пальцы и как саднят на них старые мозоли. - Я на тебе, как на войне - а на войне, как на тебе. Но я устал, окончен бой! Беру портвейн, иду домой. Окончен бой, зачах огонь - и не осталось ничего... А мы живем, а нам с тобою повезло назло! Взгляд Лазаря становится удивительно задумчивым. Кажется, песня погружает его в воспоминания и увлекает все дальше, все дальше от нашей кухни, все дальше от моего голоса... - Боль, эта боль, как ее ты не назови... Этот страх, там где страх - места нет любви. Я сказал: успокойся и рот закрой. Вот и все - до свидания, черт с тобой! Лазарь бесшумно встает. Приближается ко мне, аккуратно присаживается рядом на подоконник. И меня пробивают мурашки, когда он несмело, с осторожностью задевает подушечкой большого пальца ноготь моего мизинца. Он все еще в перчатке, но, боже мой, как мне приятно осознавать, что он смелеет и сам начинает ко мне тянуться! Я должен был пропеть припев еще раз - но я не могу! Не могу шевельнуться, чтобы не спугнуть его, не могу и слова сказать. Взволнованно замираю, а Лазарь тем временем осторожно поглаживает мизинец - и быстро отдергивает руку. Чуть встряхивается. Обернувшись на меня, кивает: - Знаю ее. Хорошая песня. - Я же не допел... Но так и не допеваю. Звук ключа рушит нашу хрупкую доверительную обстановку в секунду. Я уже надеялся, что Охапка не придет. Да, вот такой вот маленький злобный я изо всех сил надеялся, что Охапка не придет. От матери он должен был вернуться утром третьего числа, сейчас - семь вечера. Честно? Мне не нравится, как Лазарь ведет себя себя с ним. И не нравится, как он ведет себя со мной в его присутствии. Я словно становлюсь мелким зэком под надзором желающего оторваться охранника, и любое мое действие вдруг становится "не тем", "не таким", "неправильным". Не так ты с ним разговариваешь, не так в себя приводишь после веществ, не так смотришь... А как - так? Он не говорит. Злится, матерится на меня и просит исчезнуть с глаз. Поэтому быстрые визиты Охапки за время проживания у Лазаря меня бесили. Сейчас он вернулся насовсем. - Дядь? Дядь, я вещи оставить... Вещи оставить? С болью смотрю, как Лазарь моментально встает и спешит в прихожую. Мне остается лишь спрыгнуть с подоконника и поспевать за ним. Но останавливаюсь в дверях. Сперва думаю, что Охапка приехал с матерью. Но какая же это мать? По внешности и по прикиду эта девчонка - ровесница Охапки. Сестра? Уж больно на него похожа: такие же черные волосы под каре, шоколадные глаза и небольшой носик с горбинкой. Но разве у Охапки есть сестра? - А, - хмыкает Лазарь при виде нее. Медленно складывает руки на груди и вскидывает голову. - Знакомые все лица. - Мы вещи оставить, - заявляет Охапка с порога. Смотрит сначала на Лазаря, потом на меня. Хмыкает. - И к Анке я пойду. - Ты мне хоть поссать дашь? - Анка закатывает глаза. Сбрасывает короткие замшевые ботиночки. - Два часа не ссамши с тобой как болонка бегала. Возможно, его девушка. И, возможно, вместе они давно. По крайней мере, Лазарь ее знает. По крайней мере, она сразу находит уборную и тут же в ней закрывается. А Лазарь смотрит ей вслед, закуривает. Я же чувствую себя призраком, которого никто не замечает, лишь Анка обежала быстрым любопытным взглядом по пути в туалет. - Я с ней заночую, - заключает Охапка. - Твое дело. - Ага. Завтра можешь не ждать меня, хотя... - Пил? - Пока нет. - Домой на бровях вернешься? - Радуйся, что вообще вернусь! Некогда мне отчитываться, идти надо. Дверь уборной распахивается. Анка вываливается, на ходу подтягивая колготки и поправляя короткую клетчатую юбку. Отчеканивает: - Жрать - я - хочу! И хер куда пойду с тобой, пока не пожру. Дядь Вень, че дома пожрать есть? Этот укурок, - кивает на Охапку, - последний чебурек у меня спиз...