Зависть

— Пойду зайду в уборную. — с этими словами, переведя взгляд с наручных часов на меня, Зоя поднялась. — Да, хорошо. — я уныло подумала, что наши полчаса катастрофически истекают. Оставалось минут десять, может, двенадцать. Зоя ушла, а я сидела в ступоре. Сейчас она вернется и можно говорить «Пока, приятно было посидеть». Когда мы увидимся еще? Через неделю, месяц? Да, мы будем списываться, но разве буквы заменят живой контакт? Легкий гул раздавался по зале, отчего-то рождающий чувство нестерпимого одиночества — чуждый и равнодушный. Мне вдруг подумалось, что в уборной, должно быть, намного тише. Сейчас только ранний вечер, в заведении в целом не так много народа, а там тем более. Или — никого. Кроме одной женщины. Во мне словно что-то щелкнуло. Я встала и устремилась в след Зое. Во мне все дрожало, я не могла утерпеть и дождаться, когда снова ее увижу и едва сдерживала себя, чтобы не пуститься в бег. Наконец — дверь с понятной эмблемой. Окинув взглядом неизвестный антураж, а заодно переведя дух, толкаю и шагаю внутрь. Когда я попадаю в помещение с рядами раковин, озираюсь. Кто-то сзади цепляет мою руку и тянет на себя. Я понимаю, что это Зоя (так может касаться только она), и меня охватывает бешеное волнение до ощущения полного ветра в голове. Наверное, это называется сорвало крышу. С треском и начисто. Стук в висках, бесконечный шум в ушах. — Я заждалась. — каким-то образом я слышу, что Зоя говорит. Ее дыхание на моей шее ощущается настолько жарким, что почти кипяточным. Я не соображаю, в какой момент мы оказываемся лицом к лицу. Я чувствую ее везде, повсюду, ее жар обволакивает меня, хотя она всего лишь держит меня за талию, и наши животы слегка соприкасаются сквозь ткани. Я тону, я наглухо утопаю в ее жаре. Зоя разглядывает меня бегло, урывисто, душно. Стремительно сокращается расстояние между нашими лицами, и ее губы прилегают к моим. Ее поцелуй жадный, сильный, почти звериный, и при этом настолько приятный, что разом из головы улетучиваются мысли, а я словно через пелену слышу свой легкий стон, и ее — хотя негромкий, но при этом такой животный, могучий, лишающий воли. Эта женщина просто невероятным образом передает свое наслаждение. Я забываю дышать, вслушиваясь в это утробное звуковое удовольствие и я молюсь, чтобы оно продолжилось. Я молюсь слышать ее, сама не замечая, с каким невменяемым старанием ласкаю ее языком. — Какие же у тебя сладкие губки. — через минуту бормочет Зоя, держа в ладонях мое лицо. Опять ее уменьшительно-ласкательные; я думаю, у меня все же губы: губками в раковине посуду моют. — Мне невыносимо нравится твой маленький рот. — она касается кончиками пальцев по краям моих губ, словно ощупывает, словно пытается оставить в своей тактильной памяти и унести с собой. — Он просто невероятный… — пауза. — Так разве бывает?… — задумчиво произносит Зоя. — Ну, формы губ бывают разные. — хрипловато пытаюсь оправдаться. — Я бы не сказала, что у меня какая-то слишком особенная… — Он особенный, точно. Но я не об этом, солнышко. Она говорит со мной, как будто я — тупая ученица, растекающаяся от ее гениальности. Но она даже не работает учительницей (и уж тем более не добилась всего сама; не прям-таки сама-сама и всего-всего). На пару с Нелли мы всегда посмеивались над такими сюсюкающими (и думающими о себе не понятно что) персонами. Меня трясет: ну вот как можно так божественно целоваться, и быть такой. Ну вот ТАКОЙ. И все же, независимо от «губок» (а особо сладкие, которые в меду или сахаре, выкидывают либо пытаются отмыть-выполоскать) и снисходительного тона, я трепетно смотрела на нее. Я просто в каком-то дурмане и наваждении, когда рядом с ней. — А про что? — мягко касаюсь губами ее щеки. И заодно делаю то, что ей так нравится видеть. Какого черта я это делаю? Но мои собственные руки уже как-то сами расправляются с моей же ширинкой. Вероятно, ее случайно брошенная в начале фраза о потреблении кофе: «люди ко всему привыкают» — это была не просто фраза, а прямая угроза. — Ты меня с ума сводишь. — Зою лихорадит, у нее блуждающий потемненный взор (надеюсь, у нее сумерки и затмение); она понимает, что я делаю. Ее дыхание сбивчиво, а голос тихий сдавленный. — Уже два года. — Не правда. Всего лишь полтора. — я покорно жду, но она не торопится, хотя видно, как ей душно. — Я потеряла из-за тебя покой. Я заказываю еду, но не хочу есть. Я ложусь спать, но я ворочаюсь часами. Все что меня волнует целыми днями: где ты и что делаешь. — она наконец совершает то, чего я так ждала, и я невольно прикрываю глаза со смешанным ощущением некоторой боли и сильного