л. И ходил, дристал потом по кустам, потому что возмездие на земле существует. Лазарь выпускает колечко дыма и долго молчит. Пожимает плечами: - Да в холодильнике салаты были. - Прошлогодние? Хотя похер. Если салатов много, я и с вами заночую. Я даже невольно улыбаюсь. Опершись на стену, убираю руки в карманы. Анка проходит на кухню, распахивает холодильник и выгребает миску салата. - И его покорми, дядь, - смотрит на Лазаря, но кивает на Охапку. Бахает тарелку об стол. - Он зверюга, когда жрать хочет. Утром в тубзике чуть сиську мне не отгрыз. Аж след от зубов остался! Показать? Лазарь хмыкает. Вращает сигарету в обтянутых перчаткой пальцах. Медленно покачивает головой. Охапка мечется по дому в поисках места, где оставить сумку, и поведения Анки, кажется, совсем не замечает. А вот Анка от души гогочет. Цыкает, ухмыляется и, качнув головой, вздыхает: - Ну сучка ты, Вень. Хер найдешь сучку такую, как ты. Че ты ссышь? Я б с тобой нежной была. А у тебя, как ни спроси, вечно один ответ! Первый раз вижу, как Лазарь хохочет. Искренне так, но как-то устало. Потирает щетину, тянется к железной крышке, чтоб стряхнуть пепел - и негромко хрипит: - Какая ж ты все-таки падла, Ань. - Ради тебя стараюсь, видишь? Ради тебя же все! - она плюхается на стул, пододвигает к себе миску и начинает хрустеть. - Мне очешуеть не встать как нравятся мужики с большими руками. У мужиков с большими руками всегда хер большой - проверено. Ты даже сиськи мне не нащупаешь. И вновь Лазарь смеется. Так надо мной бабушка смеялась. В детстве я рассказывал ей, что своими глазами видел, как разговаривают и шевелятся игрушки - и она смеялась. Точно так, как смеялся и Лазарь. - Разобью я тебе когда-нибудь рожу, - выдыхает Лазарь совсем без злобы. Я сам не замечаю, как пячусь от нее все дальше и дальше, пока не встаю совсем рядом с любимой овчаркой. От Лазаря дурманяще пахнет новым парфюмом (раньше этого запаха не было, я помню точно!). Не таким, как у Игоря, но мне плевать. Я обожаю запах мужского парфюма - именно на ком-то, а не на себе. Анка быстро расправляется с салатом. Запивает его водой. Крутится на стуле. Грязно выругивается и задирает юбку. - Еб, колготки порвала. Кто, бл, стулья с гвоздями наружу делает? Костя! Ко-о-ость, штаны дай. Любые свои, а то дырка растянется, всю жопу себе отморожу. Вытянутое белое пятнышко на обтянутых черными колготками ляжках отвлекает меня от парфюма Лазаря всего на пару секунд. Или не столько пятнышко, сколько легкость Анки, когда с каменной невозмутимостью она начинает стаскивать колготки и швыряет их в угол с холодильником. Не знаю, почему вдруг в этот момент я ощущаю тошнотворный запах малины. Где Охапка только ее откопал? - Где бродить будете? - Лазарь впечатывает сигарету в пепельницу. - Заброшки покорять? - Ну щас! - Анка сдергивает юбку и остается в черном треугольничке белья. - Чтоб меня спидозная игла вместо Костяна поимела? Хер! Ко мне пойдем, косячок забьем. - Знаю я ваши косячки. - Нихера ты, дядь, не знаешь, а потому что не даешь! Нырнул бы разок под пилотку - так и выныривать б не захотел. Кость! Ну где там штаны? Я щас дядьку твоего изнасилую, пока ты телишься. Лазарь фыркает так утомленно, что мне становится жалко его. Настолько, что я смотрю на его руку в перчатке и шумно сглатываю, но он, словно почувствовав мои намерения, убирает ее в карман худи. - Шмотки свои убери, - негромко командует Лазарь. - Ну убери! Че я сразу? - Шмотки убрала, я сказал. Анка с хитрой улыбкой чуть оттягивает резинку своего белья и с щелчком отпускает. Взмахивает черными змеями волос, тычет в Лазаря тонким пальчиком и серьезно обещает: - Я тебя завалю. Я тебя, сука, когда-нибудь завалю, я тебя сломаю. И загоню под свой каблучок, - цокает пяткой о пол. - Пошла нахер. Так просто, так холодно и безо всяких особых эмоций. У него ведь действительно не было к ней никаких эмоций - ни ненависти, ни раздражения. Он принимал ее так же смиренно, как принимал любую выходку Охапки. Даже если эта выходка сально подкатывала и открыто пялилась тебе между ног - но это была выходка Охапки! А выходки Охапки рассмотрению не подлежали и должны были приниматься в этом доме как данность. Фыркнув, она устало подбирает брошенные вещи. - Ненавижу тебя, - признается Анка, сладко потянувшись. - Очешуеть как хочу, но ненавижу. - Костя на твоей совести, - Лазарь больше не улыбается. - Отымею, как сучару, если пацана похеришь. Больно и неаккуратно отымею, Ань. - Ты подарил мне смысл жизни, ты научил меня летать. Если ты и лапки свои огромные в ход пустишь, то я душу тебе продам. А ты че стоишь тут? - я уже поверил, что меня реально никто в этой комнате не видит, пока Анка не обращается вдруг ко мне. - Ты кто вообще? Я думала, доставщик-разносчик какой или хер тебя знает, а ты стоишь и не сваливаешь. Сжимаюсь. Незаметно отступаю к стене и выдыхаю: - Данила. - Костин кореш? Новенький? - ее глаза загораются. Она бросает быстрый взгляд на мои ладони. Пока я подбираю слова - в комнату входит Охапка со старыми трениками и без слов кидает их Анке. Он не мог не слышать слов своей девушки Лазарю, но безупречно их игнорировал! - Кость, это кто? - Анка вздыбливает перышки любопытной горлицей. - Это кент твой? Давай его с собой возьмем! - Он не захочет, - Охапка нервно смеется. Усаживается перед Анкой на колени, помогает ей надеть треники. - Я его мнения не спрашивала, б...ть! Он мне нужен! Погнали с нами, Дань? Будет весело! Костя косячком угостит... да ведь, Кость? Я тоже порадую чем смогу! - Мы к Анке на хату типа, - вздыхает Охапка вымученно, взглянув на меня. - С нами пойдешь? В натуре бы проветрился, а то сидишь тут сычом. - Я не хочу у вас ночевать, - быстро протестую. - Да никто тебя не заставляет. Посидишь с нами да к дядьке вернешься, а то она будет мне щас душу вынимать. Наблюдаю, как Анка, матерясь, путается в трениках. Что-то кричит Лазарю, а я тем временем шепотом спрашиваю у Охапки: - Это че, подружка твоя? - Ну, типа, - самодовольная ухмылка. - Приглянулась? Можешь попользовать. Пошли реально с нами, а? Погнали! Я и косячком, и Анкой поделюсь. - Тебя вообще не смущает ничего? - А почему должно че-то смущать? - со швырканьем утирает нос. - У нас эти... свободные типа отношения. Она ж нимфоманка, и катит ко всему, что яйца имеет. - А тебе она зачем? - Это, знаешь, как в анекдоте. Мужику говорят: "Вы знаете, что за вашей женой очередь стоит? Разведитесь!". А мужик: "Ну щас! Чтоб мне потом тоже в очередь вставать?". - Смешно. И про ориентацию Лазаря она не в курсе? - Не-а. Весело смотреть, как он ее постоянно отшивает! Пойдем, Дань? Она без согласия никогда не залезет. Ну пошли! Че ты у дядьки на шее сидишь? Он один жить привык, а так за тобой ходить должен. Тебе мужика не жалко? - А тебе его типа жалко, да? Чего на самом деле ты от меня хочешь? - Э! Я тебе хоть раз врал? Человек, который говорит правду, никогда в жизни не скажет фразу "я тебе хоть раз врал?". Уже не помню, где я это слышал и насколько достоверен был источник, но знание это меня еще ни разу не подводило. Зачем мне туда идти? Мне