блаженства. — Такая тугенькая, узенькая. И видно, что в самом деле скучала. — выдыхает Зоя озабоченно (отчего-то меня это жутко возбуждает; даже с уменьшительно-ласкательными). Но пока я пытаюсь понять, где именно и как видно, Зоя возвращается к предыдущему: — Все что меня волнует целыми днями — чтобы не затерроризировать тебя своими смс, я такая собственница... Все о чем я думаю — как прижаться к тебе. Мне даже не нужен секс! — прозвучало внезапно и просто убийственно: по крайней мере для меня. — Я от тебя чудовищно заведенная, и мне даже не нужен секс. — Но мне давно уже восемнадцать! — мой голос предательски дрожит. Первые полгода, когда мы начали наши встречи, я могла понять, почему она пытается отгородиться, сдерживаться. Или… люди ко всему привыкают? Она привыкла к этому поведению? — Два года — разве так бывает?… — словно читает мои мысли, но говорит о своем. — Иногда ты очень холодна, и как будто делаешь все, чтобы оттолкнуть меня. — сквозь зубы выражаю я давнишнюю внутреннюю обиду. Наверное, в подтверждение обиженности я робко начинаю то, о чем посоветовала мне подруга. Зоя конечно замечает, она точно замечает (когда я приоткрываю на несколько секунд глаза, я вижу, как расширяются ее зрачки — это невероятное зрелище), но она отвечает на поставленный вопрос: — Потому что я злюсь. Бесконечно злюсь на твоего Макса. — цедит Зоя, и я как будто кожей чувствую ее гнев. — Это не нормально. Когда ты уже выберешь? — она имела в виду: ее? Когда я уже выберу ее? Как бы мне не было пьяно-блаженно, я распахнула глаза. — Я ненавижу твоего Макса. Ненавижу твою Неллу. — прозвучало как о заразе; сальманелле какой-нибудь. Столь ужасной, что от меня самой стоило держаться подальше. Так это звучало. — Прекрати это, перестань двигаться! — вдруг резкое, командное; прозвучало — как ударило. Я замерла. И в это время до меня доходило, чего она хотела добиться: хотела мучить меня, оставляя без движений, это был ее план. Я даже думала, она знала про некоторые болевые аспекты, и хотя она всегда делала вид, что не подозревает об этом и что она как бы старается нежно (но она при том же как бы взрослая и не должна считать пальцы, она типа обычное количество использует, как для других), и что ей как бы важно, чтобы аккуратно, не слишком глубоко (не порвать то, что у меня еще водилось), но ей больше нравилось, когда я молчу о том, что мне что-то больно. Да она просто кайф от этого ловила. Меня захватила ярость и бешенство от этой мысли. А ведь со временем я даже подстроилась (ничего другого как будто не оставалось), и я уверила себя, что именно так и должно быть. Как ни удивительно, но вскоре мое тело начало воспринимать боль как неотъемлемую компоненту блаженства, и даже хуже — как его само. А когда я была в одиночестве настолько отчаянном (и с ее смс в своей голове), что доводила себя до кульминации под струями душа, мне как будто чего-то не хватало, в чем не испытывала потребности раньше, до Зои. Конечно, мне не хватало собственно ее (как человека из плоти и крови — и всего, что с этим может предусматриваться), но так же мне не хватало вот чего — боли. Я теперь с ужасом и яростью думала об этом. — Может, мне еще дышать перестать? — злоба уже забирает меня целиком. — Так это что, принцип такой, держать меня в голоде, пока не уйду от Макса? — про Макса я даже не могу допустить в перспективе. Почему она ставит неисполнимые ультиматумы? Почему мы не можем просто иметь секс? Ведь я все для нее делаю и делаю возможными эти встречи (благодаря все тому же Максу). — Почему я слышу об этом только сейчас?! — Ты и раньше слышала, но видимо, не слышала. Я всегда говорила об этом. — Я никогда не уйду от Макса! — зарычала я. Ведь об этом я тоже всегда говорила. — Никогда? Вот, значит, как? -ее слова разнились с действиями. Надо сказать, как ни странно, испытываемая злоба отнюдь не перекрывала мое желание, но в какой-то момент я в пылу сдвинулась с места, а Зоя не позволила большего, как будто я впрямь собиралась сбежать. Теперь она меня как-то крепко держала изнутри, создав рычаг (я ощутила себя крайне необычно, загадочно, что ли куклой; где-нибудь на конвейере в процессе изготовления), а дополнительно женщина фиксировала рукой на пояснице. У меня было очень острое впечатление, нарастающее, чем больше я думала об этом, а в теле разливалась покалывающая ноющая сладость. Мне кажется, я была на грани, чтобы кончить. — Никогда, выходит? Тогда ничего не будет. — я смотрела словно в прострации, как медленно двигаются ее губы, произнося это. Ее взгляд был не мигающим. — Ты хорошо расслышала? На этот раз?