уютно с Лазарем и совершенно неохота лезть в компашку Охапки и, тем более, этой развязной Анки. Но Лазарь... Смотрю на него в надежде выцепить взгляд. Не выходит. Но Лазарь от меня уже порядком устал. И говорить об этом не стеснялся. Уйти я никуда не могу, пока не вернулась мать, но хотя бы вечер одиночества я обеспечить ему в состоянии. Одиночество ему привычно, но он вынужден постоянно опекать меня. А еще я все никак не мог расстаться с надеждой помирить Охапку и Лазаря. Может, хотя бы обдолбанный, принявший меня в свою компашку как полноценного друга, он меня послушает и воспримет всерьез мои слова? Но самая главная причина, которую я боялся открыть даже себе: хотел отвлечься. Отвлечься от постоянных мыслей об Игоре и постоянных просмотров нашего мертвого чата. От постоянных слез и постоянных разговоров с Лазарем о нем, который слышал имя Игоря уже чаще, чем свое собственное. Отвлечься наркотой и компашкой торчков, но отвлечься. Иначе я утону в болоте своей болезни окончательно. - Только недолго, - вздыхаю. И Охапка вопит: - Анк, он согласился! Забирай своего ненаглядного! Лазарь поворачивается и странно на меня смотрит. А Анка в два прыжка оказывается рядом со мной и привлекает за талию - но я ее мгновенно отталкиваю, а тело пробивает судорогой. Боже... только не за талию! Женские руки на талии... малиновый пирог, лампа... "Скоро выключим, Дань". - Ну хоть ты не ломайся! - кривится Анка. - Девственник, что ли? Тебе сколько лет хоть? - закидывает руку мне на плечо. Отворачиваюсь, жмурюсь и пытаюсь вжаться в стену. У нее реально малиновые духи, или меня возвращает в ту яркую пьяную гостиную с концертом по телевизору? "Ты умеешь танцевать вальс, Дань?". - Не трогай его, - устало хрипит Лазарь. - А то че? - свирепеет Анка и вешается мне на шею. Кислород словно вмиг перекрывают. - Я тебя трогаю, не пойму? - Отошла от пацана, я сказал. - Да чтоб ты... - Пшла от него! Щас же! Странно, что от тона Лазаря пугаюсь я, но не Анка. Правда, этот тон дает мне сил оттолкнуть ее, отвернуться и попытаться выкашлять в кулак малиновые запахи. И даже поблагодарить ведь не могу - стыдно... - Полечись, псих, - ощетинивается Анка. Встряхивается, как мокрая ворона. Идет в коридор, намеренно задев Лазаря бедром. - Дань, не мни яйца, погнали уже! Мы одеваемся. Одеваемся, Кость! Вздыхаю. Подтягиваю сползшие штаны до талии , потуже завязываю пояс. Не могу смотреть на Лазаря, который молча убирает тарелку от салата в раковину - разглядываю лишь дешевый линолеум. - Вы же не против, что я с ними проветрюсь? - шепчу. - Мне все равно. - Извините, что... - почему-то за поведение Анки стыдно мне, и стыдно так, будто это именно я сально намекал ему на постель и рассуждал о размере его рук. - То есть... спасибо. Спасибо, что заступились. - Странно, что после травмы с теткой ты повелся на песни этой шалашовки, - льет средство на губку. - Я не велся. Просто... я вам наверняка уже надоел, а так вы хоть немного один дома побудете, отдохнете от меня. - Ты мне не надоел. Рассматриваю уже не линолеум, а собственные черные носки. Лазарь вздыхает: - За Костей... - Присмотрю, обещаю! - Иди. И я иду. И как-то не мелькает даже в моей голове вопроса: всем ли так легко попасть в компашку Охапки или он по непонятным причинам дал такую привилегию только мне? Дорогу к дому Анки я не запомнил. Да и вообще мало что запомнил из нашего приключения. Анка всю дорогу трещала без умолку и плела мне истории о том, что ей как-то довелось охмурить самого Евгения Миронова - после этого заявления я понял, что, хоть она и всеядна, вкус у нее все-таки есть. Помню, как столкнулся с ее родителями, но они не сказали нам ни слова. А Анка - не стеснялась при них рассуждать о мужиках и о том, как она жаждет забить косяк. Я заметил, с какой симпатией смотрел на родителей Охапка, особенно когда на вопрос Анки "Можно взять ваши гондоны?" ее отец ответил: "Конечно, можно". Помню ее комнату, облепленную плакатами с голыми желтоволосыми блондинками. Духу признаться в фобии мне не хватило, и я просто надеялся, что наркотики хоть немного приглушат вспыхнувший приступ. Анке оказалось двадцать, но разгульный образ она ведет с тринадцати. По ее словам, родители никогда ничего ей не запрещали, и все увлечения ей понемногу начали надоедать, хотелось большего. Вседозволенность ее душила, но зато Анка ни о чем не жалела и радовалась, что уже прожила красочную жизнь, и на старости лет ей будет, что вспомнить. А вот будет ли, что вспомнить мне? Первую несчастную любовь? Мой шестнадцатый день рождения? Или еще не поздно начать яркую жизнь - такую, как у Анки? Она ведь счастлива. Я вижу, как она счастлива. Как бесшабашна и абсолютно не стеснительна. Я не могу самостоятельно забыть Игоря - так, может, наркотики мне в этом помогут? Косяка мне хватило два вдоха - а потом я начал задыхаться, заходиться судорогой и пялиться в потолок. Нет, это не теткина трава, это что-то покрепче. На третий вдох - пробило на истерический смех. Мы смеялись втроем, мы были одним хохочущим организмом! Швыряли друг в друга подушки, плевались в окно на прохожих, а потом забрались на крышу и скакали на ней, как припадочные! Мне в жизни никогда не было так весело, и я собственными глазами смотрел на желтые фонари, на луну, на фары, на желтых блондинок - и больше совсем не боялся этого цвета! Анка танцевала стриптиз на столе. Охапка кружился вокруг нее и пускал слюни, а я ржал: до того это было смешно! Попутно писал Игорю, как же мне на него наплевать, и мне серьезно было плевать! Я наконец-то счастлив, я обрел настоящих друзей, а Игорь пусть живет как хочет - нет его больше в моей жизни! Видимо, мне было настолько хорошо, что я попросил Охапку попробовать. Уже не косяк попробовать, а попробовать: как это, по вене? Я не хочу расставаться с этим сладким чувством безразмерного счастья! Больше всего на свете я боюсь вернуться опять в серую реальность, в игнорирующего Игоря и в обилие желтого цвета, от которого я постоянно хнычу. Хватит! Я устал хныкать! Я не сопля какая-то, чтоб постоянно ныть! - Ну ща, я дозу только отмерю... Тебе много не надо, тебе чуть-чуть, несколько миллиграммов. Помню, как психовал тогда, чтобы он не жалел: ну что я могу почувствовать от пары миллиграммов?! - Да не жалею я, мне ее... все равно кореша каждый раз подгоняют, и Анке тоже... Работаем с ними, вот и платят, ага. Давай руку... Совмещать с непривычки и косяк, и шприц было очень большой ошибкой. Хотя бы потому, что ничего после сверкнувшего в дрожащей руке Охапки шприца я не помню. Я не помню, как добираюсь домой. Я не помню, в какой момент ушла Анка. Я не помню, пешком ли мы двигались или кто-то нас довез. Вообще ничего не помню. Все как в тумане, колени дрожат, а я ползу вдоль стеночки и в любую секунду рискую замарать пол. Вот уже перед глазами зеркало - то, из коридора Лазаря. А в зеркале - чудовище с липкими от рвоты волосами, черными дырами зрачков и заостренным окровавленным носом. Кажется, я шлепнулся где-то по дороге и разбил его. Я помню, что Охапка был более-менее в рассудке. По крайней мере, именно он и довел меня до дома, а потом... куда делся? Ушел опять к Анке? Или просто исчез в другой комнате? В какой-то момент меня начинает рвать, я не успеваю даже добежать до туалета - да и физически не мог бы. Пачкаю пол, пачкаю свою футболку и спортивные штаны. Сил стоять уже нет, поэтому я просто опускаюсь на пол. В какой-то момент понимаю, что валяюсь в ногах Лазаря. Я что-то кричу ему, в чем-то убеждаю. Но кричал и убеждал я, кажется, мысленно, потому что Лазарь не ответил мне ни слова. А ответил ли он бы мне, если б я произнес все вслух? - Вот такое вот шапито, - со смешком протягиваю я, прежде чем опять скривиться в приступе тошноты. Что такое шапито? Какой-то цирк? Помню, как бабушка все время говорила: "Ну это цирк шапито какой-то!". Почему у меня сейчас вылетает именно это слово? Закашливаюсь вдруг хлынувшим в рот потом воды. Я хотел пить, но разве у меня были силы добраться до крана? Да и я вроде как... ладонями ощущаю ворс паласа. Значит, сижу на полу? А вода откуда? - Я попил... не надо, - фыркнув, отворачиваюсь. Сплевываю, утираю губы и отключаюсь. В себя прихожу уже в чистой кровати Охапки. Точно помню заляпанную рвотой футболку, но сейчас на мне широкая тельняшка Лазаря и старые, но чистые треники. Да и волосы больше не склеенные. Влажные - но не склеенные. И сколько прошло времени? Я даже не понимаю... сейчас утро? Вечер? Ночь? Середина дня? Окно плотно завешено, из зала - никаких звуков. Внутри - жгучая пустота, от которой хочется реветь зверем и рвать кожу на собственном лице. Снова реальность, снова тупая боль, снова слезы. Снова вернулся. И Игорь так и не ответил. Не ответил. А я хмурого по венке пустил из-за него. И руки мелко трясутся у меня сейчас из-за него, запястье в синяках, разбитый нос, тошнота... Слабак. Так и продолжишь по нему убиваться? Будешь торчать из-за него, сторчишься, а ему и слова не скажешь? - Ну где ты там? - хриплю ему в голосовое сообщение. Это реально мой голос? Как у Джигурды, блин. - Хорошо тебе? Кайфуешь там, да? Ну молодец, я тебя поздравляю! Умница! Ослабший палец опускается, и сообщение вылетает в чат. А я - падаю на подушку, и голова тут же взрывается от боли. - Что у тебя там нового? - не сдаюсь и снова зажимаю ему новое сообщение. - Вот я, например, впервые дурь попробовал. Это из тех, что по венке пускают - сильная вещь. Только так херово потом, и рука вся в синяках... но это Охапка виноват. Он сам обдолбан был в сопли, а еще мне пытался дозы выверить и в вену попасть. Шмыгаю. Поудобнее устраиваюсь на подушке. - Помнишь зэка, который восемь лет за убийство парня отсидел? Я с ним живу. От тетки ушел - сразу, как она по пьяни со мной переспала. Приступы? Бывают, но под кайфом ощущаются меньше, конечно. Думаю сменить курс лечения. Чуть не падаю с кровати. Скребу шею, которая по непонятным причинам болит. И в очередном голосовом срываюсь: - Да пошел ты нахер! Нахер иди, слышишь?! Сука ты лицемерная ! Чтоб ты сгнил, падла вонючая! Ненавижу тебя, не-на-ви-жу те-бя! Ненавижу! Тебя! Меня колотит. Так колотит, что хочется биться о пол головой до тех пор, пока я вообще ничего не перестану чувствовать. И взять желтый фломастер хочется, и исчеркать им все листы, а потом смотреть на них; смотреть, пока кровь не польется из глаз, а рвота не вырвется гидрантом! До костей хочется себя прожечь, душить и бить, бить самого себя за слабость тяжелой железной палкой, долбить телефон до последнего, бить его о свою грудь и жрать осколки! Хочу искрошить себе все зубы и размозжить свое лицо в фарш! Сука! Сука, как я ненавижу тебя! - А ты знаешь, что, если бы написал мне тогда, в мой день рождения, ничего бы не случилось?! Я берег себя для тебя, ты слышишь?! Для тебя! А ты трахался со своим носатым, пока тетя делала со мной такие вещи! Хоть бы ты в петлю залез, мне хоть на душе легче станет! Если не любишь меня, то лучше сдохни! Никогда ты не любил меня по-настоящему, а я... - размазываю сопли по лицу, - до сих пор... тебя... - всхлипываю. - Прости, Игорь. Прости меня, господи, я же... Я же просто волнуюсь за тебя, мне так без тебя плохо... Прости, что я одно сплошное разочарование... Я так тебя люблю, я люблю, я... - Что ты делаешь? Не хочу я сейчас видеть Лазаря. Господи, меньше всего я хочу сейчас видеть Лазаря! Пусть уйдет отсюда, это моя комната, это мой с Игорем разговор! Ну и что, что я ору на весь дом?! Это не его собачье дело! Включаю запись видео, чтобы эта сука видела каждый мой синяк, каждый мой порез, разбитый нос и царапины. Пусть, тварь, винит себя! Пускай зайдет однажды в чат и вскроется оттого, что довел меня до такого состояния! - Смотри, - сиплю загробным голосом и вожу телефоном вдоль своего тела, как сканером. - Вот эти синяки видишь? А кровь? Ты видишь эту кровь? А эти... - Что ты, б...ть, делаешь?! - Лазарь вырывает телефон и швыряет в сторону. Мобильный чудом проскальзывает по кровати, миновав падение. Впечатываю кулак в стену и оскаливаюсь бешеным зверенышем: - Вы еще будете указывать, как мне общаться с ним?! Я шлю ему, че хочу, ясно?! Вам ясно?! Свалите нахер из этой комнаты! Меня колотит, я падаю на кровать в бешеных рыданиях, а взгляд Лазаря тем временем мрачнеет. В глубине глаз мелькает даже что-то, похожее на далекое узнавание, воспоминание... Правда, тогда, в припадке, я этого узнавания не увидел. Поэтому продолжил реветь: - И со своим телом я буду делать, что хочу! Хочу - башкой о пол буду биться! Хочу - вскроюсь! Это не ваше собачье дело! Лицо Лазаря остается каменным. И взгляд почти не меняется. Лишь ладони с толстыми венами медленно сжимаются в кулаки. А я не замечаю тогда и этого. Растягиваю тельняшку на своем теле. Пытаюсь подняться и вновь падаю неуклюжим колобком, а затем - мяукаю: - Прости меня, Лазь... Прости, я не хотел на тебя сорваться. Ты мне под руку горячую просто попал, - швыркаю. - Не злись на меня... Не знаю, что такого я ему сказал. Не знаю, что он увидел в моих глазах. Но узнавание в янтарях промелькнуло настолько сильное, что Лазарь аж отшатнулся, зажмурился, отвернулся и с болью впечатал кулаки в закрытые веки, чтобы выжечь увиденный образ. Вижу, как напрягается каждая его вена и какое звериное, хрипящее дыхание от него доносится. Но ему больно! Собаке, которая жмется к земле, легонько дрожит, напрягает все мышцы и рычаще дышит, всегда адски больно! Я боюсь даже шелохнуться. Застываю и проглатываю все слова, которые собирался сказать. Очень скоро Лазарь отводит ладони от глаз. Шумно выдыхает. И спокойно, мучительно просит: - Уходи. Распахиваю глаза. Сжимаюсь, сливаюсь спиной со стеной, отчаянно мотаю головой и шепчу: - Нет... Нет, только не на улицу... - Пошел вон, я сказал. - Лазарь! - встаю на кровать коленями и выпрямляюсь. - Пожалуйста... не надо... - Сейчас же. Встал и вышел. От отчаяния совсем не соображаю и ослабшей рукой пытаюсь ухватиться за него, но он мгновенно ощетинивается и рявкает, чтоб я не смел к нему даже прикасаться. До последнего надеюсь, что он просто вспылил. И чем медленнее я буду собираться, тем больше дам ему времени передумать - но напрасно. Ему незачем больше меня держать и обо мне заботиться. Ведь только на улице, только на лавочке какого-то подъезда, давясь слезами от приступа, я понимал, почему он так поступил. Почему, посмотрев в мой остекленевший, неживой взгляд, он отвернулся. Понимал. И совсем его не осуждал.